Огненный дворец и Пламенная таволга

             Он дёрнулся в цепях последний раз, сдержав вскрик, когда Жохань получил какую-то информацию от только что прибывшего адепта и приказал своим псам остановиться. — Оружие изъять, перекрыть духовные каналы. Тащите его сюда же, — услышал он спокойный приказ заклятого врага. Его поднятые и разведённые в стороны руки затекли настолько, что он уже не чувствовал трения кандалов о стёртые запястья. Зато стёртые о залитый кровью пол колени, на которых он стоял, давали о себе знать при каждом движении. Рассечённую сверху донизу спину и заднюю часть бёдер, куда попал последний удар, жгло огнём — прихвостни садистского ублюдка хорошо постарались, размахивая хлыстом. Из разбитой губы и не смертельно опасных ран тоже сочилась кровь, а рёбра, к счастью, не сломанные, ныли после мощного удара Жоханя в центр грудной клетки. Перекрытые духовные каналы не позволяли начать заживление или немного утихомирить боль. Тем не менее он отказывался выглядеть сломленным, снова поднимая полный ненависти и вызова взгляд на своего заклятого врага. Жохань, подперев кулаком щёку, глядел на него немного задумчиво, а затем усмехнулся, и в его глазах блеснуло предвкушение, которое ему совсем не понравилось. Несмотря на садистские наклонности, этот ублюдок ни разу сам не взял в руки хлыст, будто не желал пачкать одежду, как брезгливая белоручка. Будь такая возможность, он плюнул бы прямо в эту довольную, маньячную рожу. Вэньские псы разошлись вдоль стен в ожидании нового приказа и пялились на него, как голодные волки, с надеждой на разрешение разорвать в клочья. Когда дверь пыточной со скрипом открылась, он повернул голову, но угла обзора не хватило для того, чтоб увидеть вошедших. — Какой богатый у меня сегодня улов — сразу два зайца, два сильнейших заклинателя вашего поколения, — это прозвучало насмешливо. — Новоявленный глава ордена Лань. За весь сегодняшний день, от начала неудавшегося нападения на лагерь Вэнь до сего момента, он не испытывал страха. Удивление, разочарование, ярость, но не страх. Однако сейчас противный холодок разлился в его груди, сковывая дыхание. Только не Сичэнь. Он не сможет вынести вида Сичэня, стоящего на коленях и сжимающего зубы под пытками этих кровожадных псов. Бурлившая в нём ярость закипела ещё сильнее от выбора слов Жоханя, которыми этот ублюдок подчеркнул, что отец Первого Нефрита погиб после нападения на Облачные Глубины. — Раз уж все мы здесь собрались, я бы хотел удовлетворить свой интерес. Что ты выберешь, Лань Сичэнь, поиметь друга самому или смотреть, как это делают с ним мои адепты? Он пытался не подать вида, как от этих слов его живот скрутило от ужаса. Он был готов к пыткам, но не такого рода. Он не ожидал, что Жохань опустится настолько низко, даже не думал о таком развитии событий, когда попал в пыточную. Внезапно абсолютная нагота, которая раньше доставляла ему некий дискомфорт, но была наименьшей из проблем, начала ощущаться слишком ярко. Его обожгло внезапным смущением, каждым сантиметром кожи он ощущал отвратительную и пугающую уязвимость. На него и раньше были направлены взгляды вэньских псов, но теперь они разглядывали его в ином контексте, и ему отчаянно захотелось прикрыться чем-нибудь, свести разведённые колени. Он разозлился сам на себя за этот непрошенный страх. Ему ни в коем случае нельзя показать слабость перед врагами. Он постарался сохранить ровное дыхание, не шевелиться в цепях, приказал себе успокоиться. Он должен думать об этом, как об обычной пытке. Он сможет это выдержать. За всю свою жизнь, с самого детства, сколько он пережил травм? Ранения разной тяжести, переломы, ожоги... Он никогда не подвергался надругательству, но это не могло быть хуже, чем самые болезненные травмы на его памяти. Однако, чем больше он об этом думал, тем с бо́льшим ужасом осознавал — если вэньские псы сделают это с ним, после смерти его дух никогда не сможет упокоиться из-за такого унижения. Без духовной силы он был абсолютно беспомощен: раненый, удерживаемый цепями и выставленный всем напоказ. Он остро ощущал каждый мерзкий, липкий взгляд, особенно тех ублюдков, что стояли сзади. Кожа почти зудела, как будто к ней прикасались физически. — Что за полный неверия взгляд, Лань Сичэнь? — нарушил повисшую тишину явно позабавленный Жохань. — Я уничтожаю целые кланы, отправляю людей на пытки и эксперименты, хорошо провожу время, наблюдая за этим, но ты почему-то считаешь меня достаточно благородным для того, чтобы я не прибегал к сексуальному насилию. В отличие от Первого Нефрита, его собственный шок прошёл так же быстро, как наступил. Вэнь Жохань действительно был в достаточной степени маниакальным, чтобы получать удовольствие от наблюдения за чем-то подобным. Этот ублюдок потребовал увидеть и разрушил саблю его отца, просто потому что кто-то из толпы сказал: «Ваша трофейная сабля хороша, но лучшая — у главы ордена Не». К тому же разные слухи ходили о том, что делают в Цишань Вэнь с пленными женщинами. И всё же извращённое желание Жоханя наблюдать конкретно за изнасилованием одним мужчиной другого мужчины было неожиданным. — Если ты сейчас думаешь, что лучше вам обоим умереть, то не надейся, что такое решение вас спасёт. Вам в любом случае не выйти из этого дворца живыми. Но этот обиженный за смерть отца мальчишка доставил мне хлопот и убил моего сына, так что я прикажу своим людям заняться им. Кто-то из них послушается очень даже охотно, поверь. Его сердце сжалось от ужаса, но уже не за себя. Сичэнь. Сичэнь ведь поставлен перед выбором. Он просто не представлял, что в этот момент происходило в голове Первого Нефрита. Если бы выбор стоял перед ним, то в качестве насильника для себя он без колебаний выбрал бы друга. Вот только Сичэнь, этот светлый и чистый человек, который, к тому же, не знал близости чужого тела, не был способен на изнасилование. А он из-за чёртового куска ткани, закрывающего рот, даже не мог убедить Первого Нефрита, что это не будет являться изнасилованием. Он совсем не хотел оказаться в подобной ситуации, не хотел боли и унижения, но сама по себе близость с Сичэнем не была для него нежелательной... Но его друг не знал об этом и сейчас должен был решить: совершить такое преступление против него или отдать на растерзание Вэнь. Оставалось надеяться, что Первый Нефрит знал, кого он бы предпочёл. Иначе... — Решай, Лань Сичэнь. Я не буду ждать вечно. Сердце бешено билось в ожидании приговора. Мысленно он взмолился, чтобы Первый Нефрит набрался смелости, не отдал его в руки заклятых врагов. Секунды тянулись так медленно, будто время заморозилось, как заморозилось его тело, боявшееся даже дышать, лишь бы лишним движением не сдвинуть что-то в мыслях Жоханя или Сичэня. — Я... Я это сделаю, — слабым, едва ли не дрожащим голосом заявил его друг. Он сдержал облегчённый выдох, стараясь не показывать радости от такого решения. Если тот ублюдок заметит, то может назло передумать и спустить бешеных, похотливых псов с цепи. — Все вон, — приказал Жохань. Вэньские заклинатели, если и были недовольны лишением их добычи и зрелища, то не смели жаловаться и покорно вышли из комнаты. Злая усмешка, скрытая под тканью, искривила его губы — этот извращенец оказался жадным не только в политике и явно не хотел делиться видом с кем-либо ещё. В какой-то степени это играло ему на руку — по крайней мере здесь не будет толпы наблюдателей. С другой стороны, его заклятый враг и убийца отца всё ещё здесь, чтобы смотреть, и это самое отвратительное обстоятельство в сложившейся ситуации. Первый Нефрит, до сего момента из вежливости и солидарности избегавший смотреть на него, вынужденно опустил взгляд, и когда он каким-то образом это ощутил, его окатило горячей волной смущения. Он никогда не был полностью обнажённым перед другом и уж тем более не стоял в такой открытой, уязвимой позе. Спасибо на том, что его тело всё ещё в почти вертикальном положении, а не в коленно-локтевом. Он очень надеялся, что под пятнами грязи и крови на лице и теле не будет видно доказательства его стеснения в виде покрасневшей кожи. Когда сзади раздался шорох одежды, он очень не вовремя вспомнил совсем не утешительные факты: он никогда не был близок с мужчиной, Жохань не позволит им тратить время на подготовку пальцами, и у них сейчас не было ничего, чтобы облегчить процесс. И наличие этого ублюдка, пафосно сидящего на троне и без капли совести пристально рассматривающего обнажившуюся нижнюю часть Сичэня, судя по направлению взгляда. Не будь он подвешен на цепях, в ярости б кинулся на него, целясь саблей или кулаком в глаза, чтобы нечем было смотреть. Собственная нагота, которая до этого тоже была объектом пристального внимания Жоханя, вызывала в нём меньше эмоций, чем посягательство на Первого Нефрита. Сичэнь был неприкосновенен: и для рук, и для взглядов. Пальцы Сичэня, почти невесомо коснувшиеся его бедра, были дрожащими и такими ледяными, будто друг был на грани потери сознания. Как сильно он хотел утешить, успокоить его... Как сильно он сожалел, что всё сложилось именно так. Он никогда не смел надеяться на взаимные чувства и отношения с лучшим другом, но иногда, по ночам, допускал мысли и образы «что если». В этих фантазиях они признавались друг другу в любви, разделяли первый чувственный поцелуй, купались в нежных и нуждающихся объятиях, обменивались глупыми словами, как влюблённые подростки. Их первая близость случилась бы спонтанно, но по взаимному желанию и согласию, с комфортом и осторожностью, на тёплой кровати... Не в пыточной камере, грязи и крови, с посторонним наблюдателем. Не с Сичэнем, который не знал о его чувствах и считал, что совершает изнасилование. — У тебя встал, потому что ты нафантазировал что-то другое или потому что тебе начинает нравиться происходящее, глава ордена Лань? — усмехнулся садистский ублюдок. — Поторапливайся. Напряжение и страх Первого Нефрита он почувствовал через холодную ладонь, снова неуверенно расположившуюся на его бедре. Он с отчаянием и злостью осознавал, как повлияли на друга эти слова. — Я никогда не почувствовал бы удовольствия от чего-то подобного, — прошептал Сичэнь, чуть ли не со слезами оправдываясь перед ним. «Я знаю!», — мысленно зарычал он от досады, желая сказать это вслух. Он мог бы попытаться каким-нибудь движением дать знак другу. Однако в нынешнем положении он не мог повернуть голову так, чтобы встретиться с ним взглядом, а любое другое телодвижение Первый Нефрит мог воспринять за сопротивление и страх, что усилило бы его чувство вины. Также не стоило забывать, что Жохань ни в коем случае не должен был заметить добровольность в его поведении. Пусть этот ублюдок считает, что его пленник хотел бы сопротивляться, но не делает этого из гордости. — Ты считаешь, это поможет ему? Прежде чем он успел понять, к чему был этот вопрос, раздался короткий и сдавленный вскрик, а затем он едва не дёрнулся в цепях от шока, когда ему на кожу стали падать капли, стекая между ягодиц. Он с усилием подавил дрожь и тошноту, поднявшуюся к горлу. Сичэнь прокусил что-то, чтобы использовать кровь вместо масла или мазей. Ситуация становилась всё хуже и отвратительнее. Кровь действительно не сильно поможет, но если его другу так спокойнее... Всё его тело напряглось, как струна, когда головка коснулась мгновенно сжавшегося входа. Он нервно выдохнул и подавил желание отпрянуть, уйти от прикосновения. Он действительно волновался, чёрт возьми, и не хотел признавать это сам, не то что показывать кому-то ещё. Он знал, что должен расслабиться ради своего же блага, но это было невозможно осуществить, не с совокупностью всех препятствующих этому факторов. Не смертельно. Потерпит. Он всё равно не был готов к ощущению, которое пронзило его, когда Первый Нефрит крепче схватился за его бёдра, удерживая, и двинулся вперёд. Он сжал зубы едва ли не до скрипа, отказываясь удовлетворять врага криками. Это была не самая сильная боль, которую он когда-либо испытывал, но совершенно непривычная, особая. Неподготовленный вход жгло от распирающей растяжки, мышцы сопротивлялись вторжению инородного предмета в не предназначенное для этого место, провоцируя желание вытолкнуть источник болезненного и странного дискомфорта. Кровь действительно не помогала, потому что внутри всё было сухо, и настолько тугое проникновение стреляло болью куда-то в живот и почему-то вызывало тошноту. И это была только головка, если судить по тому, что Сичэнь остановился сразу после того, как двинулся. Его друг явно не знал, куда деться, обе ладони на его бёдрах пытались то сжаться крепче, словно в утешающем жесте, то совсем отпрянуть, словно боясь прикасаться дольше. Первый Нефрит дышал через рот тихо, рвано и с дрожью, испуганный и тоже наверняка не получающий удовольствия от такого сильного сжатия на нём. Он приоткрыл зажмуренные глаза и выдохнул, пытаясь расслабиться, чтобы не вызывать у друга ещё больше паники и чувства вины. — Вы только посмотрите на это, — усмехнулся Жохань, поднимаясь и медленно направляясь к ним. — Даже невинный праведник Цзэу-цзюнь способен совершить столь гнусное преступление, если считает, что оно во благо. Как тебе? Нравится насиловать лучшего друга? Вэньский ублюдок начал обходить их по дуге сзади, и его губы дрогнули в улыбке от заботы Сичэня, который чуть наклонился и сдвинул ладони с бёдер на талию, чтобы прикрыть место их соединения длинными рукавами и полами верхней одежды. Это не могло скрыть его от мерзкого взгляда полностью, и пальцы Первого Нефрита непреднамеренно задели свежую рану от хлыста, потому что больше схватиться было не за что, но он всё равно был благодарен. — Чего замер, Лань Сичэнь? Жалеешь его? Или правдив слух о том, что в твоём ордене люди вплоть до брачной ночи не знают, как происходит секс? Не говори, что мне придётся тебя учить. В следующий миг цепи натянулись и воздух выбило из его лёгких вместе с криком, когда Первый Нефрит внезапно навалился на него, поддавшись вперёд и вбиваясь внутрь одним резким движением. Острая, разрывающая и слепящая боль пронзила его, мучительное распирание изнутри стало невыносимым. Тело больше не слушалось, не желало терпеть эту пытку и отчаянно заизвивалось: ноги начали беспорядочно сгибаться в коленях, пальцы пытались найти опору, чтобы оттолкнуться от пола вперёд и уйти от проникновения, но цепи на лодыжках не позволяли, а каждое новое движение бёдрами только усиливало боль. Он со всхлипом заставил себя замереть, тяжело дыша, но не смог подавить мелкую дрожь. Безжалостно растянутое кольцо мышц судорожно пыталось сжиматься вокруг члена в попытке вытолкнуть его. Покалывающие отголоски боли мерзко распространялись до самого верха живота. Ему хотелось дёргаться, извиваться, вырваться из хватки рук, чтобы избежать этих ощущений: рвущих, тянущих, жгучих и противных. Это оказалось хуже, чем некоторые ранения от меча. Его тело было закалённым в боях и тренировках — крепкие мышцы словно поглощали часть боли и в любом случае были довольно привычны к повреждениям. Однако то сокровенное место подверглось жестокому обращению впервые и было слишком уязвимым, слишком чувствительным... Мечи были тонкими и ранили остро и почти мгновенно, в отличие от того, что происходило сейчас. Он был почти уверен, что сейчас к размазанной крови Сичэня примешивалась его собственная. Он зажмурил глаза до побеления, мысленно воя и матерясь. Как же тошнотно, глубоко и больно... Он знал, что вэньский ублюдок на этом не остановится и потребует продолжать, но в таком случае он не выдержит и просто потеряет сознание. На самом деле это было бы замечательно. Ему на спину, отрезвляюще обжигая солью, начали падать капли. Чёрт возьми, только не слёзы Первого Нефрита! Так не должно быть, Сичэнь не заслуживал этого чувства вины. — Вон оно как, — удовлетворённо и немного удивлённо протянул Жохань, подойдя к нему и схватив за волосы, заставив поднять голову. — Оказывается, долгие месяцы я занимался чепухой, пытаясь выпытывать информацию у пленников вырыванием ногтей, клеймом, хлыстами... Нужно было всего лишь обездвижить их и трахнуть. Если это может заставить выносливого и непокорного Чифэн-цзуня закричать и заплакать, то что уж говорить об остальных. Он стиснул зубы и отказался отводить взгляд, даже если перед глазами всё было размыто и капли скатывались и впитывались в ткань, даже если тело вспыхнуло от унижения, а сзади всё жгло и распирало от боли. По крайней мере это был именно Сичэнь. Единственный, на кого он был согласен, хоть и не в таких обстоятельствах. Даже если Первый Нефрит был непосредственным источником его боли на данный момент, хватка ледяных пальцев на его талии заземляла, остужала, странным образом успокаивала. — Глава ордена! Жохань отошёл к прибежавшему псу, звучавшему довольно встревоженно, и выслушал от него что-то, на что раздражённо цыкнул языком. — Развлекайтесь, мальчики. Я скоро вернусь. Как только дверь с грохотом захлопнулась, его друг всхлипнул. — Минцзюэ-сюн, клянусь, это было непреднамеренно! Он толкнул меня, мне не за что было ухватиться, чтобы не навалиться на тебя. Прости! Я не специально, клянусь, мне нет от этого никакого удовольствия! Я... Он слабо махнул ладонью, призывая остановить поток ненужных извинений. — Я... Я собираюсь выйти. Тебе придётся ещё немного потерпеть. Он ничего не мог поделать с тем, что вздрогнул после этих слов. Даже нынешняя боль ещё не стала привычна — он не был готов к новому движению. Но если его друг хочет выйти, лучше сделать это до того, как вернётся Жохань. Хотя по этому поводу у него имелись опасения — вдруг за такое своеволие и отказ продолжать ублюдок вернёт в комнату подчинённых? Что, если насиловать станут не только его, но и Сичэня?.. — Я знаю, что это трудно, но постарайся расслабиться. Я буду двигаться медленно. В этот раз будет немного легче. Это он тоже заметил. Растяжение, которое казалось невыносимым, ослабло — всё возбуждение, которое Сичэнь каким-то образом добыл, исчезло. Член обмяк и уменьшился. И несмотря на то, что голос Первого Нефрита был влажным, он не утратил ту магию, которая всегда благоприятно влияла на него — успокаивала, омывала приятной прохладой, мягко заставляла слушаться. От движения назад он всхлипнул, стиснув зубы и кулаки. Вся длина снова проходила через кольцо мышц, наверняка повреждённое, потому что абсолютная сухость сменилась влагой и присутствовало острое, режущее ощущение. Внутренности неприятно будто тянулись вслед за членом наружу. Он пытался расслабиться, как мог. — Чшш, тихо-тихо, — прошептал Первый Нефрит, ласково успокаивая его, как ребёнка, и сопровождая это поглаживанием пальцев по боку. — Почти всё. Лёгкое смущение охватило его от такого обращения с собой — он взрослый, сильный мужчина, а не мальчик, которому требуется дуть на разбитую коленку. Впрочем, кто он такой, чтобы жаловаться, если каким-то образом слова и прикосновения Сичэня действительно помогали? К тому же это первый и последний раз, когда Первый Нефрит гладил его тело, даже если это всего лишь бока рёбер, даже если это ничего не значило, кроме жеста утешения. Он запомнил, жадно впитал это прикосновение. Он вздрогнул последний раз, когда друг покинул его тело, сменив распирающую наполненность приятной пустотой. Облегчённый выдох вырвался из него, даже если боль никуда не делась. Холодные пальцы погладили его по бедру, а затем отдёрнулись, будто опомнившись, и он уже успел пожалеть о потере прикосновения. Сичэнь обошёл его и размотал ткань на рту, встретившись с ним глазами. Они не виделись несколько дней, но он уже соскучился. Беглым взглядом окинув Первого Нефрита, он не нашёл на видимых следов от ран, и его беспокойство утихло. Разве что рукава были в крови, не понятно в чьей. Выражение лица Сичэня излучало испуг, сочувствие, волнение и стыд с чувством вины. На красивых глазах снова выступили слёзы, рот приоткрывался в попытках сказать что-то, руки дрогнули, словно желая и не решаясь прикоснуться. У него теперь была возможность успокоить друга, но на слова будто не осталось сил, и мысли куда-то разбежались от него. Он просто надеялся, что его лицо не выглядело злым. Первый Нефрит опомнился, отложив эмоции на потом, и схватился за кандалы. Когда первая лодыжка была освобождена, его взбудоражило от восхищения и ещё какого-то чувства. Чёртова сила рук Лань, которая может разгибать толстый металл. И это даже без помощи ци. Когда освободились все четыре конечности, он упёрся ладонями в пол, но затёкшие руки тут же подогнулись. Сичэнь успел поймать его, но случайно надавил на израненную спину, заставив его зашипеть от боли. — Прости, прости! — голос друга снова дрожал от отчаяния и непролитых слёз. Он просто утвердительно промычал в качестве ответа. Только бы Сичэнь не плакал снова... От каждого движения болели и рёбра, и спина, но эта боль была ему знакома и привычна. Больше его беспокоила саднящая боль сзади, как будто он ёрзал задом сначала на стёклах, а потом на песке. Он предпочёл сосредоточиться на приятном ощущении всё ещё дрожащих пальцев Первого Нефрита, бережно разминающих его мышцы на руках. — Минцзюэ-сюн, скажи что-нибудь, пожалуйста. — Я рад, что ты жив, — тихо ответил он, и это почему-то вызвало со стороны Сичэня возмущённый звук. Он собирался заставить себя выталкивать слова дальше, чтобы успокоить друга, но у него перехватило дыхание от хлынувшей в тело родной, бурной энергии. Золотое Ядро пульсировало, оживая, голос сабли вновь зазвучал в голове, но приглушённо, как если бы между ними было большое расстояние. Однако точно в пределах дворца. Он почувствовал и знакомое течение энергии друга. — Если к нам вернулись духовные силы, значит, мертвы или без сознания те люди, которые запечатали наши меридианы. Это может быть хорошим знаком. Он снова кивнул, чувствуя, как его сознание уплывает. Во время пыток он, видимо, держался на одной упрямости, но сейчас рядом больше нет ублюдка, перед которым нельзя показать слабость. Рядом с ним Сичэнь. Его присутствие утешает и омывает душу, как лечебный бальзам, успокаивает. Усыпляет. Даже если они всё ещё в подземной части дворца, в плену, а Вэнь Жохань жив и придёт пытать их дальше или забрать жизни, сейчас, наедине с другом он чувствовал себя комфортно и в безопасности. Духовная энергия сразу скопилась во всех местах ранений, запуская регенерацию, но вместе с этим и истратила его последние силы. Дрейфуя на грани сознания, он услышал обеспокоенный голос, зовущий его. Он почувствовал, как Первый Нефрит завозился, а затем на его тело опустилась лёгкая ткань, укрывая от плеч до середины голеней. Руки осторожно взяли его за плечи и заставили полностью перенести вес на Сичэня. Кажется, он прижимался к нему боком, положив голову на плечо. Последнее, что он осознал, это кончик носа, утыкающийся в тёплую шею друга, запах которой он тут же тихо вдохнул.       Мягко. Не было запаха сырости — только каких-то лекарственных трав и знакомых благовоний. Тело было обнажено, но не покрывалось мурашками от прохлады подземелий — вокруг тепло, и ощущались слабые дуновения тёплого воздуха очень близко к коже. В некоторых местах не просто тепло, а очень горячо, и от источника этого болезненного жжения хотелось избавиться. На его плечо что-то опустилось, не позволяя двигаться. Он снова был скован в Цишане? Почему тогда его окутывало ощущением безопасности? Он открыл глаза и пробежал взглядом по окружению. Его спальня, залитая солнечным светом. Рядом на столике стояли какие-то склянки, курильница, лежали белые полоски ткани. На полу стоял таз с окрашенной кровью водой и такими же тряпками. Он скосил глаза, обнаружив рядом гриву длинных волос и бело-голубые ханьфу. Он сонно проморгался, убеждаясь, что это наяву, и позволил себе любоваться сосредоточенным лицом друга, который мягко удерживал его на месте, занимаясь лечением ран. В какой-то момент он не сдержал болезненного шипения, и это заставило Первого Нефрита обратить на него внимание и встретиться взглядами. Его глаза были наполнены облегчением и чем-то нежным, но в следующий миг они распахнулись шире от ужаса, и Сичэнь отдёрнулся от него, как от огня. Он нахмурился, видя, как его друг отполз ещё дальше и продолжил стоять на полу на коленях и руках, длинные волосы спадали по бокам от склонённой головы. — Вэнь Жохань мёртв, мы победили, — озвучил Первый Нефрит ответ на вопрос, который кружился у него в голове. И хоть он должен был поинтересоваться подробностями или хотя бы возликовать, его волновало сейчас совсем не это. — Минцзюэ-сюн, не подумай ничего плохого. Сейчас я прикасался к тебе без каких-либо постыдных намерений. Я... Когда всё закончилось, я принёс тебя в Нечистую Юдоль и настоял на том, чтобы самостоятельно лечить твои раны. Хуайсан почему-то поддержал меня и предоставил уединение, хотя я ничего ему не рассказывал. Я подумал, что тебя не обрадовала бы осведомлённость лекарей об одной определённой твоей травме... Я позволил себе обмыть тебя и начать обработку ран. Он нахмурился, не понимая, какого чёрта Сичэнь оправдывался, упоминая какие-то постыдные намерения. Он уже был благодарен другу за его проницательность в вопросе конфиденциальности. Лекари не стали бы высмеивать его или осуждать, скорее всего они бы отнеслись к этому с типичной врачебной практичностью или, максимум, сочувствием. Это стало бы для них просто очередной раной, которую следует залечить. Однако он всё равно был рад тому, что травма в одном неудобном месте осталась тайной. — И я прошу прощения за эту вольность, — продолжил Первый Нефрит, ещё ниже склонив голову, будто под тяжестью неподъёмного горя, и его мягкий голос начал дрожать. — Я более не посмею прикасаться к Минцзюэ-сюну и верну его в надёжные руки лекарей. Я совершил непростительный грех, надругавшись над другом, причинил ему боль, осквернил тело и честь. Клянусь, я не хотел этого. Однако мне известно, что это слабое оправдание, не подкреплённое никакими доказательствами. За столь гнусное преступление я подчинюсь любому наказанию, предусмотренному в Цинхэ, какое посчитает нужным назначить глава ордена Не. Удивление и злость всколыхнулись в нём от вида коленоприклонённого Сичэня, рыдающего перед ним от чувства вины. Тот, кто действительно должен был вымаливать прощение, к счастью, сдох. Он думал, что ещё в пыточной камере, когда он перед потерей сознания оказался прижат к другу, Первый Нефрит успокоился, не встретив возражений или гнева. Оказалось, ситуация ещё не разрешилась. И он должен был признаться либо сейчас, либо никогда. — Сичэнь. Во-первых, своими действиями ты избавил меня от более худшей участи. Я испытал облегчение в тот момент, когда ты сказал, что сделаешь всё сам. Во-вторых, тебе не нужны никакие доказательства и оправдания. Я знаю, какой ты человек, и я знаю, как тебе было трудно причинять мне боль. Спасибо, что ты осмелился на это. В-третьих, ты единственный, с кем я согласен...слиться телами, — он сам усмехнулся этой формулировке, внезапно постеснявшись назвать этот процесс одним ёмким словом. — Я не хотел, чтобы это произошло при таких обстоятельствах. Но если бы ты когда-либо предложил, я бы согласился. Только с тобой, Сичэнь. — Ты сейчас пытаешься убедить меня в том, что совершённое мной деяние не было изнасилованием? И ты благодарен за это деяние? — покрасневшие от слёз глаза Первого Нефрита смотрели на него с недоверием и раздражением. — Ты хочешь сказать, что был согласен на это? Раненый, без подготовки, насухую, перед посторонним человеком? — Как я уже сказал, я не хотел оказаться в такой ситуации. Но я не против тебя. Я давно влюблён в тебя. — Ты... — заплаканные глаза расширились от шока, а затем Сичэнь отвёл взгляд. — Ты говоришь это, чтобы успокоить меня. Не нужно. Я готов нести вину. — Я похож на человека, который разбрасывается пустыми словами или шутит над чувствами, Сичэнь? — огрызнулся он, заставив друга вздрогнуть, и тут же успокоился, глубоко вздохнув. — Если это не взаимно, всё в порядке. Но не вздумай сомневаться в искренности моего признания. Сичэнь явно заволновался, покраснел, начал бегать взглядом в разные стороны и дышать чаще. Затем дыхание перехватило уже у него, когда он будто в замедленном времени наблюдал, как изящные пальцы потянулись к узлу на затылке, и белая лента плавно спала со лба. Первый Нефрит поймал её и с очаровательным румянцем поднял на него выразительный взгляд. Его сердце начинало бешено стучать по и так побитым рёбрам, и горло пересохло — ему срочно нужно было выпить воды или лучше вина, а ещё лучше немедленно поцеловать этого прекрасного мужчину перед ним и не позволять этим прекрасным глазам быть заплаканными. — Иди сюда, Сичэнь. Он приподнялся на локте, игнорируя боль от едва подсохших ран, которые из-за движения снова закровоточили щекотными каплями по спине, и начал медленно садиться. — Нет, Минцзюэ-сюн, не двигайся, твои раны!.. — его друг встрепенулся, подбегая к нему, явно порываясь схватить его и уложить обратно, но не осмеливаясь притронуться. Видимо, боялся нарушить данное только что обещание о неприкосновенности. Как только он сел, сразу два места на теле напомнили о себе и заставили его поморщиться: остро кольнуло заднюю часть бёдер, на которую пришёлся один удар хлыста, и засаднило между ног — всё ещё плохо, но уже не столь болезненно. Регенерация делала свою работу. Сичэнь замер рядом с ним, испуганный и обеспокоенный. Он отвёл руку назад для равновесия, чуть отклоняясь, и за талию потянул друга на себя, вынудив упереться ладонями в кровать и нависнуть над ним. Он провёл большим пальцем по бархатной коже щеки, стирая слёзы, пока заворожённо смотрел во взволнованные глаза, в которых смешались и нежность, и чувство вины, и несмелая радость. Они сблизились лицами, смешав дыхания и согревая ими кожу друг друга, и мягко соприкоснулись приоткрытыми губами в первом поцелуе. Несмотря на привкус соли, губы Сичэня показались ему преступно сладкими — их можно было смаковать часами и никогда не насытиться. Однако прежде, чем он попытался сделать их поцелуй немного смелее, на его лицо упала пара горячих капель. Да что же это творилось такое? Его новоявленный возлюбленный не мог перестать плакать, и он искренне ненавидел это зрелище, потому что Первый Нефрит заслуживал причины только для светлых улыбок. — Твоя любовь ко мне не отменяет того, что я причинил тебе боль и без согласия...без согласия тебя... — Сичэнь всхлипнул, и он терпеливо вытер новую порцию слёз. — Сичэнь, послушай меня, — нежнее, чем сейчас, он разговаривал только с маленьким плачущим Хуайсаном. — Я не мог дать тебе согласие с закрытым ртом. Я не мог дать тебе согласие жестом или мычанием, потому что Вэнь Жохань не должен был заметить мою добровольность. Не вини себя за то, что тебя заставили совершить. Если бы ты этого не сделал, на меня набросились бы все двенадцать садистских ублюдков, и мне страшно представить, что они могли бы со мной сделать. Я благодарен, что ты, боясь причинить мне вред, всё же решился на это. Слова он сопровождал поцелуями в заплаканные щёки, лоб и уголки губ, притягивая Первого Нефрита за затылок пальцами, зарытыми в слегка спутанные и пыльные после битвы волосы. — А что до боли, то в ней ты тоже не виноват. У тебя не было возможности никак облегчить процесс, хотя ты даже попытался, — он взял возлюбленного за запястье, которое успел рассмотреть ранее, и мягко прижался губами к внутренней стороне, где гладкую кожу портили глубокие полумесяцы от зубов. — Я уверен, что в иных обстоятельствах мне было бы очень приятно и хорошо с тобой. И в будущем у тебя будет возможность это доказать, если захочешь, — он усмехнулся, заметив налившийся в кончики ушей и щёки румянец. — Ты бы позволил мне снова прикоснуться к тебе после...настолько травмирующего во всех смыслах первого раза? — Сичэнь, запомни, — он вздохнул и переплёл их пальцы, прижав руку возлюбленного к своей груди. — Ты не виноват. Ты сделал, как лучше, и уберёг меня от худшего исхода. Ты старался быть настолько осторожным, насколько это было возможно в той ситуации. Я тебя люблю. Я хочу твоих прикосновений. Понял? Он улыбнулся, когда поток слёз совсем прекратился и Первый Нефрит, шмыгнув носом, кивнул ему. — Ты звучишь вполне убедительно, — чуть улыбнулся Сичэнь, хотя в его глазах всё равно пряталась доля чувства вины и жалости. Это приемлемо. Это пройдёт. Главное, чтобы не осталось самобичевания и страха прикасаться к нему. — Потому что я говорю правду, — усмехнулся он с толикой самодовольства и снова прижался к мягким губам возлюбленного. Первый Нефрит немного успокоился, поэтому ответил на неторопливый поцелуй уверенней, чем раньше, и крепче сжал их переплетённые пальцы. Очень быстро он понял, что ему хотелось больше, и слегка прикусил нижнюю губу возлюбленного, прежде чем коснуться языком. Как только он это сделал, Сичэнь отстранился и выпрямился. Он зашёл слишком далеко? — Время заняться ранами, Минцзюэ-сюн. Ты и так уже повторно раскрыл их. Ложись. — Ещё пять минуточек поцелуев, пожалуйста? — он состроил жалобное, как он надеялся, лицо. Первый Нефрит улыбнулся, но покачал головой, оставшись непреклонным. — Нет. Будь послушным пациентом. Если будешь хорошо себя вести, получишь ещё одну порцию поцелуев. — Три порции поцелуев и четыре порции объятий в качестве компенсации за шантаж, — выдвинул он свои требования, укладываясь на живот. — Какой избалованный ребёнок, — цокнул языком Сичэнь, снова усевшись у кровати. — Посмотрим, заслужишь ли ты такой награды. Тебе придётся сильно постараться, потому что на данный момент я испытываю только разочарование, глядя на твою безответственность по отношению к собственному здоровью, Минцзюэ-сюн. — Я пожертвовал своей спиной ради более важных и приятных вещей, — усмехнулся он, не отрицая. Первый Нефрит убрал волосы под воротник и закатал рукава. Намочив тряпку, Сичэнь поднёс её к коже, но остановился, заметив его пристальное внимание, и осторожно сжал плечо в успокаивающем жесте. — Не волнуйся. Я позабочусь о тебе. — Я не волнуюсь. Я любуюсь тобой. О чёрт, как же ему нравилось вызывать румянец на этом очаровательном лице. Ничего, пусть Сичэнь привыкает. Он не мастер красноречия, но всё равно не будет отказывать возлюбленному в заслуженных комплиментах. — Лучше бы ты закрыл глаза и сосредоточился на том, чтобы эффективнее использовать духовную энергию для лечения. С силой твоего Ядра регенерации наверняка потребуется меньше недели, и, возможно, даже шрамов не останется. Раны многочисленные, но не сильно глубокие. Он послушался и прикрыл глаза, помогая потокам энергии собираться в нужных местах. Он осознавал каждое прикосновение Первого Нефрита, и это было самое нежное и осторожное лечение, через которое ему приходилось проходить. Тряпка для смывания крови скользила между полос очень аккуратно, почти никогда не задевая края ран. Он был впечатлён, учитывая, сколько раз хлыст рассекал его спину. У ударов не было одинакового направления и места, поэтому полосы ложились в полном беспорядке, пересекаясь и накладываясь. Живого места просто не должно было остаться и, тем не менее, его возлюбленный всё равно находил целые участки кожи. Должно быть, пальцы музыканта обеспечивали ему такую ловкость и осторожность. Когда жжение становилось неизбежным, особенно во время обработки ран, Первый Нефрит поглаживал его по руке и посылал волны собственной ци, словно зная, что она действовала на него, как успокаивающая прохлада. После спины и бёдер Сичэнь занялся местами, натёртыми от кандалов. — Когда твои запястья заживут, я оплету одно из них лентой, — тихо сообщил ему возлюбленный, а затем вздохнул, усаживаясь на кровать. — Минцзюэ-сюн, тут есть мазь... Она может помочь быстрее залечить трещину. Но нам необязательно её использовать, если ты не хочешь тревожить то место. — Давай попробуем её. Он раскинул ноги шире и удивился желанию спрятать лицо в подушке. Смущение, серьёзно? После того, что случилось, после признания в чувствах и после намёка на повторение? Ладонь неуверенно легла на его ягодицу, большим пальцем оттягивая её в сторону для лучшего доступа. Вторая рука с мазью замерла над ним, что ощущалось почти физически. Чувство уязвимости и открытости этого сокровенного места снова заставило кончики его ушей гореть и вызвало желание закрыться от взгляда и будущего прикосновения. Интересно, был ли Сичэнь смущён так же? — Я слышу, как ты думаешь и снова винишь себя, Сичэнь. Прекрати. И не вздумай опять извиняться. Он услышал тяжёлый вздох и через пару мгновений напрягся от прикосновения к саднящему входу. Круговыми движениями мазь наносилась снаружи, а затем кончик пальца, — мизинца, скорее всего, — осторожно толкнулся в него. После недавнего опыта проникновение даже чего-то настолько тонкого отвергалось его телом и ощущалось очень остро. Наличие повреждений стало несомненным, если жжение от мази о чём-то говорило. Однако, даже несмотря на неприятные ощущения, это было в разы лучше того, что он пережил. Он находился в безопасности и комфорте, никого лишнего не было рядом, чтобы пялиться. Мазь была более густая и менее жирная, чем масло, но всё равно облегчала проникновение, и его мышцам почти не приходилось растягиваться для самого тонкого пальца, который, он был уверен, возлюбленный выбрал намеренно, чтобы причинить как можно меньше боли. И... Чёрт возьми, он не должен был в этот момент останавливаться на мысли об изящных и длинных пальцах Сичэня, на которые он частенько поглядывал во время игры на сяо. Ему совсем не нужно в этот момент думать о том, что они больше не просто друзья — они возлюбленные, и эти чёртовы красивые пальцы его возлюбленного сейчас прикасались к его заду, и один — находился внутри. Прекрати, прекрати думать об этом в неподобающем контексте. Это лечение, это помощь. — Как ты? — голос Первого Нефрита показался ему не только обеспокоенным, но и напряжённым, и пальцы чуть крепче сжались на его ягодице. Что ж. Кажется, не он один сейчас случайно уплыл мыслями в неподходящее русло. — Щиплет и побаливает. Но это ничего, не волнуйся. — Ещё немного. Мизинец вышел из него, а затем вернулся обратно, ещё более щедро смазанный, и на этот раз скользнул глубже. Палец согнулся и начал вращаться вместе с запястьем, смазывая обод изнутри. Жжение и не сильная боль, а также непривычное ощущение чего-то инородного внутри никуда не исчезли, так почему же неприличные мысли продолжали лезть к нему в голову, почему ему хотелось глубже, больше? Наедине с Сичэнем и при аккуратном обращении сложно было не думать об этом. Он снова мысленно обрадовался тому, что его возлюбленный настоял на самостоятельном лечении. С лекарями этот процесс был бы очень неловким. Он вздрогнул и не успел подавить резкий вдох, когда сквозь мизинец в него импульсом распространилась духовная энергия возлюбленного. Совсем не те ощущения, что были на спине. Ещё приятнее... — Сичэнь... — выдохнул он, но не решил, что сказать. Хотел он остановиться, пока возбуждение не возросло, или хотел ещё? — Это всё, всё, — Первый Нефрит убрал пальцы и успокаивающе погладил по боку бедра, явно приняв его предупреждение за признак боли. Он не стал его переубеждать, чтобы избежать большей неловкости. Сичэнь отстранился и внезапно поцеловал его с задней стороны колена, затем бедра, поднялся осторожными поцелуями по спине поверх бинтов, прижался губами к плечу. — Впредь я буду специально получать ранения, чтоб потом купаться в заботе и ласке Цзэу-цзюня, — усмехнулся он. — Нет необходимости действовать так радикально, чтобы я целовал тебя, — улыбнулся Сичэнь и укрыл его простынью. — Теперь постарайся уснуть, чтоб быстрее восстановиться. — Эй, ты обманул меня. Как же я получу свои порции объятий и поцелуев, если лежу на животе и прижат лицом к подушке? Первый Нефрит присел на корточки и зарыл пальцы в его волосы, помассировав кожу головы, а затем поцеловал в висок и щёку. — Терпение это добродетель. Когда раны заживут так, что ты сможешь встать или лечь на спину без вреда для себя, тогда получишь всё сполна. — Вот же хитрый... — он фыркнул и вытащил из-под простыни левую руку. — Побудешь со мной ещё немного? Он ненавидел выглядеть таким нуждающимся, но рядом с Первым Нефритом это было не в его власти. И это была правда. Он хотел, чтобы возлюбленный был рядом, особенно теперь, когда знал о взаимности чувств. — Конечно, — Сичэнь сел на пол и переплёл их пальцы, принимаясь снова передавать ему энергию. — Я буду здесь, когда ты проснёшься. Этого обещания хватило, чтобы он со спокойной душой закрыл глаза и уснул, убаюканный теплом, комфортом и нежными пальцами, перебирающими его волосы.