сентябрь в Адрианополе

      Александр нервно касается золотых пуговиц на своем парадном камзоле, и почти сразу же отдергивает себя: он не должен показывать кипящее озеро волнения в своей груди иностранным послам, врагам, почти друзьям или тем, с кем еще предстояло иметь не мало дел. В многослойных одеждах было жарко, ремни неприятно натирали чувствительную кожу, а вонь недавних битв все еще будто бы чувствовалась в воздухе, раздражая чувствительные рецепторы. Пот, песок, жженая трава и едкий флер духов смешивались с яркими нитями каленого металла, кружили голову, и Петербургу казалось, что вот еще несколько секунд, и он не сможет столь же чинно держать идеальную осанку. Возможно, он даже не откажется присесть за стол переговоров, выйдя из тени, где снискал уют и чувство хоть какой-то защищенности. Не боялся совсем, но после пережитых войн, предательств и дворцовых интриг, его изящная спина, казалось, всегда была открыта для нового нападения. Романов ни на секунду не сомневался, что Константинополь сейчас в ярости, униженный и растоптанный, некогда великий и непобедимый, словно злодей из русских сказок, и улыбка на его лице, приветливая и пугающая – всего лишь маска. Желание разорвать зарвавшегося щенка и утопить его останки в Босфоре читались в каждом брошенном в его сторону взгляде, в каждом жесте и оскале, в высоких нотах рокочущего смеха и даже в случайном звоне трущихся друг об друга перстней. Александр внутренне сжимается, когда в очередной раз слышит этот голос, но упрямо держит холодный взгляд прямо, не отводя в сторону ни на секунду. Он не собирается дрожать перед ним сейчас, как тогда, в еще совсем недалекой юности. - Кажется, это всё, - хмыкает Алексей Федорович, выдергивая Романова из размышлений своим неожиданным появлением совсем рядом, в упор почти, и как только пропустил? – Александр Петрович, с вами все в порядке? - Более чем, - блекло отзывается на беспокойство Петербург, поправляя на руках перчатки, - в Адрианополе удушливо жарко, и полагаю, здесь так всегда в начале осени… - Это верно подмечено, Александр Петрович, верно, - кивает Орлов, оглядываясь на бешдефтердара, молчаливого и чинного, - а ведь мы почти… - Оставьте этого пустой разговор, - качает головой, хмуря тонкие брови и переводя, наконец, льдистый взгляд с Константинополя на собеседника, - Османская империя не может исчезнуть сейчас, на то есть свои причины и они вам известны не меньше, чем мне, поэтому нынешних соглашений будет достаточно. К тому же, полтора миллиона голландских червонцев поспособствуют укреплению нашей армии и границ, в тоже время, ослабив османскую армию истощением их казны. Нам пора уходить, пока наши новые друзья не решили одарить нас чем-то большим, чем своим искренним гостеприимством. Вам известно, почему сам Адрианополь не явился на подписание договора? - Слишком болен, как мне сказали, но я думаю, что Константинополь сам препятствовал его появлению здесь, черт их разберет… - цыкает Орлов, не отрывая взгляда от удаляющихся из комнаты спин янычар, сопровождающих Мехмед Садыка-эфенди и Абдул Кадыр-бея. Война была окончена, очередная война, и одному Богу было ведомо, сколько еще их ждет впереди. Османы не умели мириться с поражением и то, что султан Махмуд сам пошел на немедленные переговоры с Российской Империей еще ни о чем не говорило. Безусловно, в этот раз русские оказались у самых границ их священной столицы, но обе стороны понимали, что сохранение Османской Империи в Европе намного выгоднее того, чем то, что случится, стоит древней твердыне окончательно пасть. Никто не был готов к таким последствиям.       Александр хочет уйти, но то, что Константинополь все еще стоял напротив него – не давало покоя. Почему не ушел? Почему продолжает сверлить его взглядом, когда почти никого из его людей не осталось в комнате? Не чувствует страха? Пускай не за свою жизнь, но хотя бы за сохранность своего здоровья. Это злило, и Саша до треска сжимает зубы, упрямо поднимая взгляд в ответ. Если Ибрагим хочет что-то ему сказать – он с радостью выслушает этого зарвавшегося нахала, ничего не знающего о приличиях. - Александр Петрович? - Уходите, оставьте нас наедине, - сквозь зубы выплевывает столица, делая шаг в сторону своего врага, не желая отступать сейчас, когда победа уже одержана им. - Но… - Я сказал уходить, - уже тверже рычит Петербург, и видя смущенные лица своих людей, лишь приподнимает бровь, выдавая крайнюю степень своего раздражения. Не желая спорить, Алексей Федорович лишь чинно кланяется, махая остальным, что пора уходить, оставляя две столицы наедине. В Адрианополе действительно удушливо жарко в этот проклятый сентябрь.       Босфор не спешит: улыбается чему-то, медленно делая шаги навстречу к Александру, будто измеряя длиной своих ног маленькую, залитую солнечным светом, комнату. На его попытки показать свое равнодушие и тем задушить – Александр совершенно не реагирует. Разве что злится, только больше, пуще прежнего, позволяя гневу управлять собой чуть сильнее, чем стоило бы. Москва учил сдержанности, но яд, наполнивший его рот, оказался слишком разрушительным для молодой столицы. - Ты проиграл, - насмешливо фыркает Петербург, делая несколько резких и чеканных шагов навстречу Босфору. Задирает горделиво свой острый подбородок, сияет лунным светом глаз в лучах полуденного солнца, тщеславной улыбки не таит. Жаль только, что Ибрагима, казалось бы, все это только больше веселит. - Я предложил тебе мирный договор, мальчишка, спасая твою беспечную, но все же красивую голову от твоей же собственной сабли, - смеется Константинополь, приближаясь уже вплотную и разглядывая утонченные черты лица непостижимого севера, - а ты опять все переиначил. Гордыня – есть страшнейший из грехов, разве тебе это не ведомо? Со стороны ты, быть может, и выглядишь теперь, как мужчина, а не маленький мальчик, но здесь…       Касается увешанным перстнями пальцем слишком уж часто вздымающейся груди Петербурга, ведя аккуратно вниз, по золотым пуговицам синего камзола, замирая аккурат напротив стучащего словно пташка сердца. - Ты все еще дурной ребенок, лишенный мудрости и дальновидности, - хрипло шепчет осман, позволяя, наконец-то, извечной улыбке палача исчезнуть со своего загорелого лица. Стучит пальцем по будто бы заледеневшему северному городу, приглаживает густую темную бороду на своем задумчивом лице, и Романов невольно ловит себя на том, что смотрит на это слишком долго, позволяя проигравшему врагу глядеть на себя свысока. - Я уже давно не ребенок, Ибрагим, - шипит Александр, приглаживая камзол там, где его недавно касался осман, - и именно поэтому я сохранил твою жалкую жизнь, а не лишил тебя головы, как следовало бы сделать уже давно.       Учителя говорили, что сыпать пустыми угрозами – признак слабости, но Романов не считал свои слова таковыми. В конце концов, всего в трехстах километрах отсюда – границы столицы, кто сейчас стоит перед ним, пытаясь учить его войне и миру. В его ножнах сабля, он высок и силен, его государство процветает, его границы растут, его мощь и сила – неоспоримы, и если Ибрагим решил, что согласие Александра на мирный договор показатель нетвердой руки, то ему стоит подумать лучше. Он может уничтожить его прямо сейчас, и жизнь Константинополя зависит лишь от того, насколько это выгодно сейчас самому Романову. Ежели тот все еще считает его ребенком после всего, то кто он, раз проиграл малолетнему дитятке? Обреченный на погибель дурак. - Луна моя, - улыбается Босфор, наклоняясь к лицу Романова ближе, обдавая того ароматом специй и морской соли, - так вот он я, перед тобой, моя прекрасная роза, отчего же сабля твоя все еще в ножнах? О, я вижу страх в твоих красивых глазах…       Александр невольно шагает назад, напрягаясь всем своим гибким телом, словно тетива в луке, и смотрит волком, хватаясь за оружие, но не решаясь извлечь его здесь, сейчас, когда опасность и желаемое так близко. Ибрагим играет с ним, словно с котенком, поднимая в душе бурю морскую, тревожа еще некогда нежный штиль. Его желания сейчас неведомы, в его глазах – пламя тысячи лампад, в его руках – сердце Российской Империи, уставший от всех его красивых слов и пустых комплиментов. - Неужели внимание подобного рода обошло стороной столь прекрасного юношу? О, не говори мне, что эти прекрасные тонкие губы еще не целовал ни один город, я ведь могу и не поверить в это, - улыбается Босфор, делая еще один шаг навстречу и медленно, но уверенно оттесняя Петербург к стене, вынуждая ошарашенного Александра прижаться своей горделивой осанкой к гладкому камню. - Ты хоть понимаешь, о чем ты говоришь?! – приходит в себя Романов, заставляя себя оттолкнуться вперед и почти что влететь грудью в надсмехающийся над ним город, - твой пресные глумления уже переходят все границы! Да кто ты… - Я? – удивленно поднимает вверх густые брови Константинополь, оскаливаясь, - твой самый любимый и ненавистный враг, неужели моя юная пташка все позабыл от сковавшего его страха? Не лги мне, Александр, я вижу твою страсть в каждом жесте и взгляде, я вижу твой гнев и тебя самого насквозь, я знаю о тебе больше, чем твой самый близкий друг или же твой ненаглядный Москва, так слепо не замечающий твоих безответных к нему чувств. - Я не боюсь тебя, Ибрагим, - холодно бросает Романов, щуря глаза и хмуря тонкие брови, - я знаю, как грезишь ты видеть меня свои рабом, одетым в шелка и целующим твои длани, но некоторым мечтам никогда не суждено сбыться.       Качает головой, возвращая себе самообладание, не чувствуя совсем ничего от близости города рядом с собой. Разве что ненависть, но что могут знать философы об этом испепеляющем чувстве? Нет в нем страсти и любви, нет в нем радости, гнева или печали, только холод и презрение. Чувствуя сейчас любопытство, Александр плохо понимал сам себя. - Быть может, увидеть тебя обнаженным на мягких шелках моей постели? Птичка моя певчая, ты сейчас так сладко щебечешь, что я начинаю думать о том, что мои чувства к тебе взаимны, - наклоняется ближе Константинополь, ловя пальцами острый подбородок, задирая голову Романова вверх, - покажешь мне, о луноликий мой, насколько слаб страх твой перед врагом твоим, по одной земле с тобой ступающим?       Голос его, хриплый, низкий, бархатом стелящийся по освещённой лучами полуденного солнца комнате, проникал в самое сердце Романова, сжимающееся от ненависти и жажды пролить кровь на мраморные полы. Александр саблю свою сжимает крепче только, обнажает её начищенное и остро заточенное лезвие, и с щелчком загоняет орудие обратно, хватаясь пальцами тонкими за смоль чужих волос, прижимаясь в бреду лихорадочном к чужим губам, целуя неумело, без страха или сожалений о глупости творимого им сейчас. Ибрагим отвечает незамедлительно, хватается наглыми руками за точеную талию севера, прижимая к самому югу сердца своего, испивая губы тонкие, словно обезумевший от жажды солдат, вернувшийся из пустынных земель. Гладит стан точеный, и Романов отстраниться от поцелуя не спешит совсем, поглощенный ненавистью и каждым оттенком этого чувства. Босфор его неумелость не замечает даже, поглощенный своей маленькой победой, не судит более, и греху отдается до самого конца, толкаясь языком в послушно приоткрытый рот. Сладок мед губ Александра, словно лукум, и горечь от зубов острых, словно искусно сваренный кофе.       Романов в себя приходит неспешно, от губ чужих отрывается столько же стремительно, как и прильнул к ним, в необъяснимом для него самого поступке. Рот вытирает поспешно, и все тело дрожит отнюдь не от холода.       В Адрианополе удушливо жарко, особливо под палящими лучами сентябрьского солнца, под которыми он спешно убегал от непознанного и неведомого. От горящих губ и зудящей от колкости бороды кожи лица.       С саблей, оставшейся в ножнах.