Надежда на лучшее

       Когда Стеша вернулся в комнату, держа в руках совок и веник, я обнаружила себя, сидящей на коленях на полу, усыпанному стеклянными осколками, разглядывающую свои ладони, с которых на пол капала тягучая алая кровь.       Вот же стыд: маленький мальчик старательно и заботливо обрабатывает мои порезы, ведь я никак не могу перестать плакать. Я плачу при ребенке, для которого должна быть примером. Какое же это ужасное ощущение – чувствовать себя слабой и жалкой. Также он аккуратно убрал стекло с пола, хоть я сквозь слезы и пыталась ему помешать: он ведь совсем еще маленький, что если он порежется?       Стеша не пытался узнать у меня что произошло. Не спрашивал о том, почему я плачу, не задавал вопросов. Но он не отходил от меня ни на шаг, и я видела, видела по его взгляду, как он переживает обо мне. И от этого становилось еще более тошно.       Скажу честно: я хотела уйти. Хотела спрятаться от всего мира в своей тесной комнатенке, закрыть плотно шторы, упасть в мрак, пропасть во тьме. Но я не могла, так как чувство вины, сжирающее меня изнутри, только усилилось бы, если бы я ушла, бросив мальчика тут одного. Мальчика, за которым я обязалась следить. Мальчика, для которого я должна была стать подругой, а может даже и кем-то вроде учителя жизни. Как я могла бы оставить его тут одного, растерянного и потерянного? Никак не могла. Поэтому и осталась. Но вряд ли это сделало кому-то из нас лучше.       Так мы и просидели в тишине до наступления вечера. Не хотелось ни о чем говорить, да и не о чем было говорить: в голове, сразу же после того как закончились слезы, опустело, как будто все мои мысли остались в лужах слез и кровавых разводах на полу комнаты. Только голова невыносимо болела и ладони стягивала тупая боль при каждом движении пальцев.       Когда Григорий вернулся, он нашел нас сидящих на диване в комнате, поглощенной сумраком. Стоило мне услышать звук открытия двери, как я инстинктивно дернулась, подскочила, встав настолько резко, что в глазах у меня поплыло. Не проронив ни слова, я поспешила покинуть комнату. Да, я буквально сбежала, стыдливо спрятав свои перемотанные бинтами ладони за спиной. Я не хотела ничего говорить, не хотела оправдывать свои действия, не хотела придумывать объяснения. Хотела лишь убежать, и плевать на последствия. Но я заметила удивленный взгляд Григория, проводивший меня до самой двери в мою комнату. Интересно, что он подумал в тот момент?       Закрыв дверь, я заперла замок. «Это он отобрал ее у меня», - пронеслось у меня в голове и на глазах вновь появились слезы. Они ни в чем не виноваты. Я прекрасно осознавала это. Но я не могла больше смотреть им в глаза, не могла не думать о том, что, если бы не они, моя жизнь сложилась бы по-другому. Это они, пусть и по незнанию, лишили меня матери. Лишили любой возможности на нормальную жизнь.       Была ли я зла? Да, была. Я была невероятно зла. Я ощущала чрезвычайно сильный позыв вернуться к ним и высказать, да, высказать прямо в лицо Григорию все, что я о нем думаю. Рассказать, открыть ему глаза на то, что он натворил. Но я лишь в бессилии колотила пол, на который я, даже не заметив этого, упала, зайдясь очередным потоком рыданий. Ладони ужасно жгло от каждого удара, что только разжигало мою ярость все сильней.       И вот на бинтах уже выступила свежая кровь – это тонкая корочка, только-только успевшая образоваться на поверхности недавних порезов, лопнула, не выдержав напряжения. Я как будто пришла в себя, увидев расцветшие алые пятна. «Что же я, черт возьми, творю», - подумала я, закрывая лицо ладонями, сжимаясь в комочек на полу. Маленький, совсем крошечный, рыдающий комочек, совсем как ребенок. Да и вправду, я была похожа сейчас на ребенка, что плачет, бьется в истерике, пытаясь привлечь к себе внимание матери, чтобы та обняла, прижала к сердцу, пожалела, успокоила. «Мама, не придет, - раз за разом проносился в голове железный голос воспитательницы, - Ты ей больше не нужна, поэтому ты здесь».       От всех мыслей меня отвлек звук телефонного звонка. Устройство разрывалось, издавая какую-то незамысловатую мелодию. Достав смартфон из кармана, я оторопела, увидев, от кого был этот звонок. Григорий. Зачем он звонит? Может хочет отругать за разбитую рамку? Наверное, она была дорога для него. Нужно будет вернуть ему деньги. Или может он зол из-за того, что Стеша стал свидетелем моего «концерта». Он прав, не стоило мне начинать истерику на глазах у Стеши. Может он хочет узнать причину, почему я убежала сегодня, только завидев его? На этот вопрос я не знала, что ему ответить.       Пока я терялась в догадках, телефон замолчал. Но не прошло и десяти секунд, как завопил вновь, как мне показалось, еще громче предыдущего.       - Да не хочу я разговаривать, - разозлилась я, швырнув из-за всех сил трезвонящее устройство на кровать, - Просто оставьте меня в покое!       Телефон вновь затих. Ненадолго. Когда в третий раз мелодия звонка достигла моего уха, я разъяренная подскочила и схватила устройство с целью его выключения. Но то ли мой палец соскользнул, то ли высшие силы сегодня за что-то обозлились на меня: заместо того, чтобы умертвить свой телефон на ближайшие пару часов я приняла входящий вызов. Удивленно я таращилась на экран телефона, где высвечивался секундомер, отмеряющий длительность разговора. Из динамика раздавалось растерянное: «Алло, Женя, ты тут? Алло!».       Делать было нечего. Вдохнув поглубже, я смиренно приложила телефон к уху и, пытаясь придать своему голосу как можно более спокойную интонацию, обреченно произнесла: «Алло, слушаю».       - Слава Богу, ты ответила! – воскликнул Григорий на том конце трубки, - Ты так резко убежала сегодня, а после не отвечала. Я боялся, что случилось что-то страшное.       «Случилось», - подумала я. Но вслух ничего не сказала.        Степа сказал, что ты разбила рамку, а после расплакалась, - продолжил Григорий, не дождавшись от меня ответа, - Если ты убежала из-за того, что тебе было стыдно за это, то не переживай, это всего лишь рамка.       «Да плевать мне на эту сраную рамку», - думала я, продолжая молчать в трубку.       - Еще Степа сказал, что у тебя сегодня был тяжелый день, - не понимаю, зачем он говорит все это, чего он добивается? – Если у тебя что-то случилось, то может быть ты хотела бы поговорить об этом.       - Нет, не хотела бы, спасибо, - пусть я и пыталась говорить в привычной мне вежливой манере, голос мой был необычайно холоден и озлоблен. Я не хотела грубить Григорию, правда не хотела, он ведь этого не заслужил, он ведь хороший человек, чрезвычайно хороший, я знаю это. Но слова будто сами лились из моего рта, - Мне кажется, что даже если у меня что-то и произошло, то это не ваше дело.       Прошло несколько долгих секунд тишины. Григорий молчал. Видимо, мои слова все-таки его задели. Я перевела дух и продолжила говорить.       - И я хочу извиниться и сказать заранее: я больше не смогу быть няней для Стеши.       - Что? Почему? – воскликнул мужчина на том конце трубки, - Я думал, что вы с ним хорошо ладите и что тебе нравится проводить с ним время.       - Да, нравилось, - честно сказала я, - Он хороший мальчик, но я больше не смогу. Боюсь, вам следует найти другую няню.       - Послушай, Женя, - его голос был мягким, почти заботливым, а меня это бесило, бесил весь этот диалог, который я хотела бы закончить еще до того, как он начался, - Я чувствую, что у тебя что-то произошло, но ты права, это не мое дело и я не должен в это лезть, - «Ну так и не лезь», - разъяренно ответил ему мой внутренний голос, - Но за эти годы ты стала мне словно дочь и я…       Я не дала ему договорить, истерично рассмеявшись. Ох, какой это был противный смех, насмехающийся, злобный. Я даже забыла, какого это, смеяться вот так. И этот смех, он обжигал мои легкие, из-за чего на глазах вновь выступили слезы.       - «Словно дочь», - насмешливо вторила я его словам, - А вы ведь даже не подозреваете, насколько вы близки к правде.       Его удивленное молчание, казалось, длилось вечность. А я все никак не могла перестать смеяться. Моя жизнь – такая жестокая шутка.       - Знали ли вы… Хах, нет, конечно вы не могли знать! Ваша жена… Она была вам женой? Та женщина на фото в рамке, что я разбила сегодня? Вы были женаты? Конечно были, она ведь была в свадебном платье на фотографии. А в прочем плевать, это не важно, - мысли путались, слова отказывались складываться в предложения, а смех никак не хотел останавливаться, - Роза Кварц, она была моей матерью, вы знали? У вас могла бы быть падчерица, если бы у этой женщины была бы хоть капля человечности.       - Роза была самым добрым человеком, которого я знал, - еле-еле слышным голосом попытался возразить мне Григорий.       - Эта госпожа Доброта скинула свою дочь в детский дом для того, чтобы завести роман с каким-то новым мужиком, - рассмеялась я в трубку, - Скинула балласт, чтобы не мешался. И теперь, благодаря той фотографии, я даже знаю, ради кого это было сделано!       - Женя, все не так, - голос его был потерянным, шокированным, удивленным. Но то, что он пытался мне возразить, меня только злило.       - Что конкретно в моих словах не так? – мой голос звенел от злости, - То, что ей удалось вас обмануть, не значит, что я вру.       - Я понимаю, почему ты злишься…       - Нет, вы не понимаете! – сорвалась на крик я, - Не понимаете, не можете понять! И вы не понимаете, какого это осознавать, что вас она любила, что Стеша был желанным ребенком, а в то же время я гнила в детдоме.        По моим щекам лились слезы. Ярость пылала во мне, горела адским пламенем, сжигала внутренности.       - Из-за вас она бросила меня, из-за вас моя жизнь пошла под откос, - уже ревела я в трубку, - Да вы хоть знаете, что такое быть брошенным? Вы знаете, как это больно: осознавать, что вас променяли на кого-то другого? Знаете, каково это жить с пониманием того, что ты никому не нужна, что даже собственной матери ты не сдалась? А я знаю, прекрасно знаю!       После этих слов повисла тишина. Долгая, тягучая, заполонившая все вокруг. И теперь, когда все мои эмоции были выпущены наружу, ко мне снова вернулся рассудок. Осознав, что я только что наговорила, меня накрыло виной.       - Извините, - пробормотала я в трубку, закончив звонок. За время нашего разговора успело стемнеть окончательно, и теперь комнату поглотил мрак. Точно такой же мрак копошился в моем сердце и разуме.       Телефон зазвонил снова. Не составило труда догадаться, кто же пытался дозвониться до меня вновь. Но я проигнорировала звонок, а когда устройство затихло, я, не дожидаясь повторного звонка, отключила телефон. Несмотря на позднее время спать не хотелось. Делать что-либо тоже. Хотелось исчезнуть. Хотелось умереть.       События сегодняшнего дня как будто стали давить на меня с новой силой с наступлением темноты. Встреча с Лизой, разбитая рамка, разговор с Григорием. Что же еще ужасного преподнесет мне этот проклятый день?       Зареванная, я сидела в постели и даже не заметила, как уснула. Проснулась я сама, без будильника. Хотела было посмотреть время на телефоне, но долго не могла сообразить почему же не получается его включить. И только спустя пару минут, когда расслабленный после ночного сна мозг наконец включился и начал работать, я вспомнила все то, что произошло вчера.       Мне было стыдно. Стыдно перед Лизой за все то, что я творила, будучи ребенком, стыдно перед Стешей за то, что я вчера устроила истерику у него на глазах, и было ужасно стыдно перед Григорием за то, что я ему наговорила. Новый день обещал принести с собой новые проблемы, новые последствия моих действий. Еле-еле волоча ноги, я вышла из комнаты: проблемы проблемами, а пары в универе никто не отменял.        Когда я стояла на кухне, готовя себе кофе, позади меня раздался ужасно знакомый мужской голос: «Женя, ты в порядке?». От неожиданности я подскочила на месте, чуть не пролив на себя кипяток. Обернувшись, я увидела Григория, что выглядел немного растеряно и как будто неловко. Возможно он, так же, как и я, не ожидал увидеть кого-то здесь так рано утром? Я замялась, не зная, что сказать.       - Женя, мне жаль, - вновь заговорил он. Мне было противно слушать эти извинения.       - Не вы должны извиняться, - покачала я головой, озвучивая свои мысли, - Я вчера наговорила…всякого, чего не должна была. Мне жаль, что я сорвалась на вас.       - Ты пережила очень много всего, - и вот опять я слышала в его голосе эту заботу, ту же самую, что и вчера вечером. И опять она казалась мне неуместной: да разве я заслужила того, чтобы обо мне заботились?       - Но это еще не причина говорить ужасные вещи людям вокруг. Вы не были ни в чем виноваты. Ни вы, ни Стеша. Это не ваш выбор и не ваша вина. Вы не можете нести ответственность за действия Розы. Так что мне жаль за все, - я подняла от пола свой виноватый взгляд, - За все, что я натворила и наговорила.       И тут произошло то, чего я никак не могла ожидать. Я увидела, что в глазах Григория стоят слезы. Я испугалась, решив, что опять сказала что-то не то, что я опять все испортила, но не успела я произнести что-то еще, как он подошел ко мне и осторожно, будто боясь спугнуть, обнял. Обнял по-родительски теплыми объятиями, и не чувствовалось в этом действии ничего кроме заботы. Никогда я не ощущала ничего такого. И вот я вновь плачу, плачу словно маленькая девочка, ища утешения в мягких объятиях родителя.       - Мне жаль, мне очень жаль, - сквозь слезы шептала я сбивчивые извинения.       - Я все понимаю, - услышала я в ответ, и в этих словах было сокрыто смысла больше, чем в любых других.       Когда я наконец пришла в себя, а слезы на моих щеках высохли, мы принялись за завтрак, продолжая разговор.       - Ты хорошая девочка, Женя, - говорил Григорий, попивая горячий чай, - Печально, что с такими хорошими людьми происходят такие плохие вещи. Наш мир чрезвычайно несправедлив.       - Зря вы считаете меня хорошей, - отвечала я, потягивая свежесваренный кофе, - Я успела натворить плохих вещей.       - Да ну? И каких же? – рассмеялся он, а я поникла. Вновь подумалось о Лизе. Хотела бы я как-нибудь загладить свою вину перед ней, ну или хотя бы извиниться.       - Когда я была ребенком, я была ужасно жестокой, - ответила я, - И я очень сильно испортила жизнь одной девочке, что была младше меня. Она ужасно бесила меня своим поведением, тем как она плакала, скучая по маме. Я подначивала других ребят на то, чтобы они издевались над ней, да и сама не отставала. А потом я не видела ее много лет, а тут вдруг встретила опять. И мне так ужасно стыдно вспоминать все то, что я творила, но я даже представить не могу, как загладить свою вину перед ней.       Я с надеждой смотрела на мужчину напротив, как будто бы надеясь, что он сможет помочь мне решить эту проблему, даст совет, благодаря которому все решится.       - Тебе нужно рассказать все это ей, - сказал он, делая очередной глоток, - И обязательно нужно будет извиниться.       - Не думаю, что мои извинения что-то изменят, - печально хмыкнула я, - Вряд-ли она вообще будет их слушать, и она точно никогда меня не простит.       - Возможно ты права, но извиниться все равно нужно. Не для нее, для самой себя, - я удивленно посмотрела на него, - Для того, чтобы тебе жилось легче, без этого груза за плечами. Ты не решаешь за других, прощать им или нет, но для того, чтобы ты сама себя простила, извиниться будет очень кстати.       «Простила сама себя»? Я всегда думала, что я смогу простить себя, только если меня простят все остальные. Ведь перед ними я виновата куда в большей степени, чем перед самой собой. Поэтому так пугала меня мысль о том, что меня не простят, что не захотят принимать мои извинения. Поэтому и не извинялась я никогда и ни перед кем. Но может стоит попробовать?       - Все в жизни иногда делают плохие вещи, - продолжил Григорий после длительной паузы, - Нет ни одного человека, что никогда не ошибался. Но то, что ты хочешь исправить свои ошибки, а не просто закрываешь на них глаза, уже делает тебя хорошим человеком.       - Спасибо, - я сдавленно улыбнулась, - И за совет, и за разговор в целом. Спасибо.       - Обращайся, - добродушно рассмеялся он, уже покидая после завтрака кухню, - Хорошего тебя дня!       - И вам тоже! – запоздало крикнула ему вслед я.       Оставшись наедине с собой, я вновь погрузилась в свои мысли. Интересно, получится ли поговорить с Лизой сегодня? Я ведь совершенно ничего не знаю о ее графике: когда она обычно в общежитии, а когда уходит. Она учится где-то? Или может работает? Если бы я знала хотя бы это, то представить ее график было бы проще. Вот еще один любопытный вопрос: сколько она тут уже живет? И как так получилось, что мы не пересекались прежде? Слишком много вопросов было в моей голове для такого раннего утра.       Взглянув на часы, я поняла, что засиделась за завтраком. Ругнувшись себе под нос, я поспешила к себе в комнату, чтобы поскорее собраться: опаздывать на пары было совершенно не в моем стиле.       День сегодня обещал быть долгим.