РоЧу для души

      В памяти Призрака не осталось ничего: ни собственного имени, ни внешности, ни деталей жизни, ни даже ощущения, каково это — быть живым. Детали собственной смерти тоже ускользнули от него. Он знал, что должен был как-то умереть, однако этим всё и ограничивалось.       Ещё Призрак знал, что не обретёт покой, пока не закончит одно дело. Вот только, какое именно, знать было не дано. Он мог лишь догадываться, чуять, что его незаконченное дело связано с человеком, который жил в этой уютной квартирке на окраине города.       Человека звали Ван Яо, и жил он один. Впрочем, так было, кажется, не всегда: временами на глаза Призраку попадалась одежда, слишком большая для Яо, а ночами он порой сквозь сон протягивал руку к пустой половине двуспальной кровати и словно в забытьи одними губами лихорадочно повторял имя «Иван». После таких ночей утро бывало особенно тяжёлым. Яо, в другие дни поднимавшийся не позже семи, мог проваляться в постели до полудня, направив безжизненный взгляд в потолок; а затем, наконец заставив себя встать, будто на автопилоте заваривал себе чай и оставшийся день проводил, перебирая старые вещи на балконе или пролистывая альбом с фотографиями; в руке у него неизменно оказывалась сигарета, заменявшая Яо и пищу, и человеческое общение. В такие тоскливые дни Призрак особенно жалел, что он неспособен подарить Вану настоящее, человеческое тепло, не может приготовить ему что-нибудь, опуститься рядом с ним на диван и ободряюще положить руку на плечо…       Вне зависимости от того, какой была ночь, каждое утро Яо слабо улыбался, глядя на фотографию, стоявшую на тумбочке возле кровати, и нежно проводил тонкими пальцами по рамке. На фотографии, прижимая к себе самого Яо, стоял высокий молодой человек со светлыми волосами и добрым круглым лицом. Призрак не до конца осознавал, что такое счастье, но наверное оно выглядело именно так.       Время шло, и Ван уже не так часто звал кого-то во сне. Он и в целом стал будто чуть более живым, чем был сначала. Глаза приобрели новый блеск, а улыбка, когда она расцветала на его лице, была теперь гораздо шире. И только одно оставалось неизменным: проснувшись, он обязательно по нескольку минут рассматривал фотографию на тумбочке.       Иногда к Яо приходили люди. Судя по всему, друзья и члены семьи. Их визиты наполняли тихую обычно квартирку по-домашнему уютной суетой. Каждый раз она мимолётно отзывалась непонятным уколом боли в неупокоенной душе: Призрак никогда не смог бы сделать для Яо того, что могли живые люди. И всё же Яо становился счастливым, окружённый людьми — а это было главное.       А Призраку оставалось только незримо следовать за ним и в минуты хандры едва заметно прикасаться, давая понять, что кто-то присматривает за ним и по-своему заботится о нём. Ван Яо не знал, что расшатавшаяся стремянка, на которой он стоял, должна была упасть, и лишь безмолвно удивился: создавалось ощущение, будто кто-то заботливо придержал её. Он не знал, что вдруг дёрнуло его за капюшон куртки, заставляя на мгновение остановиться при выходе из подъезда — на то самое мгновение, в которое с карниза сорвалась громадная сосулька и разбилась прямо у его ног. Не знал, что в том тёмном дворе, через который он однажды намеревался срезать путь, гуляла пьяная и довольно агрессивная компания — но подчинился, когда почувствовал, как чья-то невидимая рука словно потянула его в другую сторону.       Кто-то из особо суеверных знакомых как-то сказал, что у Вана есть ангел-хранитель, и, хотя тот не был христианином, ему показалось, что знакомый прав. Яо чудилось иногда: рядом с ним кто-то стоит — но это было вовсе не страшно, нет. Это чуть уловимое присутствие странным образом успокаивало. И каждый раз, «по счастливой случайности» избегая какой-нибудь неприятности, Яо слегка поворачивал голову и произносил негромкое «спасибо»…       Так пройдёт не один десяток лет.       Яо будет ходить на работу, ссориться и мириться с соседями, отмечать праздники и переживать неудачи, помогать братьям и сёстрам с их многочисленными детьми. И каждый день он будет начинать с того, что посмотрит на милую сердцу фотографию, а заканчивать тем, что коротко благосклонно кивнёт кому-то невидимому позади него, без слов желая спокойной ночи своему «ангелу-хранителю».       А однажды Ван Яо, лёжа в постели, дрожащей рукой возьмёт с тумбочки ту самую фотографию, пробежится по ней подслеповатыми от возраста глазами, прижмёт к себе — и так заснёт в последний раз.       Обретая долгожданный покой и растворяясь в небытии, Призрак так и не узнает, что высоким человеком, который с такой любовью обнимал Яо на фотографии, был когда-то он сам.