Цветы азалии

Ночь лунная, тихая. Светлая от диска полной луны и света огней Йокогамы, что никогда не угасает. Люди снуют туда-сюда, улыбаются и плачут, влюбляются, ненавидят, живут. Осаму наблюдал за чужой жизнью из окна, пока собственная утекала у него из самого сердца, лилась кровавыми сгустками с обкусаных губ. Благоговейную тишину прерывает кашель — сиплый, удушающий, отчаянный, полный боли и усталости. Стройный высокий шатен сгибается пополам от очередного приступа удушья, вцепляется в подоконник пальцами, словно это единственный шанс пережить эту агонию, и на его поверхность звонко капает кровь, а лепестки красной азалии с мокрым звуком оседают рядом. Дазая душат цветы в лёгких уже неделю, и если сначала он просто полагал, что это способность какого-то эспера и новая угроза Йокогамы, то теперь смирился с тем, что это — его карма. Персональный круг ада и страшная мука. Ханахаки — болезнь от невысказанной любви, от чувств, которым никогда не быть взаимными, горе от того, что счастья рядом с тем самым человеком никогда не будет. Бесконечная глупость и горькая правда. Осаму устал мучить себя догадками, и просто принял всё, как есть — в его лёгких растут цветы, и он умрёт в своей квартире один, в окружении красных азалий, пока на работе думают, что он всего лишь простудился. Жалкая смерть, но с другой стороны, как же романтично — буквально умереть от ёбаной любви. Когда Осаму рассказывал всем сказки о том, как мечтает умереть с прекрасной девой, он имел в виду явно не подобный исход событий. Судьба решила, что романтики в прежних планах маловато. Луна смотрела на него и насмехалась. Какой дурак, Дазай, умирать от любви к тому, кто тебя наверняка ненавидит! Он сгребает выкашлянные лепестки цветов в кулак и смотрит на них с долей остервенелости — достало, просто надоело, просто невыносимо всё это терпеть и мучительно ждать своего конца. Но... Почему именно азалия? Осаму думал, и таки нашёл ответ. Язык цветов пусть и казался ему очередной глупой людской выдумкой, но так или иначе имел смысл. Символ преданности, страсти и печали, что принято дарить перед нежеланной разлукой. "Чуя... Я лгал даже самому себе, что хочу всё бросить. Я хотел уйти из Мафии, но я точно не хотел уходить из твоей жизни. Только ты об этом даже не догадываешься". Точно карма. — О моя чу́дная смертельная болезнь, это намёк на то, что я должен преподнести своей принцессе букетик? — хрипло хохочет, отшатываясь от окна чтоб зайтись в очередном приступе кашля, рвущего лёгкие и глотку, душащего, отравляющего всё его естество. В уголках глаз собрались слезинки, Осаму снова сгибается и оседает на колени, пытаясь выпустить из себя очередной ком цветов, вставший в горле, мешающий дышать. И так каждый день, с образом Чуи в голове и его именем на устах. Содрогаясь от боли хотелось лишь тянуться к тому, кого так давно хотел снова коснуться, видеть того, кто снился беспокойными ночами. Но Чуя, вероятно, спит, и даже не знает, что его жалкий экс-напарник решил загнуться даже не по собственной воле. "Я всё равно умру. Умру, может, завтра, или послезавтра. Или мне не суждено дожить до утра и полная луна будет последним, что я увижу. Но я... Не хочу вот так..." В ладони сжимается крупный бутон азалии, чьи лепестки слиплись от крови и стали действительно красными. Осаму лежит на полу и разглядывает их, вертит в свете фонарей с улицы и лунном блеске свежей крови, утирает её сгустки с губ и дышит отчаянно, загнанно и сипло. Желание услышать Чую было выше его сил. Напоследок, хоть пару слов. Хоть одно ругательство от его рыжего проклятья. Едва дрожащая рука тянется к телефону, пачкает кровавыми разводами экран и, игнорируя пару пропущенных звонков от заботливого кохая и импульсивного коллеги, набирает номер, что помнил наизусть. Чуя так и не сменил его, Осаму знает. Гудки кажутся вечностью, бесконечно долгой, мучительной и нервной, с привкусом железа и несбывшихся надежд на губах. — Три ночи на часах, идиота ты кусок, ты не попутал мой номер с похоронным бюро?! Осаму молчит, глядя в потолок невидящим взглядом и отчаянно прижимает телефон к уху, будто надеясь, что так до самого Чуи коснётся. Его звонкий голос не был сонным, но он всё так же раздражён, с нотами настоящей злости и искреннего негодования. А ещё в нём было что-то такое, что Дазай не мог уловить. Что-то, что не давало ему проронить и слова, желая слушать, внимать и разгадывать. — Эй? Ты там сдох? Не в твоём стиле играть в молчанку, и я жду веских причин отрывать меня от дегустации таких напитков, что твоей обедневшей заднице и не снилось. А Чуя всё так же строит из себя аристократа. Мило, забавно, и Дазай бы посмеялся, если бы очередной приступ кашля не заставил его выпустить телефон из рук и согнуться в три погибели. Рука оцарапала грудь так, словно желала проникнуть в саму клетку рёбер, добраться до лёгких и вырвать все цветы, что могли бы там находиться. — Дазай?.. И умереть, сжимая своё сердце в ладони, лишь бы не билось так громко и так болезненно каждый раз, когда Чуя говорит с ним, каждый раз, когда синева его глаз перекрывает мысли. — Дазай, ты чё, реально там умираешь? Осаму дышал так, как дышит несчастный, которого окунали головой в воду столько раз, что жить уже не хочется, а надо. Уставший взгляд глядит в стену, пока тело, набитое болью из крови и цветов, лежит на боку и ноет, плачет, скорбит. — Мне правда стоило подарить их тебе в тот день... — Что? О чём ты говоришь? Голос Чуи такой встревоженный. Такой бесконечно красивый. Это и есть то, что Дазай хотел слышать перед смертью. То, после чего не стыдно умереть. — Дазай? Дазай, чёрт тебя дери, что происходит?! Где ты находишься?! Осаму делает ещё несколько жадных вдохов, слабых попыток откашляться, и даже не пытается убрать прилипшие к уголку губ мелкие лепестки и избавиться от мерзкого вкуса крови во рту. Не имеет смысла. Всё это больше не имеет смысла: полная луна, его комната, кровь и цветы вокруг, если он слышит голос Чуи. Если Чуя говорит с ним. Для него. — Дома. Послышались гудки сброшенного вызова. Дазай закрывает глаза, и больше не хочет открывать их снова. Темнота тёплая, спокойная и тихая, обволакивающая, успокаивающая его истерзанное сердце. До тех пор, пока его не душат цветы. До тех пор, пока нескольких попыток откашляться становится недостаточно. До тех пор, пока он не содрогается всем телом, цепляясь за своё горло и царапая грудь, когда лёгкие рвёт, душит, царапает до искр из глаз и горячих слёз, до немых мольб и молитв о том, чтоб вся эта мука скорее закончилась, чтоб не терзало душу, не било вдребезги сердце. Какая любовь, Осаму? Какая любовь к Чуе? Ты всю жизнь не давал ему продыху, выводил из себя, лишь бы позабавиться, лишь бы обернуть всё в собственную выгоду. Ты думал одним, а делал другое, и теперь страдаешь лишь потому, что заслужил это. Твоя вина. И Осаму верит каждой скверной мысли, запрокидывая голову и беззвучно крича, пока эта агония рвёт его тело. Твоя смерть не должна быть быстрой, просто не может ей быть. Тихой и мирной ты просто не заслужил. "О, Чуя, знал бы ты, как я сожалею". И он плачет, цепляясь в чьи-то руки, хватаясь за чьи-то плечи, давясь цветами и кровью, захлёбываясь своей любовью, что не породила ничего, кроме этих жалких цветов, кроме чужих страданий и обид. Его любовь не дала Чуе ничего, кроме взорванной машины, десятка шрамов от Порчи и скромной чашки кофе одним осенним утром. — Тише, Дазай, тише. Ты сделаешь себе хуже, если будешь так рыдать, — Осаму не понимает, почему голос Чуи так близко и так чётко, но он делает над собой усилие, чтоб закусить губу и подавить скулёж, сдержать то, что тянет вниз его разум и выворачивает грудь наизнанку. — Я ведь так любил, любил и не хотел любить, любил и не верил в это, и ненавидел эту любовь с каждым днём, и отрицал, пытаясь забыть, и к чему это привело? — с губ срывается лихорадочный шепот, быстрый и оборванный, прерывающийся новым кашлем и кровавыми лепестками на губах. — Ты... Что? — лицо ловят ладони в излюбленных кожаных перчатках, и Осаму бьёт разрядом тока от осознания, кто сидит перед ним и что он только что пролепетал. — Ч-чуя? Я... Почему ты... — задыхаясь и сквозь слёзы, теряясь среди своих мыслей, сомнений и страхов. Он косил взгляд куда угодно, лишь бы не смотреть в голубые глаза, которые смотрели слишком внимательно, слишком требовательно. Забавно. За этот взгляд, казалось, пару мгновений назад, Дазай продал бы душу. — Ты можешь, блять, успокоиться и объяснить мне, что с тобой происходит? — Чуя хватает за руки и не даёт ни отстраниться, ни убежать прочь. Дазай опускает глаза в пол, но смотрит лишь на чужую грудь, и не в силах сдержать свою дрожь, тоску и усталость просто прижимается ближе, утыкается носом в изгиб чужой шеи и слабо цепляется руками за крепкую спину. Запах Чуи — дорогое вино, лёгкий аромат табака, мускус, страсть, и порыв дикого рвения к жизни. И то, что вселяет покой и вводит в транс. Дазай не может не успокоится, старается выровнять дыхание и прикрывает глаза на несколько мгновений, которые Чуя великодушно даёт ему, спускает с рук как каждую его шалость и едкий подкол. — Я люблю тебя. Всегда любил. Осаму слышит, как Чуя выдыхает напряжение, о чём-то усердно думает. Дыхание Дазая сиплое, наполнено дрожащим волнением и горечью страха. — Не верю. Осаму едва ли не задыхается, и на ощупь сгребает пару крупных бутонов азалии в ладони, перепачканные кровью и залитые слезами. — Вот что представляет из себя моя любовь. Жалко, правда? Не стоит и твоего взгляда на это. "Я не стоил ни одного твоего взгляда, который ты когда-либо дарил мне. Ни одного красноречивого ругательства и, тем более, твоего волнения". Дазай видел в глазах Чуи больше, чем смог бы пережить. Вдохнув хоть часть его эмоций Осаму задохнулся бы на первых же секундах. — Просто убей меня отказом, и я больше не буду мучаться. Хотя я знаю, что такой роскоши не заслужил. Чуя смотрит то на горсть цветов в дрожащих ладонях перед ним, то на хрипящего Дазая, в глазах которого сверкало отчаянное безумие, удушающая влюблённость и хрусталь горючих слёз. Бледный, измученный, больной во всех возможных смыслах. Чуя притягивает его белое лицо ближе и утирает большим пальцем в перчатке кровь с его искусанных губ, бережно снимает кроваво-красные лепестки и складывает в раскрытые ладони, полные этих цветущих по непонятным законам цветов. — Осаму, ты такой идиот что я не знаю, смеяться мне или плакать, — Чуя целует в уголок губ кротко, искренне, и Осаму перестаёт дышать, ощущая лишь, как сквозь немеющие пальцы сыпятся цветы красной азалии, и ловит чужое дыхание на своей коже, неверяще вглядывается в тёмные от ночных теней голубые глаза, которые смотрели с непомерной лаской и кучей всего того непонятного, что Дазай распознать не мог. — Если это была причина, по которой ты так убивался и чуть не сдох на моих руках, то... — Чуя старательно пытался подобрать слова, но подходящие всё никак не шли, ведь просто сказать "я тоже люблю тебя" – слишком сложно, стыдливо и неправильно. Но Осаму больше ничего не надо, ведь впервые за неделю его цветочного кошмара ему стало вдруг легче дышать, и жить захотелось чуть дольше, а тихая светлая ночь молча смотрела, как Осаму цепляется на обрамленную чокером шею и дышит, дышит на полную и с желанием уловить каждую ноту, что выдаёт присутствие его возлюбленного в воздухе. По спине мягко хлопают тёплые руки, ни капли не отталкивая горе-любовника от себя. — Вообще-то меня ждёт бутылка Шато Лафит, но я думаю, она будет не против подождать ещё и тебя. Давай-ка уберём эту кроваво-цветочную инсталляцию вокруг и уедем приводить тебя в порядок, идёт? Луна больше не смеялась над ним.