Надежда на лучшее

      - Может быть, ты хотела бы зайти? Я думаю нам есть что обсудить, - я наблюдала за тем, как Лиза быстро удалялась и, даже не обратив внимания на мои выкрикнутые ей вслед слова, свернула на лестницу, пропадая из поля моего зрения. Вздохнув, я вновь начала рыться в своей сумке в поисках ключей, предварительно убрав туда подобранную мной ранее брошюру. Как на зло ключи от комнаты куда-то запропастились и никак не желали находиться, что начинало действовать мне на нервы. Ситуацию омрачал тот факт, что перед глазами у меня стоял этот полный искреннего, ничем не прикрытого страха взгляд, который я наблюдала пару минут назад. Вряд-ли я теперь смогу выкинуть его из своей головы. Очевидно, что и я сама была крайне удивлена, увидев Лизу здесь, но этот взгляд не был простым удивлением. Он заставил меня вспомнить, каким монстром я являюсь.        Чем дольше я думала об этом, тем дальше в прошлое уносились мои мысли. Я потеряла связь с реальностью, продолжая машинально перебирать вещи в сумке уже даже и не помня, что я ищу. Все эти воспоминания, что я так долго пыталась выкинуть из своей головы, теперь накрыли меня гигантской волной, сбивая с ног, не давая дышать. Ауч! – я, кажется, прикусила нижнюю губу. Проведя языком по месту укуса, я почувствовала металлический привкус. Плохо дело, но эта боль хотя бы помогла мне прийти в себя.       Я вернулась к поиску ключей и в этот раз невероятно внимательно перерыла все кармашки этой чертовой сумки. Наконец, ключи были найдены. Они покоились на самом дне, заваленные тетрадями и ожидающие, когда же их наконец достанут на свет божий.       Войдя в комнату и закрыв за собой дверь, я подошла к зеркалу, чтобы оценить масштаб урона, принесенный моей нижней губе мною же. Губа покраснела и немного опухла, но ранка была небольшая и уже успела затянуться и перестать кровоточить. Достав из сумки косметичку, которая нашлась куда быстрее, чем злополучные ключи, я бросила сумку на кровать, а сама, взяв блеск для губ, постаралась скрыть покраснение. Однако даже сейчас перед взглядом стояли те синие глаза, ужас в которых я так пристально изучала на протяжении нескольких секунд, стоя в коридоре. Закончив с приведением своего лица в порядок, я строго посмотрела на свою копию в зеркале: «Ты сломала ей жизнь, признай это».       И не только ей. Было множество ни в чем не повинных детей, на которых я выплескивала свою злость все те годы нахождения в приюте. Никто из них этого не заслуживал, никто не мог заслужить. Дети бывают жестоки, я была жестоким ребенком, невыносимым неконтролируемым подростком. Но сейчас, когда долгими ночами я вспоминаю все то, что я натворила, я признаю свою вину перед ними и все чаще прихожу к мысли о том, что единственным путем искупления для меня может быть только смерть. Ведь все те дети, что сейчас уже выросли и живут свою изуродованную мною жизнь, будут рады узнать о моей кончине, не так ли? Может хоть так я смогла бы их осчастливить.       Да и разве я сама не заслужила этого? Всю жизнь я, движимая ненавистью и завистью, рушила все, к чему прикасалась. Скольким людям я сделала больно? Скольких собственными руками довела до края? Сколько бы я не пыталась натянуть на себя маску «хорошей девочки» сейчас, сколько бы не пыталась измениться, это ничего не исправит, не изменит прошлого, не сделает жизни тех, кто настрадался по моей вине, лучше. Разве заслуживает такой человек как я жить?       «Просто убей себя», - словно заевшая пластинка, эти слова уже несколько лет не выходят из моей головы. Стоит только мне остаться в тишине, наедине с самой собой, стоит только наткнуться на малейший намек на прошлое, как эти мысли заполняют все мое сознание. Моя жизнь слишком хороша для той, кто причинил столько боли другим. Как я могу общаться с друзьями, получать удовольствие от жизни, спокойно спать ночами, когда в мире есть десятки людей, все существование которых наполнено страданием по моей вине?       Я не знаю, сколько уже я стою на месте, пялясь на свое отражение. Знаю только, что по моим щекам опять текут слезы, а ногти мои так сильно впиваются в ладони, что стоит мне разжать руки и я увижу оставшиеся после них красные полосы. «Сделай одолжение миру, сдохни уже наконец», - гневно прошептала я, заглядывая в свои полные слез небесно-голубые глаза.       Телефон, оставшийся брошенным в сумке, пронзительно зазвонил, нарушив тишину и ток моих мыслей. Как будто вынырнув с большой глубины, я была растеряна и раздавлена настолько, что не сразу сообразила, что звук, наполнивший всю комнату, это телефонный звонок. Я бросилась к сумке, чтобы достать мобильник, пока не стало слишком поздно и, когда устройство наконец оказалось у меня в руках, я увидела на экране входящий звонок от номера, что был занесен в контакты как «Степа».       - Алло, Женя? – послышался из трубки детский голос – Я жду тебя у школы, ты скоро подойдешь?       Я встала как вкопанная. Черт, я ведь совсем забыла, что я итак опаздывала. А теперь и вовсе не могу вспомнить, зачем я забегала домой, перед тем как идти за Стешей в школу.       - Привет, Стеша. Извини, но я немного опаздываю, - сказала я, второпях застегивая сумку, - Я прибегу минут через 10, подожди меня в здании пожалуйста, не то замерзнешь.       Услышав в ответ «Хорошо, жду», я сбросила звонок, выбежала из комнаты и бросилась к выходу, но вовремя вспомнила, что забыла закрыть за собой дверь. Выбежав на крыльцо, я оторопела, увидев там курящую Лизу, но, кажется она меня не заметила, так как даже не повернула голову в мою сторону. Ну и хорошо, так даже лучше. Я прошла мимо нее и направилась к школе.       По дороге я встретила идущую мне на встречу Дашу, и мы обменялись с ней приветственными кивками. Интересно, насколько заметны последствия недавних слез на моем лице? Даша, конечно, ничего не сказала об этом мне, но хотелось бы мне знать, что она подумала, увидев меня. Хотела бы я залезать в умы людей, чтобы точно знать, что думают обо мне эти прохожие, что одаривают меня оценивающими взглядами куда бы я не пошла. Хотела бы знать, как я выгляжу в глазах людей вокруг. Хотела бы я знать, догадывается ли хоть кто-то из них о том, что происходит у меня на душе и что скрывает мое прошлое.       Подойдя к школе, я написала Степе, чтобы он выходил на улицу. Этот мальчик был моим соседом и по просьбе его отца я, разумеется за небольшую плату, каждый день встречала его со школы и проводила с ним время, например, помогая с домашкой, до прихода его отца домой. В общем, можно сказать, что подрабатывала нянечкой. Ему 12 лет, он совершенно не глупый малый, я бы даже сказала, что он довольно смышленый и самостоятельный для своего возраста. Я иногда даже задаюсь вопросом, зачем ему вообще нужна няня, но если его отец считает, что нужна, то кто я такая, чтобы спорить. Тем более, что мне совершенно не трудно проводить время с ним.       А вот и он: мальчишка в яркой розовой курточке и настолько же ярких желтых резиновых сапогах с забавным рюкзаком-гамбургером за спиной спускался по лестнице мне на встречу. Однако сегодня обычно жизнерадостный и улыбчивый мальчуган выглядел необычайно понуро. Это было понятно даже по тому, как он шел: привычную прыгучую походку заменили сегодня ленивые медленные шаги. Уныло и без особого энтузиазма, проходя по двору школы, он пнул валяющийся без дела на земле камушек, но на этом его действия закончились, и он даже не попытался поймать его другой ногой для того, чтобы снова изменить его траекторию, как это обычно делают дети.       - Хей, привет! – поздоровалась я, вырывая его из мыслей, когда он поравнялся со мной, - Как у тебя дела? Ты сегодня какой-то угрюмый. У тебя что-то случилось?       - Привет, - и голос его тоже звучал совершенно безрадостно, - Да так, ничего особенного и не со мной.       - Расскажешь по дороге до дома? - вкрадчиво спросила я, выходя за школьные ворота. Ответом мне послужил кивок.       - Я сегодня видел, как толпа ребят, моих сверстников, накинулась на совсем маленькую девочку. Она, кажется, только третьеклашка, а их было так много, человек пять, - рассказывал мальчик, шагая по тротуару рядом со мной, смотря себе под ноги, - Не знаю, что они от нее хотели, но она была так напугана и плакала. Но никто даже не вмешался, пока я не увидел это. Когда я подошел к ним, один из них, кажется, замахнулся для удара. Представляешь, он хотел ударить ее, совсем малютку!       - Это…ужасно, просто ужасно, - сказала я. Его рассказ к моему сожалению, к моему огромному сожалению, возвращал меня к мыслям, которые пришли ко мне, когда я встретила Лизу сегодня.       - Я не дал ему это сделать и разогнал их, но что было бы, если бы я не подошел, - мальчик поднял взгляд на меня, и я увидела, что в его глазах стоят слезы, - За что они так с маленькой девочкой, вряд ли ведь она сделала им что-то плохое, да?       - Иногда дети бывают жестоки, - его слова словно ножи вонзались в мое сердце, а слезы были лезвием, воткнутым мне в горло, что разрубало мою сонную артерию и перекрывало ток кислорода, - Дети могут быть ужасно жестокими и тогда им не нужна причина, чтобы ненавидеть кого-то.       - Но ведь не все дети такие, - запротестовал мальчик, - Я, например, никогда бы даже не подумал о том, чтобы ударить кого-то.       - У тех, кто так поступает, тоже есть свои причины на это, - начала размышлять я вслух, - Никто не начинает злиться на всех вокруг просто так. Что-то злит или очень обижает их, а они выражают эти чувства через агрессию к другим.       - Звучит так как будто бы ты на их стороне! – обиженно воскликнул мальчик, заставляя меня замолчать, - Как будто ты пытаешься их оправдать, но ведь нельзя оправдывать насилие, насилие – это плохо в любом случае!       - Да, ты прав, - сказала я, с большим трудом сглотнув ком, что появился в моем горле после его праведной тирады, - Но я и не пытаюсь их оправдать. Все, что я хочу сказать, так это то, что, возможно, таким жестоким детям тоже нужны поддержка и понимание и, может быть, даже помощь.       - Я этого не понимаю, - обижено пробурчал Стеша, когда мы уже подходили к зданию общежития, - Как можно проявлять поддержку к тем, кто обижает других людей.       Когда мы поднялись на крыльцо, я с облегчением обнаружила, что Лизы здесь уже нет. Не хотела встречаться с ней снова, не хотела снова портить ей день.       - Ты сегодня тоже какая-то понурая, - сказал мальчик, когда я, отперев дверь в его с отцом комнату, жестом призвала его зайти внутрь, - У тебя тоже что-то случилось?       - Я просто встретила сегодня старую знакомую, - честно сказала я.       - Так это ведь хорошо, встречать снова старых друзей, - радостно сказал Стеша, падая на диван, что служил для него с его отцом также и кроватью.       - Мы не были друзьями, - протянула я, - И вообще мы не особо ладили.       - Почему? – удивленно спросил мальчик, - Она не очень хороший человек?       - Нет, точно нет, - усмехнулась я, - Просто…Просто мы разные вот и все.       Конечно, Лиза не была плохим человеком. Плохой в нашей истории всегда была только я и никто более. Ведь это я натравливала на нее пацанов из приюта, хладнокровно наблюдая за избиениями, ведь это я портила ее вещи, это я оскорбляла и высмеивала ее на глазах у толпы, это из-за меня она…       - Понятно, - протянул Стеша, вырывая меня из моих мыслей. Как раз вовремя для того, чтобы я в приступе ненависти к себе не разревелась снова. Не хватало мне еще плакать на глазах у двенадцатилетнего мальчугана!       - Ты голоден? Может, приготовить тебе что-нибудь? – спросила я, стараясь забить голову чем-то еще, чем-то привычным, рутинным, лишь бы не допускать возвращение в голову мыслей.       - Нет, спасибо. Я поел в школе, - ответил он, убирая свою школьную форму в шкаф, - Если ты не против, то я займусь домашкой сразу. Сегодня делать очень много.       - Хорошо, если нужна будет помощь, то обращайся - меня уже не удивляет то, насколько ответственно для ребенка он относится к своей учебе и то, насколько прилежно он учится. Неудивительно, что он круглый отличник в школе. Когда-то я тоже была такой. В смысле была школьной отличницей. Пусть и учиться тогда я ненавидела, я ужасно хотела доказать кому-то, что я лучше всех, что я-то точно во всем превосхожу этих никчемных окружающих меня детей. Я и сейчас, учась уже в ВУЗе, сохраняю статус отличницы, но сейчас это получилось само собой, потому что мне просто интересно мое направление. Наверное. Я не уверена, что смогла полностью избавиться от своего стремления быть лучше остальных.       Но Стеша совершенно точно не такой. Он, кажется, искренне заинтересован в учебе. При чем интересен ему абсолютно каждый школьный предмет, и я уверена, что с таким стремлением к знаниям он точно добьется успехов.       С такими мыслями я наблюдала за усердно выполняющим домашнее задание мальчиком. Но спустя какое-то время сидеть на одном месте мне наскучило. Да и чем дольше я позволяла мыслям плавать в моей голове, тем мрачнее они становились. Оглядевшись вокруг, в поисках того, чем бы себя занять, я вдруг с удивлением обнаружила, что в обычно аккуратно прибранной комнате сегодня царил некий беспорядок, который не то что бы сильно бросался в глаза, но был непривычен. Особенно меня поразил слой пыли, что покрывал все поверхности в комнате. Он не был невероятно большим, но само его наличие уже удивляло. Видимо, Григорий слишком устает на работе в последнее время, раз ему перестало хватать сил на то, чтобы следить за порядком. Но нельзя его в этом винить, ведь он и вправду много работает для того, чтобы обеспечить его с сыном благополучную жизнь. Решив, что небольшая помощь им тут точно не повредит, я отправилась в ванную за тряпками.        Рутинное дело шло быстро. Убрать все вещи с полки, протереть тряпкой, по порядку составить вещи обратно, не забыв протереть и с них пыль тоже. И так раз за разом. Я старалась делать это как можно тише для того, чтобы не отвлекать Стешу от учебы. Но несмотря на то, что я была чем-то занята, в голове то и дело всплывали то тот самый взгляд глубоких синих глаз, то разговор, который произошел между мной и Стешей по дороге со школы. Вместе они переплетались в моей голове, создавая веревку, что стремительно обвивалась вокруг моей шеи и, стоило мне только хоть чуть-чуть отвлечься, затягивалась все сильнее и сильнее.       Я пыталась сосредоточиться на деле. Проговаривала у себя в голове каждое свое действие, надеясь, что это сможет ослабить петлю на моей шее. Вот я беру в руки деревянную шкатулку с резными узорами. Тщательно протираю ее тряпкой, стараясь не оставить ни одной пылинки даже на лепестках резных цветов, что опоясывают крышку. Интересно, что лежит внутри. Но открывать я не буду, там ведь может быть что-то личное. Отставляю шкатулку на стол и тянусь за следующей вещью. Беру в руки фоторамку. Рамка очень красивая, резная. Узоры на ней напоминают узоры на шкатулке, что теперь покоится на столе. Они как-то связаны? Может быть, снимок сможет натолкнуть меня на мысль о том, что лежит в шкатулке.       Но когда я смотрю на фотографию все мысли и о шкатулке, и о разговоре со Стешей и даже об утренней встрече с Лизой, абсолютно все мысли моментально пропадают из моей головы. Я чувствую, как земля уходит из-под моих ног, а петля на моей шее затягивается, и веревка сдавливает горло, оставляя горящие красные полосы на коже. Рамка со звоном падает на пол и хрупкое стекло разлетается на тысячи осколков. Жаль, ведь рамка была такая красивая. Я не до конца понимаю, что происходит, не понимаю почему не могу дышать, не понимаю, что за пелена застелила мои глаза и почему я вижу все так размыто. Только спустя пару мучительных попыток вдохнуть я наконец чувствую слезы на своих щеках. Горячие слезы тягучие, скапливаются в уголках глаз, а после медленно, словно желая причинить еще больше боли, обжигая, скатываются по щекам, капая с подбородка на пол, на осколки стекла.       - Женя, все хорошо? – я вздрагиваю, когда слышу чужой голос так близко. Развернувшись в сторону звука, я вижу знакомый силуэт. Кажется, теперь я понимаю, наконец понимаю, кого все это время так сильно напоминал мне его голос. И это осознание бьет по больному, бьет, словно ножом в сердце, и я по привычке смеюсь, сгибаясь пополам от боли.       - Нет-нет, не подходи, тут стекло, - вскрикиваю я, когда слышу хруст под его приближающимися шагами, - Не хватало еще, чтобы ты порезался.       - Женя, ты плачешь из-за рамки? – в его голосе слышны волнение и искренняя обеспокоенность. Теперь мне так смешно слышать это в его голосе, - Не волнуйся, папа не будет ругать тебя из-за этого, это всего лишь рамка.        - Все в порядке, у меня просто тяжелый день, - пытаюсь я успокоить не то его, не то саму себя, - Будь добр, принеси пожалуйста совок и веник. Надо убрать осколки.       Я слышу как мальчик убегает, хлопая за собой дверью. Я наклоняюсь и медленно, аккуратно начинаю собирать крупные осколки, складывая их в ладони. Но я вновь замираю, когда мой взгляд падает на фотографию. Ее улыбающееся лицо смотрит на меня, будто насмехаясь. «Как ты вообще смеешь улыбаться, после того, что сделала?», - проносится у меня в голове. Ее образ, что истерся в моей памяти за долгие годы, вновь всплывает в голове. Я помню ее, я помню ее мягкую лицемерную улыбку, что совершенно не похожа на улыбку, что я вижу на фотографии. Здесь она, одетая в пышное свадебное платье, улыбается искренне. Мне она никогда так не улыбалась.       Злость накрывает меня с головой. Я сжимаю кулаки и стекло впивается в мою кожу. Чувствуя боль, я смотрю на свои изрезанные ладони. Мои руки в крови теперь не только в переносном смысле. Иронично, не так ли? Но из-за слез, что стояли в моих глазах, мне показалось, всего на секунду почудилось, что это не кровь, а пышные цветы роз, что распустились в моих ладонях. А боль – это шипы, что впились в мою кожу, раздирая ее до мяса. Корни цветов проросли глубоко внутрь меня, они заполнили мою кровеносную систему, обосновались в сердце. Они питаются мной, я для них лишь удобрение. Дьявольские цветы пускают новые ростки, заполняют мое нутро, пробиваются в легкие. И вот я давлюсь уродливыми красными лепестками.       Семена чертового растения были посажены давно, я проглотила их вместе с той ложью, которой она одаривала меня. Первый бутон расцвел, когда она бросила меня, оставив в детском доме. «Тебя никогда не мучала совесть? - спрашивала я у фотографии, - Ты никогда не вспоминала о дочери, что ты оставила одну гнить в приюте?»       И ведь даже в тот день, уходя, она улыбалась мне. Я видела это, наблюдая в окно. Видела, как она помахала мне рукой на прощанье. Тогда я еще не осознавала до конца, что произошло. Да и много ли мог осознать пятилетний ребенок, выращенный на лжи. Она ведь обещала вернуться. Но не вернулась и, очевидно, никогда и не собиралась возвращаться. Спустя год пребывания в детском доме от воспитательниц я узнала, что мать меня бросила.       Ведь молодой женщине не нужен был балласт в виде нежеланной маленькой дочери, да?       Но иногда в моей голове появляется мысль о том, что, возможно, она видела меня насквозь и именно поэтому бросила. Возможно, она, еще глядя на меня-младенца, поняла, что за монстр таится внутри меня. И именно поэтому она никогда не могла полюбить меня. Возможно, ей был противен сам тот факт, что такое чудовище является ее собственным порождением и поэтому она из-за всех сил пыталась оградиться от меня, заставить меня исчезнуть из ее жизни. Что ж, в конце концов ей это удалось.        Я никогда не могла понять, что же такого я сделала, что же натворила, раз осталась одна. Раз даже родная мать меня бросила. И всю жизнь я старалась доказать самой себе, что я лучше остальных. Я унижала других, я ненавидела всех вокруг, я всегда добивалась своего, и я мечтала, представляла у себя в голове так красочно, как я, уже будучи взрослой, встречу ее, как я покажу ей, кем я стала. И тогда она бы сожалела о том, что сделала. Ах, как я хотела, чтобы она сожалела. Как я хотела, чтобы она поняла, что я лучше, куда лучше, чем она могла подумать обо мне.       Стеша не раз говорил о том, что его мама умерла при родах.       Что ж, надеюсь, что теперь ты по крайней мере горишь в аду, сучка.