Разум заперт изнутри

      Вечерний «Вихрь» несется на такой скорости, что ванты моста за стеклом выглядят сплошным сверканием — ослепительно, будь у Харитона глаза с сетчаткой. Когда ВДНХ остается далеко позади, Дима говорит:       — Петров арестован.       Он принимает из рук Рафика безалкогольный коктейль с полосатой трубочкой и сердито прикусывает ее зубами, положив локти на край стола. Академик Сеченов не любит пиджаки, и его рубашка в вырезе черного жилета режет глаза белым треугольником. Считается, что это его персональный стиль, хотя Харитон точно знает, откуда этот самый стиль взялся — оттуда же, откуда и его собственный пиджак поверх водолазки, сочетание, которому подражали его студенты и аспиранты: один костюм на двоих в тяжелые времена. При посещении высоких кабинетов солидно нужно выглядеть обоим, и костюм они с Димкой просто поделили.       — Арестован? — он старается, чтобы его голос звучал равнодушно.       — Что ты знаешь об этом?       — Ничего.       — Тош, у меня нет настроения слушать сказки, — предупреждает Дима. — Я оставил тебя в самом тихом месте Предприятия на одни сутки, и за эти сутки там случились заговоры, провокации, нападения и аресты. Не говори мне, что между тобой и перечисленным нет никакой связи.       — Хорошо, не буду, раз ты настаиваешь.       — Кто включил твой модулятор?       — Петров. — Харитон помнит, что видеопротоколы Диме тоже доступны и нет никакого смысла отрицать очевидное.       — Зачем?       — Пытался выяснить у меня, как ты относишься к буржуазной идеологии и считаешь ли возможной дружбу с акулами капитализма. Пока выяснял, немного увлекся, и «Аргентум» сел ему на хвост. Не переживай, вряд ли его долго продержат — напишет объяснительную, покается за дурной язык, потеряет в социальном рейтинге пару пунктов и вернется обратно, только слегка взволнованным.       Дима откидывается к спинке сиденья, оставляя недопитый лимонад.       — Лимбо.       Харитон вскидывает «усы» на уровень Димкиного лица — не похоже, чтобы врал.       — Лимбо?       — Я, конечно, запросил основания, но Кузнецов говорит, что речь о безопасности Предприятия в целом. Штокхаузен подтверждает, а подробностей никто из них мне не раскрыл. Не верить им я не могу, значит, что-то действительно нашли.       Кузнецов — командир «Аргентума», полномочиями и ответственностью обвешан как елка мишурой. Да и Михаэль у Димы пользуется полным доверием после того, как навел порядок в театре и заставил все закулисье ходить по струнке. Интересно, каким образом эти двое могли бы сообщить руководителю Предприятия, академику и гордости советской науки, что ведут дело по обвинению его в убийстве? Харитон на их месте в рот воды набрал бы, пока не будет железных доказательств. Однако странно, что полностью липовое дело переквалифицировалось в лимбовое. Так стараются, только если есть заказ, знать бы еще, кто кого кому заказал.       — Ты дал согласие?       — Дал. – Дима снова хмуро смотрит в стакан с дурацкой полосатой соломинкой. — С условием, что меня ознакомят с результатами первым.       Харитон молча переваривает услышанное. Лимбо — мир предрасположения человека, состоит из тех образов, которые наиболее милы его сердцу и составляют главный предмет мечтаний. То место, в которое уходит сознание при угрозе гибели, последнее пристанище и слепок личности в нейрополимерной сети. Профессиональные навыки позволяют «Аргентуму» не только заглянуть в чужое лимбо, но и выгрузить срез в читаемом виде. Если человек знает, что будут вскрывать его лимбо, он паникует и старается спрятать поглубже самые преступные мечты, тем самым только больше подпитывая их для выхода на первый план. Неприятная процедура, если не сказать больше, применяется только в крайнем случае при не разрешаемых другими способами сомнениях в виновности подозреваемого.       Когда они с Димкой разработали методику, то меньше всего думали о чувствах объекта, их задача состояла в том, чтобы с помощью «Восхода» восстановить Элькино сознание по копии, но в ее лимбо не нашлось ничего, кроме ошметков несостоявшегося материнства на фоне рухнувшего мира. В момент катастрофы она защищала ребенка и разделить их не удалось даже после смерти. Та мизерная часть личности, которая скопировалась, не имела с Элькой ничего общего.       — Ну и что там у Петрова оказалось за душой? — спрашивает Харитон.       Дима тоже выныривает на поверхность воспоминаний о самолетах в горошек и пряничных домиках, морщит переносицу.       — Сто миллионов долларов, Нобелевская премия мира, эмиграция в США и белый лимузин в придачу. И имя Фрэнк Джонсон. А на другой чаше весов у всего этого почему-то ты. Сделка века просто.       Значит, донос и вправду ширма, если в лимбо нет ничего про убийство. Про Ларису тоже нет, кстати. Уже легче.       Сделка века...       — Дешево ценишь, Рогожин, — фыркает Харитон. — Если это правда, конечно. А не мог кто-то…       — Не мог, — обрывает его Дима. — Когда «Аргентум» вскрывает лимбо, никто ничего не может. Даже ты. И я.       — Если внятно не объяснит смысл инсталляции с долларами и весами, то пятьдесят восьмая-четыре. — подводит итог Харитон. — По нижней границе — три года с конфискацией. Что будешь делать?       — Применю бронь. Через неделю запускается АЭС в Болгарии, Петров согласован туда наладчиком техперсонала, это, на минуточку, двести роботов, не один. Менять утвержденный на выезд список сейчас — гарантированно сорвать сроки. Отправлю с ним кого-нибудь из «Аргентума», пусть присмотрят за этим Фрэнком, мать его, Джонсоном, и по окончании работ вернут обратно.       — А потом?       — Остаток срока будет отбывать на Предприятии, поможет Ларисе закончить «Мысль». Графики и без того разъехались, а мы еще не вышли на проектную мощность.       Дима делает паузу в разговоре, чтобы дать возможность Харитону предложить помощь своей бывшей сотруднице, но Харитон молчит. Дима снова подвигает к себе стакан и допивает розоватую газировку, глядя на стремительно вырастающий в размерах «Икар», несущий на себе комплекс высотных зданий. Раньше они проследовали бы дальше, на «Павлов», но «Вихрь» сбрасывает скорость, Дима поднимается и надевает перчатку.       — Забыл сказать — мы с тобой переселяемся на «Челомей», — буднично говорит он. — «Павлов» временно отменяется.       Комплекс «Челомей» встречает их монументальной архитектурой и двумя скульптурами, которые Харитон раньше не видел. Он не успевает спросить, являются ли металлические изваяния частью композиции «Слава советскому балету», как те оживают и делают шаг вперед. Будь у них лица, это выглядело бы даже красиво, но вместо лиц у них гладкие зеркала, в которых можно увидеть только отражение своего лица.       Харитон связывает новый кабинет, направление разработок КБ Челомея и собственные слова касательно охраны в одно целое и понимает, что Димка выстраивает эшелонированную оборону.       «Челомей» — это оружие во всех возможных модификациях и версиях, здесь безопаснее, чем где бы то ни было. И раз «Челомей» взял его под свое крыло, значит, Владимир Николаевич, глава КБ, на его стороне.       — Ты, конечно, в курсе, какая первая мысль будет приходить людям при взгляде на этих красоток, — вслух говорит он. — Месяц под косой блестит, а во лбу звезда горит…       — Да, так и задумано, — без тени смущения подтверждает Дима, как вообще всю жизнь обсуждал любые вопросы человеческой биологии — логично для того, кто чаще видит людей внутри, чем снаружи. — Хороший вожак стаи должен быть не только охотником, но и самцом. Пусть лучше сплетничают, с одной я или сразу с двумя, и в каких именно позах, чем гадают, что внутри у этих близняшек.       — Ну и что у них внутри?       — А вот это узнавать не стоит, Тош. Особенно тебе.       Они идут к лифту, Близняшки следуют за ними на расстоянии, черные, гладкие, с золотыми венцами волос, бесшумные и очевидно смертоносные. Пожалуй, пройти такую охрану будет затруднительно даже «реагентам».       Новый кабинет поражает воображение гигантскими окнами и самолетами в натуральную величину, жалко теряющимися на фоне здешнего Димкиного стола. Стол, понятное дело, не рабочий, а призванный олицетворять. Дима боком присаживается на красное сукно стола, подтянув вверх брюки.       — Почему особенно мне?       — Потому что ты для них враг, — спокойно говорит он, доставая из переносной коробки со своими личными вещами перчатку, парная к которой стала для Харитона домом. — И если уже прикинул, как заполучить одну из них в качестве носителя, то зря — войти в Коллектив через Близняшек не получится, они к нему не подключены. И пытаться подключить их для прокси-коннекта тоже не советую.       Он бросает перчатку одной из Близняшек, стоящей слева от ковровой дорожки. Та удерживает ее в воздухе на долю секунды и осаждает на свою руку. А в следующую секунду острейшие лезвия, выброшенные ею из кисти, превращают перчатку в туманность Андромеды. Все это она проделывает так молниеносно, что Харитон понимает — над Близняшками поработал не только Владимир Николаевич Челомей. Чтобы выдавать такие мощности, у каждой из балерин должно быть внутри по реактору. Реакторы — это Филимоненко, значит, на Димкиной стороне уже двое из Когорты.       — Наглядно, — говорит он вслух, пока останки перчатки сметает автоматический уборщик. — Спасибо, что предупредил.       — Пожалуйста. Мне хотелось бы сохранить тебя в целости, пока ты не определишься с телом. Кстати, как насчет копии твоей бывшей органики?       — Не хочу.       — Почему? — Дима старается выглядеть серьезным. — Через пару месяцев клон дорастет до нужного размера, у него будут волосы и нормальное зрение, а не то, что осталось у тебя после чумы…       — Нет уж, — обрывает его Харитон. — Чего я точно видеть не хочу, так это свое предыдущее тело. Я поставил на нем слишком много экспериментов, чтобы знать, насколько эта органика неблагодарна. К тому же она всегда сопряжена с некоторыми особенностями, от которых мне давно хотелось отойти и побыть чистым разумом. Даже представить себе не можешь, насколько удобно не бояться боли или травмы, не хотеть есть, пить и…       — Совершать эти нелепые телодвижения, — невинным голосом подсказывает Дима.       Близняшки с отсутствующими в силу конструктивных особенностей выражениями лиц слушают, как они смеются. Пока академику Сеченову не грозит явная опасность, им все равно.