РоЧу для души

      Россия не знал, сколько он уже простоял под этим деревом. Большие глаза следили за медленно опускающимися на землю снежинками словно в каком-то трансе. Мир вокруг будто разом отделился от него каким-то невидимым забором и существовал теперь отдельно.       Кажется, впервые за свою недолгую по меркам воплощений жизнь, мальчик почувствовал, что остался совсем один.       На самом деле Одиночество хищным зверем подкрадывалось к нему уже давно, но он по детской наивности не видел (или не хотел увидеть?) его. Когда в огне многочисленных междоусобиц сгинула Русь-матушка, он сквозь слёзы убедил себя, что, по крайней мере, у него есть сёстры, с которыми они всегда будут друг друга любить — как бы там ни ссорились их князья. Когда обе сестры отдалились от него (он не знал, по собственной воле или по воле правителей, но надеялся на второе), Иван всё равно верил, что когда-нибудь они снова будут жить вместе. А когда он оказался подчинён и вынужден платить унизительную дань, Одиночество впилось ему в шею своими ледяными когтями, и не замечать его было более невозможно.       Все звуки вокруг исчезли, будто замерев, замёрзнув в воздухе. Россия почувствовал, как след от удара кнутом на спине снова закровоточил, но это теперь не сильно беспокоило его. Холод и чувство пустоты внутри пересиливали боль. Хотелось скорее бежать куда-нибудь — неважно, куда, главное, чтобы там было тепло — но ноги в кое-как залатанных валенках словно примёрзли к земле. Перед глазами всё медленно, но верно сливалось в одно сплошное снежное полотно, и холод начал отступать, но тепло не приходило на его место.       Он не чувствовал ничего.       Из этого странного состояния обречённой отрешённости его вывел чей-то взволнованный голос.       — Ты что, ару! Посинеешь ведь скоро тут стоять!       Иван сам себе удивился, когда понял, что совершенно не заметил, как к нему подошёл человек. Вернее, безошибочно почуял он, воплощение. Россия с интересом принялся разглядывать незнакомца. Тот немного походил на Орду, и это сперва заставило всё внутри болезненно сжаться, но скоро Иван заметил достаточно отличий, чтобы неприятная ассоциация пропала. Этот человек был, кажется, ниже, имел чуть-чуть другой цвет глаз, а потрёпанная (хоть и не так сильно, как у Ивана) одежда и синяк на скуле наводили на мысль, что ему тоже досталось. Но главное было другое: во взгляде незнакомца он не видел желания навредить. В этих медовых глазах, мальчику почудилось, светили два маленьких солнца.       — Давай сюда руки, — скомандовал тот и, не дожидаясь ответа, присел на корточки и сам принялся растирать красные от холода детские ладони в своих тёплых руках.       Обветренную кожу неприятно закололо, но это было хорошее ощущение: мальчик снова почувствовал что-то. Он был живой. Он не был отдельно от мира.       Ему снова стало холодно.       А значит — однажды будет и тепло.       — Кто вы? — спросил Иван отчего-то полушёпотом.       — Я воплощение Китая, — он на мгновение задумался, — но официальных отношений у нас с тобой пока нет, ару, так что можешь звать меня Яо.       Россия улыбнулся — немного печально, но искренне.       — Тогда и вы называйте меня Ваня.       Яо повторил имя по слогам, запоминая, и широко улыбнулся в ответ. Он распахнул своё длинное одеяние и сказал:       — Иди сюда, Ваня.       И уже через секунду он оказался у Яо на руках, сжатый в крепких объятиях и закутанный в мех. Ледяная хватка Одиночества всё слабела и слабела. Оно не уходило насовсем — ещё не скоро уйдёт, но оно больше не имело над Иваном той власти.       Только один вопрос остался у России:       — Мы же ведь раньше никогда не видились… Почему вы со мной так по-доброму?       Спросил — и сразу прижался ещё сильнее, будто в страхе, что за этот вопрос его могут опять оставить одного.       — Ну и зачем мне какие-то «почему»? — ласково и чуть с укоризной ответил Яо, ероша светлые волосы на голове мальчика. — Ты же совсем ещё маленький и наверняка замёрз, ару.       Россия вдруг осознал, что по его телу разливается тепло — неспешно течёт тонкими ручейками, успокаевает боль от полученных ран и проникает в самое сердце. Отчего-то хотелось одновременно и плакать, и улыбаться во весь рот — так, чтобы в его глазах зажглись такие же солнышки, как в глазах его нового знакомого.       И казалось: всё будет хорошо.       Жадно ловя каждый миг этого чудесного ощущения, Иван подумал, что когда-нибудь он станет большим и сильным — и холодными зимними вечерами будет так же согревать Яо…

***

      Китай мог поклясться, что этот вечер — самый холодный в его жизни. То же самое он говорил себе и вчера, и позавчера, и, кажется, три дня тому назад. Что ж, по крайней мере, метель к этому моменту уже улеглась, и ветер не хлестал по лицу, делая и без того сильный холод невыносимым.       На Яо навалилась усталость.       Слишком много всего: внутренние конфликты, война, предательство Японии… Одна лишь сила воли не позволяла ему прямо сейчас лечь в снег, закрыть глаза — и оставить всё, включая собственную жизнь, на произвол судьбы.       Он прислонился было к стене вокзала, но тут же принял прежнее положение: резкой болью дал о себе знать свежий ещё шрам на спине. Он нервно заходил туда-сюда: война, Япония, шрам, предстоящие переговоры — так ещё и чёртов Россия («или как там он теперь себя называет? РСФСР?») опаздывает уже на двадцать минут.       Холод проникал под слишком тонкую для такой погоды одежду, словно издеваясь, и заставлял мелко дрожать.       — Яо! Прости, что поздно: машина не заводилась на морозе, — за спиной послышался голос России и быстро приближающиеся шаги. Иван поровнялся с китайцем и виновато улыбнулся, — как ты?       Тот хотел уже ответить язвительно-раздражённым «а сам-то как думаешь?!», но от холода зуб на зуб не попадал. От внимания России это не укрылось, и в его взгляде промелькнуло беспокойство.       На плечи Яо опустилась тяжёлая красноармейская шинель.       Он рефлекторно изо всех сил вцепился в ткань, но тут же поднял глаза и воскликнул:       — Ты что, сдурел?! Такой дубак! Простынешь, ару!       — До машины всего ничего.       Россия безмятежно улыбался. Посмотришь на него — и будто нет никакой войны, нет холода, а у него самого нет ни мешков под глазами, ни глубоких ран, скрытых под одеждой. Голос его был мягким, однако сразу становилось понятно: возражений Иван не потерпит.       Русский неожиданно сгрёб Яо в охапку, поднял на руки и понёс, крепко прижимая к себе.       — Т-ты что творишь, ару?! Люди же смотрят!       А Иван лишь посмеялся тихонько.       — А ты не ори на весь вокзал — тогда не будут смотреть.       — Обалдуй, — ласково припечатал Китай почти шёпотом и перестал вырываться: всё равно ведь не переспоришь упёртого.       Он покрепче прижался к Ивану и подумал, что для страны, известной своими суровыми зимами, у России просто невероятно тёплые объятия. Яо почувствовал, как Иван успокаивающе провёл по его спине широкой ладонью — осторожно, стараясь не надавить на больное место.       Сделалось так уютно, что глаза у Яо сами собой стали медленно закрываться. Усталость никуда не делась, однако она уже не казалась настолько невыносимой. Тепло, которым делился Россия прогоняло не только холод, но и чувство безнадёжности.       Всё будет хорошо, подумалось Китаю. И впервые за несколько лет эта мысль не казалась жалкой попыткой утешить себя. В неё верилось.       Прислушиваясь, как скрипит снег под сапогами, оба мимоходом подумали:

«Интересно, а он помнит про тот случай?»