Блуждают тени...

Андрей давно не сливался с лесом. На самом деле последний раз делал он это, наверное, с полвека назад. Как-то не было необходимости. Колдуны и ведьмы среди людей перевелись почти и уже не ходили к нему на поклон просить силы и тайных знаний; на Купальскую ночь, кроме нечисти, в лесу никто и не устраивал игрища и пляски под луной; каких-то войн в этих краях тоже давно не было; лес жил своей жизнью вроде как отдельно от него, а сам Андрей жил своей. Он долго этому учился, долго шёл к тому, чтобы абстрагироваться, и не устраивать бурю каждый раз, когда чем-то недоволен, вот и сейчас Князю очень пригодилось его умение держать свои силы в узде. После разговора с Шурой, Андрей был встревожен и зол, уж он то не понаслышке знал, как опасен для одиноких путников его лес. Если бы не самоконтроль, в чаще давно бы уже поднялась буря, но нужно было понимать, что Миша — всего-лишь человек, слабое, хрупкое создание, чья и без того короткая жизнь может оборваться в любой момент. Буйство природы с легкостью может убить его, похоронив под лесоповалом, или сам он может в испуге оступиться и сорваться с какого-нибудь обрыва. Так много опасностей… Поэтому Андрей держит свою силу в узде крепко, направляет её тщательно и осторожно. По всей чаще сейчас открываются для него тысячи глаз, тысячи ушей слушают. Всем им Князь задаёт один вопрос, пока наконец не получает первое «видели». «Был на поляне подле родника» — угукает филин. «Проходил мимо нашей норы» — фыркает старая лисица. «Шёл по волчьей тропе» — пищит мыш. «Останавливался передохнуть у моих корней» — скрипит столетняя сосна. И наконец волки воют нестройным хором «Он здесь, у лесника. В опасности. Старик хочет его убить. Он привел его к нам, он всегда приводит к нам на съедение своих гостей». — Упадет с его головы хоть волос… — рычит Андрей, и ему даже не нужно договаривать. — Не тронем! — клянется вожак. — Будем защищать, если прикажешь, только пощади стаю, хозяин! — Защищайте! — приказывает Андрей и растворяется в лесу, сливаясь с землей и деревьями невидимым духом, чтобы в следующий момент возникнуть у порога старого дома, вот только дом пуст, а связь оборвалась уже тонкой нитью… ***** Удивился ли Миша, когда внезапно очутился вновь под прицелом ружья, а добродушный хозяин превратился внезапно в хладнокровного маньяка? Да наверное нет. Такая уж у него, Горшка, жизнь была дерьмовая, что ножом в спину получить — пожалуй и не в диковинку. Семья предавала, друзья предавали, а тут человек чужой, так что даже и обидно быть не должно, ну а то, что часом ранее Миша думал о том, что вот такие люди ему хрупкую веру в добро человеческое сохранять помогают — так это пустяк. Разочаровываться Михе не впервой. Ну, подумаешь, ему теплее стало на душе ненадолго от мысли о том, что даже его: непутевого такого, наркомана, дурака и даже в чём-то подонка, может кто-то вот так просто взять и в дом к себе пустить, без всякой корысти и презрения позаботиться о нем. Доброго отношения Миша к себе не сказать чтобы очень много от людей видел, Миша добро ценит. Он как та кошка бездомная, облезлая, которую из десяти раз девять пнут, а один погладят: помнит, как гладили, и хоть и страшно, ласкаться к руке готов. А сейчас, получается, его приласкали сначала, а потом по хребту палкой добить решили, может даже и из жалости. Зря что-ли старик пробурчал виновато как-то даже: — Ты, парень, не обессудь, ничего личного. Я бы тебя отпустил, да год сейчас не сытый, звери есть хотят. Да ты и так не жилец все равно, это у тебя в глазах вон написано. Душа у тебя звериная, мучится внутри, свободы просит, ты уж извелся весь так жить, вот и отдохнешь скоро. — Да нет там ничего! — огрызнулся Миша тогда устало. — Я умирал уже, и там просто всё: пусто, темно, тихо, ни ада ни рая. Я, знаете, в Бога не верю. Не могу, хотя хотел бы. У верующих у них так просто всё, так понятно, а я кручусь всю жизнь, как дерьмо в проруби, всё чего-то ищу, а толку… Лесник призадумался даже как-то от его слов, а потом головой тряхнул и бросил хмуро: — Ты мне зубы не заговаривай, всё равно не отпущу уже! Иди давай к двери! Миша и правда встал и шагнул вперёд, но нет, не потому, что смирился. Его не раз убить кто-то хотел, и так просто жизнь свою продать Горшок не был готов. Точнее нет, за жизнь-то Миша особо не держался, хотя что-то внутри кричало от ужаса, жить хотело, боялось умирать, но как умирать ведь тоже разница есть. Мише не хотелось болезненной смерти, и без того намучился уже так, что на десятерых бы хватило. Он бы лучше сам себе горло вспорол, и то предпочтительнее, чем быть живьём сожранным. Пока что оставался ещё один вариант. На столе призывно поблескивал в оранжевом свете керосиновой лампы нож. — Иди давай! Чего встал?! — прикрикнул старик, и Миша бросился вперед. Молодость у него была бурная такая, что не дай бог, и в поножовщине доводилось участвовать тоже, поэтому омега знал, что делать. Не особо грациозно, но довольно быстро он сцапал нож, поднырнул под стол и, выскочив быстро из-под него, ударил. Эффект неожиданности дал ему фору, вот только… Вот только старик, как ни в чем не бывало нож из плеча вырвал и в сторону с рыком отбросил, и не пошатнулся даже от боли. Сам Миша от шока на месте замер, а потому даже дернуться не успел, как его схватили за волосы, как кошонка за шкирку, и швырнули в стену. Голова от удара загудела, спину больную сколиозную прострелило болью. Миша завалился мешком картошки на пол, глаза слипались, и последним, что он увидел, прежде чем отключится, были чужие кирзовые сапоги напротив его лица и упавший рядом с ними с глухим стуком моток верёвки. Пришёл в себя Миша не скоро. За это время лесник успел уволочь его, как паук муху-цокотуху куда-то в чащу и примотать крепко к стволу дерева. Вот такие сказочки. Только никакого «комарика с саблей и фонариком» в их версии не предвиделось, и, прогнозируя ситуацию, смело можно было предположить, что его таки точно сожрут. Вон уже кружат рядом в темноте десятки желтых огней чужих голодных глаз. — А вы можете меня просто застрелить? — прохрипел Миша, едва ворочая языком. Говорить было тяжело, слишком пересохло горло, ещё и верёвка давила на шею, не душа пока что, но если начать вырываться… — Так чтобы сразу, чтобы не мучится. И без того вся жизнь — один сплошной кошмар! — продолжил омега. Ему внезапно очень сильно захотелось выговориться, хоть на кого-то выплеснуть все, что в душе накопилось ядовито-горького. Совсем как тогда, в рехабе, когда сам с собой болтал в полубреду, чтобы совсем с ума не сойти. — У вас вот когда-нибудь была ломка? Нет? — спросил он, прикрыв устало глаза. — Ощущения такие, словно тебе все кости разом ломают, кожу с тебя снимают живьем, тебя будто на кол железный раскаленный насадили, как ведьму, и ты сгораешь изнутри… адская боль. Ты человеком себя не чувствуешь уже, и санитары за человека тебя не считают. Привяжут к кровати, катетером раздрочат там всё до крови так, что потом ещё месяц поссать ходишь, как на пытку, а ещё насилуют бывает, даже не из желания, а так, от вседозволенности, и чтобы злость выплеснуть как-то, — монолог свой Миша вел как рельсы прямо и неприлично честно, словно на исповеди. Если уж ему и предстояло умереть, умирать со всем этим дерьмом в голове один на один Мише не хотелось. Ни сочувствия ни милости от лесника он не ждал, да и высказать всё это Горшок совсем не ему хотел, а, например, отцу, но желание выговориться напоследок было сильнее его, а потому он продолжал: — А уж как там пиздят, пискни только. Меня последнее время особо не избивали, знали, что музыкант, а раньше и ребра ломали, однажды от внутреннего кровотечения чуть не сдох, дубинкой по животу прилетело… — омега сжал кулаки, впиваясь ногтями в мякоть ладоней, — и что-то там внутри лопнуло. Ну и… — впервые Миша осекся на полуслове. Тяжело было до сих пор вспоминать, а уж говорить…он даже с Шурой обсуждал это лишь однажды, чего уж. — Я же как овощ был, не понимал ничего, меня в больничку быстро сбагрили, выпотрошили там всё, что льзя и нельзя, лишь бы не подох, и не сказали даже ничего, а потом мне на плановом медосмотре перед гастролями и говорят «ой». Им «ой», а мне всю жизнь перечеркнуло. Не то чтобы я замуж рвался тогда, но мечты были какие-то о любви, семье… А кому омега калечная нужна?! Да никому! А мне тогда всего семнадцать было, ребёнок еще считай. И нахера вот так, вся эта жестокость?! — голос Мишин теперь звенел злостью и жгучей обидой. — Зачем?! А на западе, — внезапно тихо, выдохшись, добавил он почти шепотом, — знаете, из ломки под наркозом выводят, к психологу водят… — ненадолго Миша притих, набираясь сил для следующей партии откровений, и они не заставили себя ждать. — Я в первый раз тогда, после медосмотра, покончить с собой пытался, почти получилось, уже даже сознание потерял. Брат младший с другом меня из петли вытащили. А отец, когда про всё узнал, — Миша подавился истеричным смешком, — не сделал ничего. Он же КГБшник, офицер, ему репутация дороже. Чтобы дело открыть, нужно же было признать, что его сын несовершеннолетний — наркоман, который в пятнадцать лет из дома сбежал, и на это он пойти был не готов. Да бог с ним, с тем, что он репутацию свою ценит больше, чем меня! — если бы мог, Миша бы кричал сейчас, но верёвка не позволяла, пережимая шею, и получалось только почти хрипеть уже, но зато громко. — Он ведь меня опять туда сдал потом, и не раз, а потом ещё удивляется, почему я не хочу возвращаться домой. А я не то что возвращаться куда-то там, я вообще жить не хочу, если жизнь такая! Я ведь ни с чем не справляюсь! Я всех подвожу! Все от меня чего-то хотят, и я бы хотел их надежды оправдать, но я не могу! — Миша все-таки кричит, наплевав на то, что считай сам себя душит, оно может и к лучшему. — Легко, думаете, видеть, как мама смотрит, как брат, друзья, когда срываюсь в очередной раз?! А я не могу не срываться, я уже проиграл, понимаете?! Я всё равно упаду, потому что мне держаться не за что! Так что я просто по человечески тебя прошу, мужик, хоть ты не будь гандоном последним! Пристрели ты уже меня, добей, чтоб не мучился! Я тебе блять спасибо скажу большое человеческое! Устал я, — выдохнул Миша обессиленно, затихая резко, — очень устал… Лесник призадумался, кивнул каким-то своим мыслям и вскинул ружье. А дальше… дальше Миша подумал, что все-таки его, наверное, подстрелили, и он видит всё это в предсмертном бреду. Потому что волчья стая бросилась отчего-то разом на старика, прогремел выстрел, и сам лесник вдруг заревел, как дикий зверь, его лицо исказилось, превращаясь в звериную морду, и уже в следующее мгновение на месте старика стоял огромный оборотень, словно сошедший с экранов кино. Волки заскулили и отступили, поджали хвосты, желая, но все же боясь на него накинуться. Оборотень тем временем повернулся в сторону своего пленника, и в его желтых глазах Миша не увидел ничего, кроме ярости и животного дикого голода. От шока его словно парализовало, и Горшок отчего-то не мог даже заставить себя зажмуриться, наоборот смотрел, широко распахнув глаза, как зверь готовится накинуться на него и разорвать живьем на куски. И оборотень не заставил себя долго ждать. В следующий миг уже он бросился вперед, но так и не дотянулся клыками до горла своей жертвы какие-то считанные миллиметры. Миша отчётливо видел, как непонятно откуда взявшаяся вдруг человеческая рука ухватила его за загривок и рывком бешеной силы просто сорвала ему голову с плеч, слово головешку пластиковой игрушки. Мише показалось, что его окатило брызнувшей фонтаном кровью с головы до ног, казалось, теперь она была везде. Наверняка со стороны он выглядел сейчас, как жертва дешёвого тупого ужастика, где искусственную кровь льют ведрами, вот только эта кровь искусственной не была. Тело зверя с глухим стуком рухнуло на землю. Голова полетела следом. И теперь ничто не мешало Мише разглядеть своего спасителя, но лучше бы он этого не делал…. Перед ним стоял Андрей. Это точно был он, но и не он одновременно. Его лицо застыло в странном выражение на грани крайней степени ярости и полной отрешённости, голубые глаза, которые так понравились Мише тогда, на поляне, горели сейчас холодной, газовой синевой, светясь в темноте, он тоже был весь в крови, и внезапно с какой-то ужасающей отчетливостью, Миша осознал, что существо перед ним страшнее любых волков, страшнее оборотня, того монстра в лесу, и примерещившейся, а может и вполне реальной зубастой девицы, что пыталась утопить его вчера в озере, страшнее всех их вместе взятых. Это было что-то стоящее отдельно, где-то на вершине пищевой цепочки своего специфического мира, который можно было бы назвать сказочным, да только сказка блять какая-то пиздец страшная получалась. Вдруг, совершенно чуждый в этой обстановке, в Андреевом кармане громко зазвенел телефон, выводя альфу из транса. Тот встрепенулся, на ощупь нажал на сброс, и наконец посмотрел на Горшка вполне осознанным взглядом. Будь они в сказке, нормальной сказке, в которой обязательным условием прописан хэппи-энд, Миша должен был бы бросится сейчас к своему спасителю на шею, но они жили в реальности, пусть и до боли абсурдной в последнее время, но всё же, и Мише сейчас хотелось либо поскорее проснуться от кошмара в их палатке под боком у Шуры, либо, если это таки не сон — бросится бежать от Андрея прочь, хоть к волкам, хоть к медведям и маньякам, но только от него подальше, потому что ОН Горшка пугал теперь больше всех их вместе взятых. Андрей же видимо уловил по выражению лица и затравленному взгляду направленность его мыслей, и сам вдруг стал выглядеть каким-то несчастным и виноватым. — Миш, — позвал он тихо, — не бойся меня, пожалуйста! Я тебе не наврежу! Но Миша боялся и ещё как, а потому, когда чужая рука потянулась к его лицу, нервы омеги, которые и так были накалены до предела, наконец сдали, и с бледных губ сорвался первый судорожный всхлип, за ним второй, а затем он завыл в истерике и заметался дико, пытаясь вырваться, как вырываются попавшие в сети браконьеров дикие звери и птицы, даже когда люди пытаются им помочь. Веревки натянулись, было больно и не хватало воздуха, но Миша словно обезумел и продолжал бится в путах пойманной птичкой, давясь рыданиями, хрипя от удушья и рыча, когда Андрей тянулся прикоснуться к нему. Сам Андрей смотрел на него с тоской и сожалением. — Прости! Прости меня! Я должен всё исправить! — выдавил он наконец хрипло и тяжело, как камень на шее утопленника, а затем его ладонь опустилась на лоб омеги, и Мише вдруг показалось, что мир, который до этого момента только давил на него, теперь наконец рухнул. Казалось, его кости превратились в труху, голова раскололась, как орех, ощущения были похожи на ломку, только накрыли не постепенно, а резко и концентрированно. Миша почувствовал, как уплывает сознание, его ноги подкосились, он повис без сил на тугих веревках, перед глазами всё потемнело, и заплясали в черноте белые мошки. Андрей потянулся вперед и поцеловал его в лоб, словно ребёнка или покойника. — Прости! Миша потерял наконец сознание. ***** Свою связь с лесом Андрей научился контролировать, но иногда он не контролировал даже самого себя. Например как сейчас, когда увидел Мишу: связанного, такого измученного, напуганного, с потеками свежей крови на лице и красными от слез глазами. В тот момент ярость затмила ему рассудок, и Андрей сделал ровно то, что велели ему инстинкты — защитил, ни о чем не думая. Только потом уже до него дошло, что именно он сделал и как, и что сделал это он прямо на глазах у Миши, который и так уже был в ужасе. Теперь же Миша в ужасе смотрел ещё и на него. От этого в груди что-то кольнуло незнакомой болью. Он никогда не хотел, чтобы Миша, Мишенька смотрел на него ТАК. Этого нельзя было допустить и тогда, тогда Андрей понял, что ему срочно нужно всё исправить. Память стирать больно. Андрей об этом прекрасно знал. Ненавидел ли он себя в тот момент? Еще как. Более того, он ненавидел себя и дальше: когда освобождал от веревок безвольное податливое, как пластилин, тело; когда, добравшись наконец через порталы до своего дома, осторожно отмывал бесчувственного Мишу от грязи и крови, невольно рассматривая шрамы на бледной восковой коже (сколько же там было шрамов, сколько боли…); когда потом лечил то, что можно было, и слушал, как Миша тихо жалобно скулит от боли сквозь сон. Андрей ненавидел себя до тех пор, пока поздним утром следующего дня Миша не проснулся наконец и, глядя на него растерянно и смущенно, не пробормотал: — Привет! А где я? В тот момент Андрей подумал, что сделал всё правильно. Он ведь пообещал Мише, что всё исправит…