Проект «Вспыхни»

Гарри родился 31 июня 2023 года. «Гарри родился, и Судьба решила подбросить монету»  2031 год. Детство Гарри. 8 лет.  Мальчик с платиновыми волосами спустился на кухню, чтобы взять из холодильника свой любимый бутерброд. Он ничего другого не ел, только бутерброды, яблоки и воду. Остальные блюда ему либо не нравились, либо он просто не переносил их. Приглушённый шепот, то и дело срывающийся на крик, доносился уже из коридора, по которому мальчик шагал плавной походкой. Он не обращал внимания на родителей, будто жил в собственном мире. Но маленькое сердце всё прекрасно понимало. Что-то с ним было не так. — Чьи-то дети живут нормальной жизнью! Ты бы слышал, что мне сказала Лили! — громко возмутилась мать мальчика, Одри Вуд. Она была чистокровной волшебницей, шатенкой. Её муж, Хардвин, тоже был чистокровным и преподавал Защиту от Тёмных искусств в Хогвартсе. Платиновые волосы сын унаследовал именно от него. Хардвин устало провёл ладонями по лицу, плечи его опустились под тяжестью вечных споров. Этот разговор тянулся уже четыре года и, казалось, не имел конца. Это его выматывало. — И что ты предлагаешь, Одри? — сказал он, повышая голос. — Этот разговор о нашем сыне выматывает меня до предела. У меня уже не хватает нервов! Сколько можно одно и то же? Что нам остаётся? Смириться! Когда ты это поймёшь? Мы сделали всё, что могли. Он останется таким! — он резко махнул рукой в сторону сына, который как раз проходил мимо, взял свой бутерброд и сел рядом, будто ничего не происходило. Одри даже не посмотрела на ребёнка. Она уронила голову в ладонь, опираясь локтями на стол. Затем вновь посмотрела на мужа, который пил чай, погружённый в свои мысли. Каждый раз она закипала от злости, когда он отмахивался от тяжёлых разговоров. Каждый раз её разрывало от боли, когда на работе спрашивали о сыне, и приходилось с улыбкой врать: «Растёт молодцом». Но на этот раз произошло нечто, чего она никак не ожидала. Кто-то на работе проверил её родословную, и вскрылось то, чего она так стыдилась все эти годы. Щёки Одри покраснели от внутренней злости. Она бросила гневный взгляд на мужа. — Меня уволили из Министерства, — прошептала она с отчаянием и нажимом. Хардвин поднял брови и вынырнул из раздумий. Он увидел, как жена всхлипывает, и нахмурился. — Но ты же работала, не покладая рук! Как они могли? Есть веская причина? — Кто-то покопался в информации о моей матери. Я не понимаю зачем! Не знаю, в чём моя вина, но они выяснили, что она вышла замуж за своего родственника. Хардвин с силой ударил по столу и откинулся на спинку стула. — В чём твоя вина, Одри? Почему они уволили тебя? Не ты же виновата в том, что твоя мать была безмозглой идиоткой! — Это никого не волнует! — почти выкрикнула она. — Меня обозвали «грязнокровкой», хотя я чистокровная! Всё из-за неё! Она вышла замуж за родственника, чтобы сохранить фамилию. Не подумала о нас! Не подумала о последствиях! Она разрушила мою жизнь! Жизнь моего сына! Мой собственный сын не такой, как все! Он… он больной! Умственно отсталый ребёнок! Как мне теперь, о Мерлин, жить с этим позором?! Все теперь знают, кто я такая! Грязная кровь! — она отчаянно жестикулировала, совсем забыв, что мальчик сидит рядом. Они всегда говорили о нём так, неважно, был ли он рядом. Им, казалось, было всё равно, что он чувствует. «Всё равно он ничего не понимает», — думали они. «Он ведь умственно отсталый». Когда мальчику исполнилось четыре, родители впервые поняли, что с ним что-то не так. Он не отзывался на своё имя, всегда был занят чем-то другим. Его взгляд мог часами быть устремлён в одну точку и он будто не слышал ничего вокруг. Родители забили тревогу, стали ходить по разным колдомедикам, предполагая, что сын глухой. Но дело было не в слухе. Целители говорили одно и то же: психическое расстройство. Он слышит. Проблема в голове. Он психически болен. Но никто не знал, чем именно. Никто не мог дать точного диагноза. Одри сдалась первой. Она вымоталась в своих попытках найти ответы. Хардвин же уже давно понял: мальчик таким родился. Всё из-за генетики. Не зря коллеги шептались, называя Одри «грязнокровкой». Мальчик никогда не вылечится. Болезнь была врождённой. Детство Гарри Вуда было ужасным. Мать, нетерпеливая и раздражённая, часто срывала свою злость на нём. Била, кричала. Отец не вмешивался, он тоже считал, что сын принёс несчастье в их семью. Теперь Хардвин был единственным, кто мог работать. Одри нигде не брали из-за запятнанной репутации. Никто не хотел нанимать «грязнокровку». Несколько раз они пытались отправить Гарри играть с другими детьми и каждый раз это заканчивалось плохо. Никто не хотел играть с мальчиком, который не понимал правил, уходил посреди игры или закатывал истерики, если кто-то трогал его книгу. Дети чувствовали: он другой, непонятный. Иногда пугающий. Они могли бросать в него камни или толкать, просто потому, что он был не как все. Гарри не имел друзей. И, по правде говоря, не стремился к ним. Он сидел один в своей комнате, читал книги, которые потихоньку таскал из отцовского кабинета. Дверь он умудрялся открывать без палочки, магией в восемь лет. Но никто не обращал на это внимания. Он боялся громких звуков. С младенчества его магия выходила из-под контроля. Иногда он кричал от страха часами. Иногда впадал в ступор и начинал дрожать. Панические атаки. Родители привыкли к этому, но устали. Им надоело жить в тишине, в вечном страхе разбудить бурю. Надоело подстраиваться под сына. Магические всплески разрушали стены, мебель, окна. Несколько раз весь дом. Им приходилось переезжать. Гарри никогда не смотрел в лицо человеку. Его взгляд скользил мимо, в плечо, в пол, в потолок. Разговаривал он редко. Слова давались с трудом. Он избегал толпы. На улице всегда шёл один, а родители шли позади, чтобы, если что, подстраховать. Гарри не любил людей. Они пытались объяснить ему, что люди не опасны. Что не надо бояться, но он не верил. Когда Гарри исполнилось семь, родители от него отреклись. Больше не учили, не заботились, не помогали. Мать перестала кормить втайне надеясь, что он сам по себе умрёт. Они устали. Ненавидели. Не могли больше терпеть. Гарри учился всему сам. Медленно, но учился. Ему объяснили, что он волшебник. Потому что через три года ему придётся поступить в Хогвартс. Родители боялись, что он не выживет там. Но вскоре даже страх ушёл. Осталось только безразличие. — И что теперь нам делать? — с нажимом спросила Одри. — Честно, Хардвин, я устала от этой жизни. Я больше не могу выходить из дома. Из-за него! Он позор нашей семьи. Может... — она закусила губу, помолчала и добавила: — может, стоит отдать его в приют? — Что ты несёшь, Одри? Какой приют?! Ты с ума сошла? — А что я могу сделать?! — взвизгнула она, — Посмотри на него, Хардвин! Что с него толку?! С каждым годом только хуже! Думаешь, выдержишь, когда преподаватели будут жаловаться на него каждый день? Я нет. Я выгоню его в тот же день! Я хочу нормальную жизнь. Не жизнь, полную проблем! Хардвин нахмурился. Его взгляд скользнул к мальчику, который спокойно смотрел в потолок. — Я не знаю, на кого злюсь больше, на маму или на него. У нас была хорошая жизнь… — прошептала она, — А теперь мы даже не спим вместе. Я не хочу терять тепло из-за больного сына. Мы ещё можем начать всё заново… — она вцепилась в руку мужа. — Мы же можем, правда, Хардвин? Он молчал. Глядел на сына. И только тогда заметил: Гарри никогда не ел с ними. Никогда не сидел рядом. Он всё время был один. Они ничего не видели. Поздним вечером дом наполнился стонами их наслаждения. Гарри сидел на полу, зажав уши руками, дрожал. Ему всегда было страшно от этих звуков. Почему, он не знал. Он читал. На этот раз «История Второй Великой войны: Гарри Поттер». На первой странице было написано: «Любовь, победившая смерть». Во второй главе колдография: Гарри Поттер перед Турниром Трёх Волшебников. Страх в глазах. Драконы. Гарри Вуд любил читать про драконов. История велась от лица Драко Малфоя. На одном снимке он стоял с родителями. На другом Гермиона, светящаяся улыбкой. Подпись: «Гермиона Грейнджер. Маглорожденная. Лучшая подруга Гарри Поттера». Ниже гроб в Годриковой впадине. Про Рона писали, что у него даже не осталось могилы. Все Уизли погибли. Подробности жуткие, кровавые. Гарри Вуда чуть не вырвало. Он читал до самой полуночи. Как всегда. Пока книга не кончится, то не остановится. Ни еда, ни сон, ни страх - ничто не могло его отвлечь. Он не отрывался от чтения, даже когда его звали. Тогда Одри вновь сорвалась. С криком вырвала книгу из его рук и разорвала на глазах. Гарри не плакал. Но внутри всё перевернулось. — Скажи: «Я больной!» — кричала она. — Скажи, Гарри! Живо, повтори! Он молчал. Ушёл в себя. Как всегда. Тогда она схватила ремень. — Повтори! Гарри! Скажи: «Я больной!» Повтори, ты, мерзкий выродок! Он сидел, заплаканный, с затравленным взглядом. Закрывал уши, но она связала ему руки. Она знала, чего он боится. Она избивала его два часа, пока он не произнёс: — Я больной. Одри успокоилась только тогда, когда поняла: злость улеглась так же внезапно, как и пришла. Жадно хватала воздух ртом от усталости. Она вымоталась, избивая собственного сына. Мальчик истекал кровью. Мать и не подумала прибегнуть к зелью или магии. Грубо швырнула ему в лицо книгу по колдомедицине. — Изучай сам. И, несмотря на боль, Гарри и правда заинтересовался. Он читал без сна и отдыха до самого следующего вечера, как раз тогда, когда отец, наконец, вспомнил, что сын ни разу не ел. С самого вчерашнего утра. Увидев, в каком тот состоянии, он молча вылечил его сам, проигнорировав ядовитые выпады жены. Мальчик так и не понял, за что его бьют. Он воспринимал всё, что происходило, как будто издалека. Впервые в жизни начал думать не как ребёнок. Он менялся, однако никто этого не замечал. Он остался тем, кем родился, тихим, наблюдательным, но теперь в нём поселилось нечто новое. Внутренний стержень. Гарри больше не плакал. Он и раньше почти не выражал эмоций, но теперь совсем перестал. Ему показалось, что это слабость. Поздним вечером за столом: — И что же сказала твоя Лили? — спросил Хардвин у жены, ковыряя вилкой еду. Рядом сидел их сын, молча. Он не ел. Мать даже не приготовила для него бутерброд. — Её сын уже прекрасно разговаривает, общается, учится. Будет отличником в Хогвартсе. А наш что умеет? Ничего! Он даже на имя не откликается! — раздражённо всплеснула она руками. Ногти разодрали ладони до крови. — Любимый, пока не поздно… может, отдадим его в приют? Мы не справляемся. От него одни проблемы. — Если хочешь, — равнодушно кивнул Хардвин и продолжил ужин. Одри удивлённо замолчала. Потом взглянула на сына. Он, как ни в чём не бывало, смотрел в потолок. Женщина шумно выдохнула и отвела взгляд. На следующее утро она стояла у дверей маггловского приюта. Магических, как выяснилось, не было, маги не бросают своих детей. Она сжимала ладонь сына так крепко, что оставляла следы. Он молчал. Терпел. Одри задрожала. Долго не могла переступить порог. Давление внутри выжимало её изнутри. Она села на корточки перед сыном, повязала ему на глаза свой носовой платок, зная, что он не выполнит даже простую просьбу: «Закрой глаза». — Оставайся здесь, Гарри, хорошо? — после чего поспешно постучала в дверь и скрылась. Прошёл день. Гарри, как ни в чём не бывало, сидел в общей спальне среди чужих детей. Они быстро поняли: новенький странный. Он не разговаривал, не реагировал на вопросы. Просто смотрел в потолок. Ночью, сидя один на подоконнике, он заметил падающую звезду. Одинокая вспышка. Один раз блеснула, и исчезла навсегда. Мальчик не улыбнулся, но душа трепетнула. Было в этом что-то удивительно красивое. Что-то недосягаемое, как магия. Как сила, которую он чувствует, но не может проявить. Он знал, не спрашивал, а знал, что в маггловском мире нельзя быть волшебником. Но вот что он не знал: вспомнят ли о нём маги, когда ему исполнится одиннадцать? Или забудут? Он хотел вернуться домой. Хотел туда, где тоже было больно, но по-своему понятно. В приюте его ждали побои. Старшие мальчишки быстро нашли в нём удобную мишень. Он не отвечал, не сопротивлялся. Это только раззадоривало их. Кормёжка была скудной. Ему не предлагали ничего, что он хотел. Он не чувствовал голода, не понимал, что это такое. Живот скручивало, но он лишь ждал, когда боль пройдёт. Неделями не ел ничего, кроме воды. Заведующая пыталась накормить его силой, ей нужно было отвечать за здоровье детей. Её тревожило поведение мальчика. Несколько раз приглашались медсёстры. После обследований пришёл диагноз: слабо выраженный аутизм. И однажды Гарри сам вышел из комнаты. На дрожащих ногах подошёл к заведующей. Не глядя в глаза, тихо попросил: — Дайте книгу… про медицину. Миссис Стаппс удивилась. Восьмилетний мальчик. Такая просьба. Но она достала нужное. С тех пор стала относиться к нему иначе. Гарри жадно впитывал знания. Он не спал. Забывал есть. Помощницы приносили еду, чтобы не потерял сознание. Их предупредили о его состоянии, но даже они не могли понять одного: внутри мальчика жила не боль, а выживание. Гарри впитывал знания, как губка впитывает воду. Этого было недостаточно, ему всё казалось мало. Он мог днями не спать, забывал о еде, полностью уходя в чтение. Только забота нескольких помощниц не давала ему упасть в обморок: они кормили его, зная о его особенностях. Вытащить его на улицу было почти невозможно. От книг он не отрывался. Иногда работницам приходилось прятать его любимый том по медицине, чтобы заставить хоть ненадолго подышать воздухом. Тогда Гарри устраивал истерику, настоящую, с криками и слезами. Без этой книги он чувствовал себя обнажённым. Он знал наизусть строение человеческого тела, понимал симптомы множества заболеваний и способы их лечения. Никто не учил его, он запоминал сам, словно в нём проснулась древняя память. К концу года у Гарри появилась странная способность: он начал видеть ауру каждого человека. Замечал, как она меняется с настроением, болезнью или страхом. Он чувствовал магию всем телом, как холод или жар. И по этой вибрации мог сразу сказать, кто перед ним: магл или волшебник. Отношение в приюте оставалось холодным. Лишь заведующая иногда гладила его по голове, бросала добрые слова. Остальные чаще равнодушные или откровенно жестокие. Некоторые специально забывали звать Гарри к столу, а потом лгали, что он отказался или ел в комнате. Это происходило регулярно. Они знали: Гарри не поймёт, что происходит. Он не пожалуется. Не потому, что боится, а потому что искренне не различает, где добро, а где зло. Ведь дома было точно так же, только куда страшнее. И он считал это проявлением заботы, своего рода теплом. — Какая разница, — однажды тихо сказал Гарри своим мягким голосом, — если за всем этим стоит одна лишь вера в лучшее будущее? Заведующая вздрогнула от неожиданности и обернулась к нему всем телом. Они сидели на улице. Гарри только что успокоился после короткой истерики, его снова заставили выйти на прогулку с другими детьми. Теперь он молча сидел рядом с миссис Стаппс и смотрел в небо. Женщина удивлённо приподняла брови. Она и не подозревала, что он её слушал. — Значит, маленький мой, ты веришь, что одна лишь надежда на светлое завтра может спасти нас от другой, худшей жизни? — с лёгкой улыбкой спросила она, глядя на мальчика. Гарри молчал. Он продолжал смотреть в небо, не моргая, будто искал там ответ. — Нет, — наконец сказал он. — Я считаю, что без кровопролития войну не выиграть. — Но сейчас ведь всё спокойно, — мягко возразила заведующая. — Война закончилась много лет назад. Сейчас у нас мир. И вряд ли он снова обрушится на нас. — Вы в этом уверены? — спросил он, не отрывая взгляда от неба. — У вас строятся высокотехнологичные машины, которые я даже не знаю, как называть. Я не умею с ними обращаться, мне сложно их понять. Но это значит, что у власти теперь больше контроля. У них будет возможность стать победителями ещё до того, как начнётся новая война, если она начнётся. А она начнётся. Люди всегда соревнуются, кто кого перехитрит, кто сделает оружие быстрее. Они сами строят себе будущее, в котором нельзя победить без разрушений. Заведующая нахмурилась. Её взгляд скользнул по детям, играющим неподалёку, и по помощницам, следившим за порядком. Всё шло как всегда. Кто-то из детей обрёл семью. Кто-то снова остался. Кто-то надеялся, что повезёт в следующий раз. Она вернулась взглядом к Гарри. Он по-прежнему смотрел вверх, неподвижно, спокойно, будто не он сейчас говорил такие страшные, взрослые слова. В этом худеньком мальчишке с чертами аутизма было что-то тревожное. Иногда ей казалось: он вовсе не болен. Он просто другой. — Это всё фантазии, милый, — проговорила она и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла натянутой. — Сейчас совсем другое время. Всё решается словами. Мир стал умнее. — А если придёт тот, кто решит всё иначе? Кто захочет уничтожить этот умный мир за жадность, за ложь, за всё, что у власти внутри? — тихо спросил он. — Я знаю одного такого человека. Точнее, читал о нём в книге. Там говорилось, что он победил благодаря любви. Любовь, мол, явилась, когда всё было разрушено. Когда он уже выиграл, но и проиграл. Он замолчал, а затем медленно повернул голову к женщине. — Вы правда верите, что любовь побеждает зло, когда слишком поздно? Почему её не было в начале войны? Почему светлые не выиграли тогда до всех потерь? Почему того человека называют героем только потому, что он полюбил злодея и убил его? Он ведь не победил. Он просто выжил. И умер от того, что потерял всех, кого любил. Она моргнула, и голос её стал тише: — Я не читала такую сказку, но если он потерял близких, разве это не наказание? Потеря — самое суровое, что может дать жизнь. Если он ещё и любил того, кого должен был убить, он точно заплатил. Он принёс победу всем, но сам проиграл. — Вы правда считаете, что не будет новой войны? — вернулся он к теме. — Думаю, вы хороший человек, миссис Стаппс. Поэтому и верите, что все такие же. А люди зло. Особенно когда чувствуют власть. — Почему ты говоришь так о людях, Гарри? Есть ведь и хорошие. Они меняют мир. Они способны на чудо. — Есть и те, кто делает зло, чтобы добиться добра. Если ты сумеешь в себе совместить и то, и другое, тебе откроется многое. Только ради цели. — Быть может, — тихо кивнула женщина, — но будет ли такой человек счастлив? Когда доброе сердце шепчет о боли, которую он причинил, а тьма внутри радуется победе, не разорвёт ли его это пополам? Гарри замолчал. Небо вдруг стало ему неинтересным. Он посмотрел в землю. — Зачем тогда добрые люди, если из-за доброты они не могут победить? Её брови дрогнули, но Гарри уже встал и пошёл обратно дочитывать книгу, которую не успел закончить. На следующий день, в обед после занятий по рисованию, миссис Стаппс вновь подошла к нему. Гарри, как и всегда, сидел один. К нему никто не подсаживался. Она присела напротив, теребя в мыслях нужные слова. Боялась спугнуть его. Или быть проигнорированной, такое бывало часто. Гарри отвечал лишь тогда, когда хотел, или когда болезнь его отпускала. — Знаешь, Гарри… Я всё размышляю. Почему ты говоришь о политике? Ты ведь совсем ещё ребёнок. Всего десять. Это родители с тобой говорили о таких вещах? Он смотрел на свою тарелку. Разрезал бутерброд на две ровные части. Потом просто смотрел. — Нет. Они со мной не разговаривали. Я… больной человек, миссис Стаппс. Она вздрогнула. Сжала губы. — Нет, Гарри. Ты не больной. Ты особенный. Просто люди боятся того, что отличается от них. — Все люди разные. Вкус, одежда, музыка — никто за это не называет их больными. Почему тогда я? — Потому что в тебе больше, чем они привыкли видеть, а это пугает. — Мама сказала, что я больной. И я ей верю. Её лицо померкло. — Иногда даже мамы ошибаются, Гарри. И это нормально. — Там, где я жил, все считают меня больным. И я верю им. Когда мы выходили с мамой на улицу, на нас странно смотрели. Она не выдержала и оставила меня здесь. — Ты на неё обижен? — осторожно спросила она. — Нет, — ответил он и глянул на потолок, — Ей тяжело со мной. Она сделала правильно. Всё в порядке, миссис Стаппс. Я не склонен к меланхолии. Она мне незнакома. — Если с тобой никто не говорил о политике, откуда такие мысли? — вновь попыталась заведующая. Ей было действительно интересно: растёт ли перед ней будущий доктор наук, столь увлечённый медициной или будущий лидер в иной сфере? — Вы спрашиваете об этом только потому, что мне десять? — спокойно ответил Гарри. — Возраст не показатель ума, миссис Стаппс. Я начал задумываться о подобных вещах совсем недавно, с тех пор, как исполнилось десять. Раньше это были лишь отрывочные мысли, никак не оформившиеся в нечто осмысленное. Но я не считаю, что это что-то обо мне говорит. Мне всего лишь десять, как вы и подчеркнули. Что мне ещё остаётся, кроме как думать и размышлять вслух? — Мне просто стало интересно, не буду скрывать, — с лёгким смехом призналась она. Впервые за долгое время кто-то говорил с ней столь откровенно и глубоко. — Буду относиться к тебе, как ты сам пожелаешь, милый Гарри. А почему ты не притронулся к еде? — Не знаю… — он с тревогой посмотрел на тарелку. — Я… кажется, испортил вид бутерброда. Не могу его есть. Гарри начал заметно паниковать. Руки задрожали, дыхание стало прерывистым и шумным. Он не отрывал взгляда от испорченного кусочка, будто пытался справиться с чем-то внутри себя. Миссис Стаппс не дотронулась до него, знала, как он болезненно реагирует на прикосновения в такие моменты. Она лишь молча поменяла бутерброд на новый, идеально ровный. Постепенно Гарри успокоился, и слёзы, наворачивавшиеся на глаза, исчезли. Внутренне он ругал себя за слабость. Позже, оставшись один, он покарает себя за эти слёзы. За то, что нарушил собственное обещание, не плакать. — Ты упомянул героя и злодея, — вновь заговорила она, когда он немного пришёл в себя. — Ты спрашивал, почему любовь пришла слишком поздно. Думаю, всему своё время. Если бы злодей узнал любовь раньше, возможно, многое бы изменилось. Но кто знает, стал бы он другим? Или всё равно продолжил бы разрушать? Иногда даже сила любви не спасение. Потому и верю: всему своё время. — Вы на стороне героя? Вы считаете, он поступал правильно, закрывая глаза на всё? — Гарри по-прежнему смотрел в тарелку. — Когда любишь, прощаешь то, что другие не способны отпустить, — тихо ответила она. — Ты пока ещё слишком мал, чтобы это понять. А как ты сам думаешь, в чём смысл жизни? — А зачем он вообще нужен, миссис Стаппс? — прямо спросил Гарри. — Почему мы так упрямо его ищем? — Чтобы жить, конечно. Смысл - это второе дыхание. — Думаю, у всех он разный. Кто-то находит его в человеке, если полюбит. Кто-то в любимом деле. А есть те, кто всю жизнь ищет, но так и не находит. И мне кажется, именно последние счастливее. — Почему? — Потому что в поиске тоже жизнь. Можно не находить, но видеть смысл в разных вещах: в людях, в занятиях, в путешествиях. И каждый раз по-новому. Разве это не прекраснее? — Я нашла свой смысл в детях, — сказала она с мягкой улыбкой. — Для матери дети - всё. Ради них можно выстоять любой шторм, преодолеть любую боль. — Рад, что вы нашли его, — ответил Гарри монотонно. Он аккуратно разрезал бутерброд пополам и, наконец, начал есть, теперь, когда всё выглядело так, как нужно. — Это… прекрасно, — сдержанно сказала она и замолчала. Смотрела на него, не решаясь продолжить, пока сам не заговорил. — Это имеет смысл только тогда, когда дети отвечают взаимностью, — вдруг произнёс он. — Они добры к вам или наоборот? Если нет, то я не могу сказать, что рад за вас. Хотя не уверен, что понимаю, что такое радость. Люди просто так говорят, чтобы выразить тепло. Слабая улыбка исчезла с её лица. Глаза увлажнились. Она отвела взгляд от мальчика, задающего слишком прямые вопросы. — Мой сын… Трэвис. Он оставил меня в доме престарелых несколько лет назад. Но я не осталась там. Была здорова, могла жить самостоятельно. Я вернулась и продолжила работать здесь. Думала, что дети примут меня, что смогут позаботиться обо мне, когда я перестану справляться сама, но они не звонили. Не хотели. И я решила отдать себя тем, кто действительно нуждается... этим детям. Я жду конца, Гарри. Хоть здоровье пока и крепкое. — Вы ждёте смерть? — без обиняков спросил он. Она лишь на мгновение замерла и кивнула, слабо улыбнувшись: — Да. Зачем жить долго, если лучшее уже позади? — Полагаю, вы слишком опекали своих детей. Любили их слишком сильно, и тем самым задушили. Возможно, именно это они не смогли простить, — сказал он тихо, будто между делом, и продолжил есть свой бутерброд. Миссис Стаппс встала из-за стола, не сказав ни слова, и ушла к себе.

***

Дни протекали один за другим, одинаковые, как под копирку. С каждым прожитым днем угасала жалкая надежда на возвращение мамы. Где-то глубоко внутри он всё ещё ждал и верил, что Одри вернётся за ним и больше никогда не оставит. Он понимал, что это - детская наивность, но с каждым новым утром всё отчётливее чувствовал: этому желанию не суждено сбыться. Его действительно оставили. Гарри не злился за это. Он ничего не чувствовал. Только иногда, по ночам, надежда вновь давала о себе знать, тихо, почти незаметно, согревая изнутри. Тогда мальчик усаживался на подоконник и долго-долго смотрел в чёрное небо, усыпанное прекрасными звёздами. И когда наконец замечал, как одна из них падает, загадывал: чтобы мама обязательно вернулась.