Бабочки из живота

Металл сверкает алым, когда выходит в свет тусклых фонарей вечера, а после вновь входит в живую плоть. Снег с каждым натиском на тело становится ярче, окрашивается в пару к лезвию ножа, который держит дрожащая рука. Тень нависающая сверху совсем не спасает от слепящих лучей с высокого столба, но её хозяина потряхивает так, что сердце кровью обливается. Но как не свезло что Рома ревнив до пены изо рта и сейчас терзает друга, ровно так же, как и разрастающаяся боль внутри. Такой ярости на своём теле Антон ни разу не испытывал, да и ныне не хотел бы. Это казалось болезненным, несколько физически, сколько душевно, ведь уже при виде силуэта Пятифана хотелось сказать: "Да не нужна она мне!". Но сейчас все молчали: вечно блестящий снег, трещащие фонари и даже озорной ветер и не смел свистнуть, привить свободы и облегчения. Только чмокающий звук входящего ножа в тело, неразборчивое озлобленное бормотание в примесь с жалобными всхлипами и тяжелые, кажется, последние выдохи Петрова. Глаза под тяжелыми линзами кроет пелена, будто они стали замерзшим стеклом, почти неживые и полные тоски, но никак не обиды. А им на встречу только звериный взгляд, оскал и резкие толчки ударов. Пятифанов сжимает рукоять бабочки и держит над бездыханным телом, пытается отдышаться, бегает глазами, высматривая всю картину, и ужасается. Гнёт обиды мигом сменяется на угрызающую совесть, пока он наблюдает за бабочкой, которая выкарабкалась из сочащийся раны Антона, взмахнула блёкло светящимися крыльями и взмыла. Насекомое кружило над мертвяком. Роман крепче сжимает нож, встаёт, игнорируя раздражитель как снег, лишь с шокировано наблюдая за белыми плавными крыльями. Слёзы бьют новым ручьём, Пятифан даже не пытается их утереть, сейчас его это не волновало. Он всхлипывал, рассматривая итог того что он сделал: изрезанная куртка, пустые глаза, застывшие в ужасе и тоске навечно прибитые к небу, свежие пятна и струи крови, а главное раны. Раны из которых поочередно с трудом лезли бабочки, смахивая алые капли с крылышек, взлетали и снова садились на тело. Они неестественно сияли, отблескивая подобно снегу, от блёклых лучей фонаря. Рома устал считать насекомых, да и кажется не начинал, он был заворожен, напуган и опечален. Как-то раз он слышал что бабочки - насекомые любви.