Холодно

Холодно. Очень. А лёгкие жжёт таким пламенем, что любой вдох подобен пожару. Кашляю, задыхаюсь. И дышать не хочется. Но вместе с тем делаю жадные вдохи, на грани немения губ — они неприятно сухие от частого дыхания, а всё тело в мокром холоде. В ушах шумит, но сквозь шум слышу твоё дыхание: нервное, раздражённое, испуганное. — Еле откачал, придурок... Я бы улыбнулся, если б были силы. Веки дрожат — пытаюсь открыть запавшие глаза, но тяжело, лениво. Не хочется. Жить не хочется. — Дыши, сука, не придуривайся, — толкаешь в бок, и грудь снова обжигает болью. Пытаешься спрятать дрожь и страх за раздражением, как делал всегда. Твой голос... Наверное, ради него я всё-таки дышу сейчас. С закатом глаз, парализованный холодом и болью. Дышу, слыша, как ты хрипишь, как ругаешься, когда смеёшься надрывно и когда кричишь от боли. Я вслушивался в каждую ноту твоего тембра. Поставить бы на пластинку в памяти и крутить до последнего вздоха. — Дазай, хватит. Нет. Не хватит. Ты же знаешь, я не остановлюсь. Силы твоего голоса всё же недостаточно, чтоб я отрёкся от Смерти, перестал пытаться. Ты только на время отсрочишь мои объятья с Ней. И, должен признать, у тебя хорошо получается. Но этого недостаточно. — Осаму, пожалуйста. Мне жаль, Чуя. Я не хочу делать тебе больно. Мне тяжко видеть, как ты ломаешься по моей вине. Но агония внутри меня ярче. Она невыносимее. Я не могу остановиться. Вижу небо. Такое серое, что хочется закрыть глаза снова. Мост, шум воды, свист ветра, твои слёзы... Хватаешь меня за лицо и пронзительно смотришь прямо в глаза. И плачешь. Бесконечно меня ненавидишь. — Я так напугал тебя, Чуя? — сипло, рвано, я не уверен, разобрал ли ты мои слова, ведь глотку рвёт, связки скрипят. Впиваешься в губы, кусаешь остервенело, с такой злобой и страхом, что хочется коснуться и обуздать, удержать, успокоить. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу тебя, ненавижу... — сыплешь проклятиями, угрозами, колкостью, лишь бы удержаться, лишь бы хрустальная башня не рухнула. Я опять предал твоё доверие. Я опять напугал тебя. Опять заставил мучаться. Зачем же ты, глупый-глупый Чуя, подпустил меня к себе? Зачем же ты верил мне? Ты же знал, что я не остановлюсь. Ты же знал, что мой уговор со Смертью выше твоей любви. — Почему тебе так сложно просто держать меня за руку и обо всём забыть, почему спустя столько лет ты не можешь мне отдаться, почему ты вечно бежишь к смерти, словно она любит тебя больше меня, почему, почему, почему...? Не знаю, Чуя. Наверное потому, что холодно. А ты слишком горячий. Живой, красивый. Искренний. Чистый, как горный хрусталь. Простой такой, хоть и прячешься за иголками. Пытаешься казаться страшным и злым, как кот, выгнувший спину и обнаживший когти. Ты выцарапываешь людям глаза и вырываешь зубами нервы, но я смотрю на тебя, вижу тебя другого, и хочется то-ли плакать, то-ли смеяться. Такой красивый. Точно не для меня. Смерть стоит, обнимает меня за плечи и ждёт. Давно ждёт. Дольше, чем мы с тобой знакомы. Прости уж, моя душа была украдена Ею задолго до твоего появления. Берёшь меня на руки, как пушинку, словно я совсем ничего не вешу, и рост мой тебе не мешает. Всегда восхищался твоей силой, твоей грацией. Сколько раз ломал мне челюсть с элегантного разворота, разбивал нос точным ударом костяшек. О да, мне не помешало бы снова ощутить это, снова взглянуть на твой взбешённый вид, в дикие глаза, что жгут привычным мне холодом льда и шторма. Но сейчас я вижу лишь то, как ты пытаешься снова собрать себя по кусочкам, когда я в очередной раз предал твои ожидания, предал твоё доверие, обманул тебя. Разбей мне лицо, Чуя. Так будет легче. Брось меня об скалы, оставь птиц на камнях выклёвывать мне сердце. Я заслужил, ты же знаешь, что заслужил. — Не спущу тебе с рук, если ты переохладился, Дерьмозай. Ещё и я весь мокрый, не хватало слечь ещё. Нет, хватит. — Будешь выёбываться, пока я попытаюсь привести тебя в порядок – свяжу тебе руки, чтоб никуда не делся. И кормить, сука, буду. Сделаем вид, что ты упал с моста из-за своих голодовок. Хватит, пожалуйста. Не трать свою любовь. Не растрачивай на меня тепла. — Дай мне замёрзнуть. — Нет. Ты будешь жить. — Оставь, Чуя. Мне больно. Ты знаешь. Молчишь. Мучаешься. Мы с тобой такие эгоисты — ты хочешь, чтоб я жил, ведь это нужно тебе, но приносит мне мучения. Я хочу умереть, и приношу тебе боль, сам ища спасения. Нам не суждено быть счастливыми, так зачем ты пытаешься? Такой живой. Такой неугомонный. — К твоему сведению, я ещё верю, что твою пропащую задницу можно спасти, и если бы ты мне в этом любезно посодействовал, то сейчас не загибался бы от холода. Ещё воспаления лёгких не хватало... — не сдаёшься, идёшь, даже когда руки дрожат от осеннего ветра, даже когда ноша слишком тяжела, чтоб унести самому. Как же мне жаль, Чуя, как же мне жаль...