Сохрани мироздание на руках.

      По оконной раме и стене с обоями, что блестели миллионами искорок, стекал яичный свет настольной лампы. Он грел макушки, рассевшихся на полу, тел, путал искринки в волосах, отторгал, на сегодня услужливо спокойную, тёплую летнюю тьму. Тени заснули в углах квартиры. Винилово флуоресцентные наклейки звезды, мерцая изумрудом, глядели вниз. На полу гулял осевший амбре малиновых конфет, цейлонского чая и этилметакрила — запах лака для ногтей.       Лак пах сахарным ядом и вишней, блестел в жёлтом свете настольной, неисправной лампы (та моргала время от времени), словно в нём были сотни тысяч созвездий, которые разлеглись одно на другом. Спутались и бесстыдно горели, очаровывая.       Минхо красил чужие ногти в цвет галактики. Млечный путь покоялся на пальцах Джисона, теперь он принадлежит только ему.       — Что? — тихо буркнул старший не отрываясь от поселения звёзд на свои новые места.       Джисон смотрел на него уже как две минуты — любовался. Дело обычное, Минхо привык и только рад подставить щёку под чужой взор, но в этот раз беличьи глаза таили нечто загадочное, какое расцветает в них только в определенные временные рамки их совместного бытия.       — Ничего! Просто ты сейчас так сосредоточен. — шёпотом прощебетал Джисон, хмыкнув.       Он сидел в позе лотоса, аккуратно подпирал свою щёку ладонью, чтобы вдруг не растереть галактику по пальцам, иначе сам космический Верховный, что сидел перед ним и любезно дарил ему космос, до того запечатанный в стеклянной бутылочке, запульнет его куда-нибудь подальше небесных тел, в новое измерение, например.       — Да ну? — Минхо приостановился, зыркнул на него исподлобья, вскинув бровь.       Джисон закивал, а его губы расплылись в улыбке, но Минхо не дал ему привести какое-либо сравнение про его лицо, претензионно пфыкнул и сгорбился над хановой ладонью вновь.       — Я просто хочу не опозорить своё имя, спроси тебя кто об этом.       — Ты так красиво накрасил мне ногти, Минхо! Спасибо! — передразнил его Джисон, хихикая от пары глаз, что в тот же момент уставились на него, готовые выстрелить.       — Фи, Хан Джисон. — Минхо окунул кисточку в бутылек.       — Вообще-то, я в восторге.       Джисон выпрямил спину. Деревья и провода, до того хихикавшие за открытым окном, притихли.       — И?       — И спасибо, что ты есть, чтобы делать мир вокруг красивее.       Минхо фыркнул. Сахарные речи от Джисона всегда были спонтанными и вызывали жар в груди несмотря на то, насколько клишироваными они могли бы быть.       — Я не это имел ввиду.       Джисон негромко (ночь все-таки на дворе) расхохотался.       — Конечно-конечно. — он сново сгорбился, приняв позицию наблюдателя, но губы его не сомкнулись, — Но это правда потрясающе.       Минхо пожал плечами, последняя россыпь звёзд поселилась на хановой руке. Джисон поднял ладони перед собой, растопырил пальцы, разглядывая каждый ноготок, переливающийся лазурью, сиренью и сталью одновременно. С его губ слетело «Вау», пропитанное восхищением, глаза метнулись на Минхо, который с таким важным видом закручивал лак, а деревья и наэлектризованные провода вновь зашептались.       — Спасибо.       Джисон покачнулся вперёд, однако на его грудь тут же легла ладонь Минхо.       — А-а, — тон вещал о том, что задуманного не стоит делать, — руки.       Джисон, охнув, принял позу обвиняемого человека, пойманного на месте преступления и не рвущегося воинствовать.       На спокойном лице Минхо появилась тень улыбки. Его ладонь припала к чужой щеке, Джисон замер, наблюдая и греясь.       Минхо пробрал смешок. Джисон изломил брови: Минхо смеёться с его лица, вот паршивец! Джисон здесь, вообще-то, тлеет под его взглядом, борется с желанием не зацеловать его — такого прекрасного в золотом свете и искрами с примесью блёсток в волосах, в чёрной атласной пижаме, чьи изгибы ворота стекли по его мраморной шее и ключицам.       — Эй. — возмущённо и обиженно, хотя на деле и ни капли плохих эмоций, только эйфория и огонёк в груди.       Минхо положил вторую ладонь на другую его щёку, несильно щипая с каждой стороны.       — Эй да эй! Просто мне порой кажется, что ты съешь меня глазами, Хани. — Минхо наклонил голову в бок.       — Ты был бы не против. — Все ещё имитируя тягучую, словно карамельная конфета, обиду, ответил Хан.       Это правда. Минхо не против.       Джисон дует губы, теперь он маленький обиженный ребенок. Это приглашение в авантюру и Минхо с радостью и азартом его принимает. Улыбается, прикрывая веки, считает количество планет, отражающихся в джисоновых глазах, выискивая среди них вызов.       И незамедлительно находит его.       — Видимо.       — Очень видимо, дорогой. — вместе с прозвищем на лице теплеет улыбка.       Минхо рассматривает: тонет в глазах, но сходит на щеки, губы, плывёт по шее, плечам и останавливается на правой руке, чтобы напомнить и пригрозить по поводу не засохшего космоса, но Джисон язвит первым:       — Что? Скажешь: «смажешь — вмажу»? — звучит как каламбур и Джисон сново хохочет.       — Да, а что? — Минхо делает такое серьезное выражение, что Хан каждый раз удивляется его умению иронизировать и сарказничать в любой ситуации, даже когда крайняя абсурдность режет живот.       Джисон закрывает глаза, солнечно улыбаясь:       — Ничего. Я был бы не против.       Он покачивается вновь. Изумрудные звёзды глядят вниз, видят туман ягодного амбре, мираж пляшущих от вожделения теней и поцелуй солнечной улыбки с губами в виде сердечек. Дыхание Джисона дрожит, а Минхо в совершенном спокойствии гладит того по щекам и за ушами, вкладывает в трепетные прикосновения любовь и доверяет свою слабость. Им понадобится с пол минуты, чтобы сменить угол, потонуть и отчаянно схватится за небеса, чтобы вновь вдохнуть каплю воздуха.       Ладони Минхо спускаться вниз, мажут по шее, которую губы-сердечки тут же одаряют поцелуями-бабочками. Пальцы продавливают под собой предплечья, руки Джисона подшатываются. Россыпь влажных крыльев порхает по струнам оголённых нервов. Тело нагревается, Джисон готов отдать свой разум на сохранность в руки Минхо.       Минхо его возьмёт.       — Ещё, — шепчет, запрокидывая голову назад. Тело словно проваливается в бассейн со звёздами и конфетти, которые колются и тешат одновременно, — Ещё, Минхо.       — Приказываешь мне? — Минхо гладит его грудь сквозь ткань спальной рубахи, той же, что и у самого Минхо — атласной, только цвета моря, дышит в шею и искушает взглядом.       — Нет, — вздыхая отвечает Джисон, его грудь рвано вздымается, — прошу.       Минхо молчит, ладонь его начинает медленно сползать с тела.       — Пожалуйста.       — Ох, Джисон-Джисон. . — дальше Ли шепчет, вкрадчиво и жалостливо, — Моё сердце каждый раз готово сгореть, когда ты так просишь.       Джисон усмехается с закрытыми глазами.       — Я сново хочу попросить тебя продолжить, пожалуйста не сгори.       — Я могу жить и без сердца, не беспокойся. Могу любить тебя лёгкими, например.       — Ах, дак вот что значит «Дышать человеком».       — В точку, Хани. — вздыхает Минхо, припадая губами к мягкой коже, чмокая в адамово яблоко.       Пальцы вновь меряют сантиметры тела, водят узоры и надавливают, щупают. Джисон хочет опустить руки ведь мышцы начинают плакать, к тому же тело подвергается дополнительной чувственной атаке. Следы крылышек бабочек — практически невесомых поцелуев, простилаються от подбородка до груди. Ладони стискивают талию и соскальзывают на бёдра, приглушённый шлепок намеревается испугать.       И Джисон издает сдавленный писк, мотает головой и глядит на Минхо. Тот гладит его и царапает ткань спальных штанов, молча целует, ухмыляясь, барабанит пальцами по ляжкам.       — А сказал, что будешь не против, если «вмажу».       — А я и не против.       Минхо пфыкает и отлипает. Жар отдаляется, но его прикосновения вновь оказывается неимоверно близко.       — Иди сюда, Белка. — он тянет Хана за собой на кровать, вцепившись в его запястья.       На кровати россыпь медных звёзд на синем полотне, двое воздушных подушек и пушистый плед с белыми зайцами, смешанный со вторым одеялом.       Постель обняла Джисона, погладила по лопаткам и позвоночнику, растрепала волосы. Искринки света с макушки метнулись на лицо. Машинально руки порвались к красивому лицу напротив, но Минхо тут же перехватил их, обрушил планы, приклеил запястья друг к другу и придавил к пушистому пледу над головой Джисона.       — Без рук, мы же договорились. — новая бабочка попорхала по горлу, — Будь послушным, Джисон-а.       — Просишь? — растрёпанная челка спадает на глаза, но это не мешает стрелять огоньком.       — Приказываю. — Минхо облизнулся, охватывая Джисона за бок.       Тот присвистнул и положил голову обратно на пушистых зайцев, что означало послушность. Безымянный и средний пальцы Минхо, которые удерживали хановы руки в плену во благо сохранения космоса, потонули в пространстве меж запястий, а мизинец и указательный легли по бокам, большой палец огладил кожу, посылая отряд мурашек, которые перебрали каждую косточку позвоночника. Джисон взглотнул побольше воздуха, когда другая пятерка пальцев Минхо скользнула по животу, вырисовывая волнистый узор. Минхо гладил плоский живот, подрагивающий от жара ядовитого языка на ключицах, перебирал рёбра, в медленном темпе барабаня по соску.       Они оба шолохнулись, Ли подлез ближе, упираясь своими бёдрами в чужие. Джисон под ним поёрзал, он предвкушал скорее расплавится под Минхо, второй знал, что Хан всегда был готов рассыпаться перед ним пеплом, поэтому брал без остатка.       Джисон стал Минхо, а Минхо стал Джисона прошлой весной, мартовским холодным закатом, оставившим поцелуи на их щеках, именно с той поры они сцепили сердца и связали запястья и шеи, потому что если умирать, то вместе. Пусть их задушит собственная любовь. Она у них была своенравная, как мартовский закат — жгучая внутренности кристаллами, искренняя как первый летний дождь и густая, беспросветная, как утренний туман. (Окутывали чувства точно так же, никто не сопротивлялся.)       С губ стали слетать вздохи, они потихоньку разжигали пыл. Минхо растёгивал пуговицы, нежная ткань сползла по медовой коже, а поцелуи попорхали дальше, ошпаривая по кусочку каждый сантиметр. Медленная блаженная пытка от которой Джисон постепенно плавился, все чувства стекали по рёбрам и позвоночнику вниз, обнимали бёдра и вспыхивали возбуждением между ними.       Мокрая бабочка легла на живот, слишком близко к эпицентру от чего Джисон судорожно вздохнул и дёрнулся, но рука Минхо удержала его запястья крепко прижатыми к постели, а вторая успокаивающе погладила бок.       — Тише, я же не кусаюсь, Хани. — шепнул голос, Минхо устраивался меж джисоновых бёдер, — Будь послушным. Знаешь ведь, какой будет награда?       — Оо-о, да, определённо. — Джисон ощущает, как ладонь Минхо ползет по его рукам и ложиться на оголённую грудь, и сердце под его ней пляшет как бешеное, — Но ты же ивправду укусишь.       — Тебе понравится. — руки ложатся на бёдра, пальцы щипают мягкую ткань и сквозь неё кожу. Минхо ложится на живот, примеряя бёдра Джисона на манер наушников и ухмыляется.       — Ты прав. — Джисон глубоко вздыхает, у него ни мысли насчёт сопротивления.       Хмыкая, Минхо привстает, ладони вновь метаються на талию, сжимают и тянут, выбивая из экзальтированного Хана тихое ругательство и шипение.       Ожившие тени забегали по углам, созерцая происходящее.       — Готов сохранить космос?       Джисон знает, что этот вопрос риторический и Ли не будет дожидаться ответа, только если ради того, чтобы показать, что ответ ни на что и не повлияет, поэтому он потягивается, делая вид, что совершенно спокоен, а значит и готов.       Однако, стоит цепким пальцам Минхо пуще оголить его тело, Джисон сново задыхается от предвкушения.       — Мне продолжить? Эй, Джисон-а, вот так хорошо? — губы сердечки чмокнули в пупок, щекотка рассыпается по животу и Джисон вздрагивает.       Он одобрительно мычит, закрывая глаза и изламывая брови вновь, когда Минхо вдобавок гладит по внутренней стороне бедра.       — Не слышу. Ты точно этого хочешь? — голос звучит все так же тихо, Минхо подобен дождливому дню: по утру тепло, душно, солнце целует тело, а спустя какое-то время, к вечеру просыпается гроза — неудержимая буря, что топит без остатка.       Сейчас же плавно сгущаются свинцовые тучи.       — Хочу. Пожалуйста продолжай, Минхо. — Джисон поддается не задумываясь, перед Минхо он готов проигрывать, однако с условием реванша, разумеется.       Минхо целует его в оголённое колено, след губ спускается по коже, которая в иных местах краснеет под натиском пальцев. Джисон мягкий буквально везде окромя костей, а ещё гибкий и чувствительный и Минхо сейчас заставлял все его, сокровенные от мира, фетиши восторгаться.       Сново гладит его, каждый раз прикосновения убаюкивают все плохое внутри, зашивают нервы и дают бабочкам в животе расцвести. Ладонь, дарящая ласку, ложиться на возбуждение. Джисон ежиться, гнется в спине, хмурясь. Минхо сново шепчет: «Тише-тише», подчиняет себе чужой пожар. Он проникает под ткань нижнего белья, другой рукой все так же баюкая тело, стягивает его аккуратно.       Их взгляды пересекаются. У Хана взгляд преданного человека — блестящий от мокрой пелены, кроющий в себе неимоверную любовь и пунцовыми цветом (как его щёки в данный момент) горящее желание, а у Минхо веки прикрыты, смотрит он с трепетом и самой пушистой нежностью какой способен смотреть только на Хан Джисона. Минхо улыбается и чмокает в губы.       И тут Джисона выгибает и плавит — Минхо поглаживает головку, мажет большим пальцем по уретре, размазывая по плоти естественную смазку. Микроскопические звёзды перед глазами устраивают пляски, Джисон урчит когда Минхо массирует уздечку и горячо целует во внутреннюю сторону ляжек, ласками оставляя розовые разводы. Он чередует лёгкие укусы и узорные засосы.       Хочется опустить руки, но Хан только теребит запястья дрожащими пальцами.       Минхо плавно вздыхает, припадая щекой к разгоречённой коже джисоновой ноги, не прекращая тягучую стимуляцию. Наблюдает за младшим пару секунд и склоняет голову.       Сначало его горячий язык мажет по выпирающий тазовой кости, увенчивая мокрым поцелуем с характерным чмокающим звуком, потом по приводящей мышце, пурпурные подтеки от укуса расцветают на молочно-медовом полотне.       Джисон что-то ворчит себе под нос, что-то про их недавний туманный диалог на тему этикета в ходе любодеяния. Но все слова блекнут под вздохами и неразборчивым мычанием.       Ласки продолжаются. Губы припадают к налившейся головке, но через секунду их заменяет язык. Минхо выжидает пару мгновений и руки Джисона вздымаются не в силах больше терпеть. Вздрагивают и прижимаются обратно к мягкой поверхности, терзаемые блаженной пыткой.       — Минхо, — деревья шелестели листвой словно магическими медальонами, настольная лампа тихо и напряжено гудела.       — М? — сново лёгкое постукивание кончиками пальцев по коже, словно, крутящаяся в подсознании Ли на вечном повторе, мелодия или потайной код его любви, — Тебе хорошо?       — Пожалуйста, — почти хнычет Джисон, ведь лёгкие спирает от желания, а колени напряжены и плачут, — Да, да хорошо.       — Терпение, Хани. — тихо хихикает Минхо, надавливая на мягкое тело. Позже на хановых бёдрах ивправду расцветут теплые малиновые пятна, — Ты зажимаешся. Расслабься, я хочу сделать тебе приятно.       — Знаю. — тут же отвечает Джисон.       Ему хочется хныкать и раствориться, но его тело млеет само по себе в руках Минхо, что удерживал его, одаривая теплом. Его сердце и само трепетало, а кисти рук ломило от одних только прикосновений, и он старался для Джисона, для его удовольствия и комфорта. Они уже спали, но каждая новая близость являлась чем-то равным высшим эмоциям и ответственности. Потому, если что Минхо, что Джисон по обоюдному согласию были готовы довести друг друга до бездны, то они были готовы и подняться, подставляя друг другу плечо и сплетая пальцы в фуллеритовый замок.       Минхо припадает губами к возбуждённой плоти, приоткрывает рот и заглатывает наполовину. Джисон пылает: ёрзает и кусает губы. Его руки суетятся по одеялам.       Минхо сжимает кожу на ягодице, удерживает Джисона на месте, вбирает глубже. Его язык обводит длину, ошпаривает вновь и вновь. Колени Джисона дёргаются, готовые взвыть как и их обладатель, но тот ещё держался, не нарушал квинтэссенцию ночи, её покой. Здесь, в комнате Минхо, творился тихий хаус.       Джисон прогибается, тело само направляет бёдра. Минхо ощущает, как чужие ляжки пали на его уши и как эти ноги дрожат. Он втягивает воздух через нос выдыхая горлом, от чего Хан шипит и тихо протяжно стонет.       — Минхо, Минхо, Минхо. . . — тараторит он, сгорая.       Минхо берет полностью и Джисон готов молиться. Встать на колени перед Ли Минхо, он обязан сделать это.       Локти содрагаються, готовые согнуться, а пальцы смыкаются в кулаки. Да так, что костяшки просвечивают сквозь медовую кожу. Джисон всхлипывает, Ли вопросительно мыкает. В таком положении ни слова не вымолвить, даже ровно дышать невозможно.       Минхо медленно поднимается, у Джисона дёргаются руки, но застывают на пол пути, помнят — нельзя. И Минхо на последок скользит пальцами по напряжённой плоти, поднимает руку. Их пальцы сплетаются. Джисон давит, но успокаивается.       — Я скоро, — сипло предупреждает Джисон, — Боже, ты уничтожаешь меня. . Минхо!       Ли вжимает неугомонные бёдра в кровать, его свободная рука плывет по обнажённому торсу и несильно царапает кожу. Сново заглатывает до предела. Язык Минхо равен змеиному, что порой на словах, что сам по себе.       Сейчас мокро, жарко и глубоко. Джисон чувствует каждый чужой хрип, именно чувствует ведь Минхо до невозможности тихий. Он больше любит слушать. Особенно Джисона.       А Джисон взвизгивает, но так, чтобы не разбудить взрослых, спящих в этом же доме, и зажимает рот. Минхо отводит его колено в сторону, подлезает чуть ближе, его волосы щекочут кожу. Хановы бёдра вновь вздымаются, а пальцы цепляються за чужие. Джисон что-то бормочет себе под нос, его ладонь тыльной стороной ложиться на лоб, тело обмякает. Он тяжело вздыхает через вдох, закрывает глаза. Минхо пробирает дрожь, он жмуриться на мгновение и двигает головой. Хан кусает губы, его грудь вздымается, он глубоко вдыхает, наперекор тому тремор в коленях и тазу только усилился.       Нагревшаяся, измученная настольная лампа сипло продолжала что-то шептать и потрескивать.       И Джисон полностью отдаётся блаженству, приближающему его к разрядке. Минхо выпускает из-за щеки, мокро целует и переходит с новым альянсом бабочек на ноги, его пальцы легко скользят, доводят до последних шагов к грани. Джисон задыхается, ощущая, как весь он — материальный и нет, возносится выше небес, в место ещё более восхитительное. Он закатывает глаза, темнота обволакивает тело.       И вмиг, космос.       Таинственный и волшебный с сотнями маленький миров и звёзд. Тело вздрагивает, в мгновение оно кажется легче пушинки тополя и в тот же миг тяжелеет, обволакиваемое негой.       Джисон громко вздыхает, теперь ещё и одышка захватывает лёгкие. Минхо чмокает его в колено, нежится о кожу, напоминая о себе.       Хан и не забывал, он поднял голову, заполненную сейчас остатками серпантина и удовольствия, встречаясь с томным взглядом кошачьих глаз.       Минхо выпутывает пальцы из ослабевшего замочка, берет Джисона за кончики пальцев как принцессу, помогая тому приподняться на локтях. Преподносит его руку поближе, осматривает.       — Сохранил.       — Минхо.       — Да, Ханни? — он поднимает взгляд с мерцающих ногтей.       — Космос — это, чёрт возьми, ты.