Square One

Хизаши ловит Шоту прежде, чем тот успевает ускользнуть после того, как трое выводят их из импровизированной штаб-квартиры. Планируется, что они снова соберутся на базе через неделю, чтобы доработать план капитального рейда и отчитаться перед Немури. На протяжении всего совещания, которое проводил Мидория, Хизаши сопротивлялся желанию противостоять Шоте, хотя бы для того, чтобы он не ‘отпугнул их’, чего хотел избежать Незу. Однако теперь встреча закончена, близится полночь, и Хизаши не планирует позволить Шоте ускользнуть. Пока нет. Нет, пока у Хизаши не будет ответов, некоторых реальных ответов. Он достаточно верит в их историю о том, что они путешественники во времени, что довольно сложно не верить, когда и Цукаучи, и Незу тоже им поверили. Это, однако, не оправдывает тот факт, что Шота бросил его. Оставили его страдать от мыслей о его смерти или пытках без надежных зацепок, чтобы найти его, потому что любая зацепка, которую они получили, была фальшивкой. — Нам нужно поговорить. — говорит Хизаши прямо перед тем, как схватить Шоту за руку и оттащить его от группы. Шота оказывает небольшое сопротивление. Хизаши пытается игнорировать то, как плечи его Лунного Света опускаются в знак поражения. Они спускаются по улице и сворачивают за угол в переулок, чтобы иметь возможность хоть как-то уединиться. Он не хочет никого впутывать в их семейные проблемы, пока сам не узнает, можно ли решить эти проблемы или нет. — Хизаши- — Нет. — перебивает Хизаши, когда Шота пытается заговорить. — Нет. Сначала ты встанешь здесь и выслушаешь, что я должен сказать. Шота долгое время не отвечает, прежде чем он тихо, почти слишком тихо, чтобы его услышали слуховые аппараты Хизаши, отвечает: “Хорошо”. Хизаши требуется секунда, чтобы собраться с мыслями и обуздать переполняющие его гнев, замешательство, предательство и тоску, которые угрожают поглотить его. Хизаши всегда знал, что однажды один из них может не вернуться домой. Что однажды разразится кровавая битва, от которой они не смогут уйти, и он смирился с этим много лет назад. Он понимает, что их работа, их карьеры не самые безопасные. Он понял это в тот день, когда они потеряли Оборо. Хизаши смирился с тем, что однажды либо он оставит Шоту в покое, либо сам останется один в этом мире. Однако умереть на работе и целенаправленно сбежать, в значительной степени инсценировав собственную смерть - это две совершенно разные вещи. После исчезновения Шоты Хизаши, казалось, не мог функционировать. Он почти не ел, почти не спал, почти даже не двигался . И часть его знала, что это несправедливо - по отношению к Немури, Незу или всем, кто дорог Хизаши, - позволить себе гнить в своем горе, но он не мог заставить себя переживать. Он заблудился, месяцами шарил в темноте в поисках выключателя, который никогда бы - никогда не смог - найти. Так что же он должен был чувствовать, когда спустя столько времени обнаружил, что фонарик находится прямо у него под рукой? Он не наивен; он знает, что Инко, мать Мидории, которая страдала так же, как и он, была единственной причиной, по которой ему удавалось держать себя в руках последние несколько месяцев. Она держала лампу в темноте. Единственный маяк надежды, насколько хватало глаз. Он задается вопросом, знают ли об этом Шота и дети. Знают ли они, что мать Инко воспитывала Хизаши, Немури, Цукаучи и Незу, пока они не начали лучше заботиться о себе? Знают ли они, что Инко получила полный пропуск в UA, просто чтобы она могла быть уверена, что они вчетвером поели, поспали и выпили немного воды? Знают ли они, что она практически поселилась в общежитии учителей, наполнив его ароматом свежей выпечки и не давая каждому сотруднику UA утонуть в собственном горе и ненависти к себе? Что Инко - единственная причина, единственная, по которой Хизаши все еще жив ? Знают ли они, что Хизаши, цепляясь за воспоминания о том, что он потерял, заглянул за край и испытал искушение упасть? Ответ был предельно ясен: нет, они этого не делают. Если бы они это сделали, возможно, им не потребовалось бы шести месяцев, чтобы попросить о помощи. — Почему ты не взял меня с собой? — Хизаши наконец удается пробормотать, голос срывается, когда он говорит. Его горло горит, когда его причуда пытается активироваться без разрешения. Несмотря на то, что Хизаши говорит почти шепотом, слова, кажется, отдаются эхом, отражаясь от стен переулка и отдаваясь в его сломанных ушах. Шота тяжело сглатывает, горло подпрыгивает достаточно явно, чтобы взгляд Хизаши уловил это движение. Взгляд Хизаши перемещается в сторону, останавливаясь на французской косе Шоты, которая свисает ему на шею. Это так странно замечать в темноте переулка. Волосы Шоты аккуратно подстрижены, без секущихся концов, и о них хорошо заботятся. Вымыты с кондиционером, учитывая легкий блеск обычно жестких прядей. Хизаши не может сосчитать двумя руками, сколько раз он сетовал на плохой уход за волосами своего мужа. Он всегда подкупал Шоту, чтобы тот разрешал Хизаши обрабатывать волосы даже самым дешевым кондиционером, чтобы сделать локоны более гладкими и блестящими. Они вступили в сотни наполовину поверхностных споров о том, что Шота завязывает волосы для патрулирования, чтобы это не выдало его в драке. Шота раньше ненавидел, презирал завязывать или заплетать волосы. Всегда говорил, что от этого “у него разболелась голова” и “какой смысл, когда он сражается в темноте, где никто не может толком разглядеть, как поднимаются его волосы?” — Изуку уже говорил тебе, мы не могли ... — Меня не волнует , что сказал ”Изуку", —выдавливает Хизаши сквозь стиснутые зубы. — Если бы ты только сказал мне... — Ты бы чего? Присоединился к нам? Бросил свое радиошоу, Немури, своих студентов только для того, чтобы присоединиться к делу, о котором ты абсолютно ничего не знаешь? — Голос Шоты почти холоден, когда он произносит это, но Хизаши слишком хорошо знает своего мужа. Он может не узнать своего Шута в этих затравленных черных глазах, но он знает своего мужа и слышит сердечную боль в его голосе. — Да, — Говорит Хизаши. — Ради тебя, я бы сделал что угодно, поехал куда угодно. Я мог бы помочь, но ты даже не потрудился рассмотреть ... — Ты не понимаешь... — Тогда объясни... — Ты умер! — Шота кричит, заставляя Хизаши замолчать абсолютной болью в его голосе Лунного Света. Он не слышал такой боли с тех пор, ну, никогда. Даже с Оборо голос Шоты никогда не звучал так, и смерть Оборо сломала Шоту. Когда Шота заговаривает снова, его голос звучит мягко. — Ты умер. И у меня не было возможности остановить это. Немури умерла ещё до начала войны, и у меня не было возможности это исправить. Я потерял... — Шота задыхается от своих слов, прежде чем переводит дыхание и продолжает. — Я потерял почти каждого человека, который мне когда-либо был дорог. Нас осталось всего одиннадцать человек, двенадцать вместе с гражданским, когда Тоши, Изуку и я совершили Прыжок. Я не мог - не стал бы- рисковать потерять тебя снова, Солнышко. Признания достаточно, чтобы заставить Хизаши отшатнуться, как от удара. Они на мгновение замолкают, пока Хизаши пытается осмыслить слова Шоты. Он искренне не может представить, через что пришлось пройти Шоте до "прыжка". Его сердце болит за Шоту и детей, за ужасы, которые они видели, за войну, которая была такой ужасной , что они вернулись вовремя, чтобы все исправить. Он не может представить, что пройдет через всё это, но он также не может представить мир, в котором он добровольно бросил бы Шоту, заставил бы его думать, что Хизаши мертв, и все это находясь в двух шагах от него. Неужели это так неправильно, что он хочет, чтобы Шота немного больше верил в него? Неужели это так неправильно, что он хотел быть рядом со своим мужем, при жизни или смерти, когда тот участвовал в крестовом походе из трех человек? Неправ ли Хизаши, обвиняя Шоту, когда Шота страдал неопределенное количество лет, теряя людей каждый раз, когда поворачивал голову? Тем не менее, когда на губах Хизаши появляется хмурая гримаса, он не может заставить себя чувствовать что-либо в этот момент, кроме ярости и предательства. — И ты думаешь, что для меня было нормально потерять тебя вместо этого? — Ты меня не потерял, я рядом. — Но тебя не было. — настаивает Хизаши. — Тебя не было прямо здесь, ты был мертв . Ты был мертв, а у меня даже не было тела , чтобы похоронить. Плечи Шоты дрожат, но он не издает ни звука, не отвечает. Итак, Хизаши продолжает. — Я думаю, худшей частью всего этого был тот факт, что ты был со мной в одной комнате, дважды, разговаривал со мной, дважды. И ты даже не намекнул мне, ты никогда не давал мне шанса. — Это не совсем так. — О чем ты говоришь? — Спрашивает Хизаши, его брови хмурятся. — Возможно, в конце концов это не будет иметь значения, но когда правда выйдет наружу, я надеюсь, вы - и все, кого мы затронули, - вспомните, что это было необходимо. Я говорил тебе, что в тот день, когда я приехал в UA, чтобы проведать Джина, убедиться, что с ним все в порядке, — говорит Шота. — Это была необходимая жертва, даже если ты отказываешься её принять. — И это все? — Хизаши видит, как тьма снова надвигается на него, начиная поглощать целиком. — Ты просто собираешься уйти и притвориться, что это не разрушает всё, что мы построили вместе? Шота поднимает взгляд от земли. Хотя его лицо скрыто в темноте, дрожь на губах его возлюбленного невозможно не заметить, боль в его голосе чиста, как вода. — Я люблю тебя, Хизаши, всегда любил и всегда буду любить. Но какой смысл любить тебя, если я только потеряю тебя снова? Хизаши пытается ответить, но Шота не дает ему шанса. — Я имею в виду, я бы потерял тебя тысячу раз, если бы это означало, что тебе осталось прожить еще один день. Каждый день был борьбой за выживание, постоянной борьбой с желанием так или иначе снова быть с тобой. Но у меня были дети, которых нужно было защищать. Дети, так много, слишком много детей, которые были вынуждены сражаться в проигранной войне. Голодающие дети, умирающие дети, падающие как мухи каждый день, каждый час, и я не могу сделать это снова, Заши. — Шота поднимает руки, чтобы обнять себя, в явной попытке предложить себе хоть какое-то утешение. Его дыхание сбивается, громко в тихом переулке. — Я просто не могу. Хизаши на мгновение замолкает, вдумываясь в слова Шоты. Там так много недосказанного, так много секретов, до которых Хизаши не может добраться. Этот Шота не позволяет ему дотянуться. Хизаши тянется к нему, пытаясь преодолеть увеличивающуюся пропасть между ними, пусть даже всего на мгновение. Просто чтобы он мог увидеть своего мужа таким, какой он есть, просто чтобы он мог напомнить себе почему. Почему он остался, когда Шота достиг дна, напившись до ранней могилы. Почему, даже зная, что может заполучить любого человека в мире, он выбрал Шоту. Хизаши делает шаг вперед и откидывает капюшон костюма Шоты, наконец-то ловя его водянистый взгляд. — Ты не обязан, — в конце концов выдавил из себя Хизаши, несмотря на подступающие слезы. — У тебя есть шанс все исправить, и если бы ты только мог довериться мне, я бы помог тебе достичь этого. Тебе и детям, вам не обязательно сражаться в одиночку. Я здесь, просто позволь мне остаться с тобой, поверь мне ещё раз, пожалуйста. Шота качает головой, и Хизаши опускает руку, которой он проводил большим пальцем по брови Шоты. — Я действительно доверяю тебе, но я просто не могу позволить себе снова смотреть, как ты умираешь без меня. И когда он уходит, Хизаши не останавливает его. Вместо этого он прерывисто дышит, пытаясь обуздать свои эмоции. Ему не требуется много времени, чтобы сломаться, он сжимает губы, чтобы его крик не обрушился на весь квартал. Когда жжение в горле ослабевает настолько, что он на семьдесят процентов уверен, что не разнесет весь квартал в щебень, он возвращается к машине, где за рулем его ждет Цукаучи. Он хлопает дверью немного сильнее, чем необходимо, и отказывается смотреть кому-либо в машине в глаза. — Заши? Как все прошло? — Спрашивает Немури в неловкой тишине. Хизаши едва удерживается, чтобы не огрызнуться, снова сглатывая комок в горле. — Отвези нас обратно в Мустафу, Цукаучи, — Хизаши отворачивает лицо, чтобы попытаться спрятаться за волосами, и смотрит в окно на гараж, в котором прячется любовь всей его жизни. — И высади меня у первого бара, который увидишь. — Я не думаю, что это... — начинает говорить Цукаучи, но Хизаши встречает взгляд мужчины в зеркале заднего вида. — Я уберусь к чертовой матери и уйду, если придется, — говорит Хизаши низким рокотом, часть его причудливости ускользает ровно настолько, чтобы добавить угрозы в его голос. — Отвези меня в Мустафу, а потом высади у бара, я большего просить не буду. Цукаучи прочищает горло после долгого неловкого молчания. — Хорошо.