Блуждают тени...

Первое, что сделал Миша, продрав глаза, — это не слабо так прихуел от ситуации. Дело в том, что память его о вчерашней ночи обрывалась где-то на моменте, когда он настолько замёрз и устал в своих блужданиях по лесу, что готов был устроиться на ночлег хоть в медвежьей берлоге и уже даже осматривался по сторонам, подыскивая подходящие кусты или нишу в корнях дерева, а дальше в голове был сплошной туман. Возможно, он таки заснул где-то там, но это никак не объясняло того, какого ж хрена сейчас он лежит на мягкой кровати, укрытый теплым пуховых одеялом, и, кажется, если не считать за одежду махрового банного халата, абсолютно голый. Нет, определенно это было не худшим его пробуждением из возможных, но хотелось все-таки знать, что происходит. Реальность, спасибо ей, томительным долгим ожиданием терзать его не стала. Миша даже толком не успел осмотреться по сторонам, когда где-то сбоку от него скрипнуло внезапно кресло, послышались торопливые шаги, и на край кровати присел Андрей Князев собственной персоной. Тот выглядел каким-то помятым и нервно пожевывал губу, никак не решаясь заговорить. Миша заговорил первым. — Привет! — пробормотал он смущенно, невольно крепче вцепляясь пальцами в одеяло и натягивая его до самого подбородка. Он не был напуган, но обстановка в целом, и отдельно этот странный тоскливый и даже смутно виноватый взгляд, которым Андрей смотрел на него, определённо заставляли его чувствовать себя не в своей тарелке. — А где я? Почему я здесь? Андрей выдохнул с облегчением. Он был так-то уверен в том, что стёр из чужой памяти всё, что нужно, но все-таки червь сомнения точил его изнутри. Теперь же наконец можно было расслабиться. Миша ничего не помнил. Миша его не боялся — и это главное. — Ты ушёл из своего лагеря и заблудился в лесу. Помнишь? Горшок кивнул, невольно краснея. Сейчас этот побег казался ему такой детской глупостью, что было за самого себя чертовски неловко. — Мне позвонил твой друг, после чего я отправился тебя искать, а когда нашел, ты уже был без сознания. Ты совсем замерз, и мне пришлось отогревать тебя в ванной, — на этом этапе пояснений Андрей занервничал тоже. — Ты прости, просто я боялся, что у тебя может развиться пневмония. — Да ничего, — отозвался Миша тихо, пряча взгляд. — Шура мне мыться иногда помогал, или бывало даже, что отец с мамой, а потом и Лешка — брат младший, купали, как ребёнка, когда совсем плохо было, так что о неловкости и стыде за себя я знаю всё и даже больше. Мише было стыдно и сейчас. Стыдно и досадно. Андрей наверняка видел все его шрамы: исполосованные бритвой запястья и бедра, длинные порезы на груди, уродливые шрамы на животе от подшивок, рубцы оставшиеся от драк, шрамы на сгибах локтей, россыпь мелких пятнышек там, где он сам об себя тушил сигареты. Андрей был таким светлым, таким хорошим, и рядом с ним Миша чувствовал себя таким грязным, что хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, но точно не лежать на мягкой постели в доме Андрея и умирать душой от того, с какими незаслуженными нежностью и сопереживанием этот замечательный мужчина смотрит на него. — Миш, — Андрей тем временем и не думал останавливаться, — твой друг, Шура, он говорил, ты принимаешь таблетки. Ты сейчас в порядке, или тебе без них совсем плохо? Миша мысленно взвыл от досады. Нет, он догадывался так-то, что Балу, пытаясь его защитить, Андрею выговорил всю правду матку, потому собственно он и морозился, когда на следующий день Князев явился к ним в гости. Всё гадал, знает тот или нет. Но всё же где-то в глубине души Горшок надеялся, что не знает. — Шура тебе всё рассказал, да? — говорить было тяжело, словно в горло насыпали песка. — Ты знаешь, что я на хмуром сижу? Андрей утвердительно кивнул. Мише захотелось что-нибудь швырнуть об стену, но швырнуть было нечего, да и обстановка в целом не особо располагала к разрушению, поэтому максимум, что он мог сделать сейчас — как следует поговнить. — И тебе не противно? — спросил омега резко. В эту игру могли играть двое, и Андрей оказался не Шурой или кем-то из его друзей, он знал правила, а поэтому только вскинул выразительно бровь и спокойно уточнил невозмутимым тоном: — Почему мне должно быть противно? — Да потому, блять, что я наркоман, Андрей! Повторяю по слогам: НАР-КО-МАН! — взорвался Миша, но Князев, кажется, совсем не впечатлился этим выступлением. — И? — он только пожал плечами и протянул гостю стакан воды. — Тебя то есть вообще ничего не смущает? — неверяще процедил Миша, усердно игнорируя протянутую к нему руку со стаканом. Может ты в спасателя поиграть захотел, или думаешь, оно вот так просто, захотел бросить и бросил?! — Я могу тебе помочь, действительно могу, Миш, но… — Андрей вовремя замолчал. — Но что?! — Забудь! Никаких «но»! Я хочу тебе помочь и я помогу! «Но тебе будет очень больно, и я боюсь, выдержишь ли ты» — остаётся невысказанным. Он сделает это, позже, когда Миша немного окрепнет. Это уже решенный вопрос, потому что так будет лучше. Миша бы сам обязательно согласился, если бы мог хоть на мгновение поверить, что ему действительно можно помочь, что можно раз и навсегда вырвать эту заразу из его крови и выжечь память о ней в его голове, оставив лишь воспоминания о ломках и времени в рехабах. Превратить зависимость в голый рефлекс, как у собаки Павлова. Наркотики = боль, страх, унижение и невыносимое чувство вины перед близкими. Миша вздрогнул и обхватил себя руками за плечи. Вроде Андрей не делал и не говорил ничего такого, но почему-то рядом с ним внезапно Горшок почувствовал себя птичкой в когтях пока что доброй кошки, которая в любой момент может оставить от неё одни лишь перышки. Чужая рука мягко обхватила его подбородок, вынуждая поднять голову. — Миш, тебе не надо меня бояться! Я не сделаю тебе ничего плохого! — В фильмах так обычно маньяки говорят своим будущим жертвам, — пробормотал Горшок, усмехнувшись нервно. — Ну ты ведь не из робких, Миш. Сам говорил, что не боишься, — Андрей знал правила игры даже слишком хорошо. Его пальцы мягко скользнули по щеке и осторожно заправили за покрасневшее ушко растрепавшиеся волосы. — Не боюсь, — выдохнул Миша и, выхватив из чужой руки стакан с водой, осушил его в несколько жадных глотков. — Но ты всё ещё похож на маньяка, — добавил он с тихим кривым смешком. — С самого начала был похож. — Почему тогда ты стал со мной разговаривать в первую нашу встречу? А вот тут он промахнулся. Ожидал, что Миша начнет двигать свою телегу про то, что ему де нечего терять, и умереть он не боится, поэтому не испугался и Андрея, может даже хотел, чтобы тот действительно оказался каким-нибудь психом и придушил его прямо там, в глухом лесу. Но вместо это Миша внезапно отвел взгляд куда-то в потолок и пробормотал неохотно: — Просто ты не знал кто я, не знал о том, какой я, общался со мной, как с равным, без этого нелепого поклонения или наоборот снисходительного презрения, будто я идол или прокаженный, и передо мной либо на коленях надо ползать, либо камнями меня забить. Захотелось почувствовать хоть ненадолго, каково это, когда со мной общаются, как с нормальным человеком, — закончил он хмуро. Откровения закончились, и Миша вознамерился скрыться скорее вновь под своим панцирем, вот только Андрей ему этого позволять был никак не намерен. Он обхватил осторожно ладонями чужое лицо и со всей возможной убедительностью в голосе заговорил хриплым полушепотом: — Миш, Мишенька, ты нормальный, слышишь?! Ты нормальный, просто сейчас у тебя проблемы, но это не значит, что ты такой, каким себя уничижительно считаешь! Ты чудесный, Мих! Твоя музыка, то, как ты на мир смотришь, ты, Мишка — творец, гений, ты ужасно талантливый и умный очень! Ясно тебе?! Я в интернете почитал, что про тебя пишут. Ты столько всего пережил, и остался хорошим человеком. Это поразительно! Ты бы мог весь мир ненавидеть, а ты вон людям помогаешь! А Миша уже его и не слышал толком. Говорят ведь, что хорошее слово, оно и кошке приятно, а чем, спрашивается, он, Горшок, был хуже какой-то кошки? Но была у этой монеты и другая сторона — Мишина стеснительность, которая имела свойство проявляться зачастую в самый неподходящий момент. Вот и сейчас Горшок, например, решил, что комплиментов ему сегодня перепало уже даже слишком много, а потому отстранился от чужих рук и, краснея, попросил: — Ну прекрати, Андрей! Хватит говорить так, словно я… — Миша не договорил и, издав скорбный стон, закрыл вдруг лицо подушкой, как бы спрятавшись за ней. — Словно что? — Андрей был беспощаден. Его глаза смотрели на Мишу ТАК, как никто и никогда на него не смотрел, и Миша не смог ему соврать. — Словно я тебе нравлюсь, — ответил он едва слышно. Андрей без сопротивления отнял у него подушку и вместо ответа накрыл молча губами чужие губы. «Нравишься, Миш, очень нравишься!» Князю хотелось думать, что сейчас, стиснутый в его медвежьих объятиях Горшок, чьи губы он терзает жадным грубым поцелуем, дрожит от удовольствия и только от него. Мишины руки, упирающиеся в его плечи, предательски намекали на иной результат. Разочарованный и встревоженный тем, что на его поцелуй не отвечают, Андрей наконец отстранился, и ожидая увидеть в чужих глазах гнев и негодование, поднял взгляд, но вместо этого увидел грёбанный чертов страх. Миша его боялся. Дышал через раз и смотрел как на змею, что вот вот готова броситься. — Прости! — Андрей тут же постарался отсесть подальше, словно кипятком обожженный. — Надо было спросить у тебя разрешения. Я просто подумал, что тоже вроде как нравлюсь тебе. — Нравишься, — чего чего, а этого Князь услышать точно не ожидал уже, и тем более не ожидал, что на плечо ему опуститься в следующий момент мягко чужая рука. — Просто, понимаешь, — Миша выглядел смущенным и старался глаз на него не поднимать, сам комкая нервно ломкими пальцами пояс халата, — у меня отношений, можно сказать, и не было никогда, да и секс нормальный, так, чтобы во вменяемом состоянии и по желанию, по согласию, я не помню даже, как давно был, лет пять назад, наверное, и то с девчонкой омегой, подругой, мы кололись вместе. Я ведь на подавителях сижу, ну и из-за наркотиков уже потом и не хочется ничего, на самом деле, — закончил он почти шёпотом, с каждым новым словом всё сильнее вжимая голову в плечи. Андрей поначалу обрадовался уже, что таки да, Мише он симпатичен, но одно слово всё его воодушевление разрушило вмиг, растоптав его волной гнева, словно песочный замок тяжёлым сапогом. — По согласию… — пробормотал он себе под нос, сжимая невольно руки в кулаки. — А было не по согласию? Это из-за.? Миша только кивнул. Хотелось огрызнуться в ответ, защититься как-то, сказать: «Да, мол, было! Да, под наркотой и из-за наркоты! А что?! Противно тебе теперь? Шлюхой меня считаешь?» — вот только воздуха не хватало, он застрял комом в горле вместе со всеми словами. — Мишенька, — позвал Андрей как можно мягче, подавляя свой никому не нужный сейчас гнев, — ты не виноват в том, что с тобой это произошло, слышишь? Миша только грустно покачал головой. — Да виноват, Андрюх, на самом деле! Виноват. Не свяжись я с наркотой… Андрей не хотел ничего слышать. «Не виноват» — зашептал он, как мантру, невесомо целуя бледную чужую кожу, куда дотянется: в мягкий центр ладони, в выпирающие костяшки на запястьях, в едва зажившие сгибы локтей, между ключицами, в шею, в оголившееся из-под халата острое плечо, в щеки холодные и впалые, и наконец в губы. — Ты можешь остановить меня в любой момент, в любой, Миш! Я не сделаю ничего, что ты не хочешь! Миша не знал и сам, чего он хочет. Хотя что-то все-таки знал пожалуй: что Андрей тёплый и нежный, что у него красивые глаза, что он пишет восхитительные песни и стихи и рисует чудны́е и чудесные картины, что никто и никогда в жизни не смотрел на него так, как смотрит Андрей, и никто не прикасался к нему так… что ему больше всего на свете сейчас хочется, чтобы Андрей был рядом, как бы страшно не было довериться. — Не уходи! И бастионы пали почти без боя. Трясущийся от волнения, но полный решимости Миша сам скинул с себя одеяло и развёл ноги. Андрей шумно сглотнул, притормаживая мысленно свою жадную звериную натуру. А его руки между тем, живя своей жизнью, уже поглаживали худые бока и бедра, касаясь едва ощутимо, и сдерживаясь из последних сил, чтобы не вцепиться, как в добычу, и не подмять под себя. Миша тихо стонал, сам доверчиво подставляясь под прикосновения, как слепой котёнок, такой хрупкий и послушный в его руках, что Андрею хотелось его сломать и растерзать, сжать эту тонкую нежную шею крепко-крепко и… Господи, как же тяжело давался ему сейчас самоконтроль. Оставшаяся рабочей разумная часть в нём сигнализировала об опасности. Человеческое тело ограничивало его силу, но даже того малого хватило бы, чтобы, например, без особого труда вырвать из земли огромное дерево, что уж говорить о том, как легко было бы, забывшись, случайно сломать хрупкие человеческие кости. Андрей никогда не боялся собственной силы, но сейчас был к этому очень близок. Миша, кажется, это почувствовал тоже, он снова зажался и смотрел настороженно. Блять, как же сильно Андрей его хотел! Но нет, нельзя было стать в Мишкиных глазах очередным насильником, которому нужно лишь его тело и плевать на его чувства. — Ты можешь меня остановить, помнишь? Скажи «нет», и я сразу тебя отпущу, клянусь! — даже со своей волшебной памятью Князь затруднялся вспомнить, было ли когда-нибудь что-то, что ему было также тяжело произнести, как эти слова. Возможно это было самой большой ошибкой в его жизни после наркотиков, но Миша ответил: — Я не хочу, чтобы ты меня отпускал! После такого сложно винить Андрея в том, что у него едва не сорвало тормоза. С заполошным отчаянным: — Миш, Мишенька, хороший мой, ты не бойся! Всё будет хорошо! Мы сейчас сделаем по другому. Тебе будет хорошо, так хорошо! Андрей сполз с кровати на пол и потянул омегу за собой, ближе к краю, чтобы в следующий момент пристроить его ноги к себе на плечи. Миша сбился на рваное шумное дыхание, комкая простыню в руках, и тихо захныкал, когда Андрей сначала лизнул горячим языком ложбинку пупка, а потом двинулся вниз, оставляя россыпь влажных поцелуев на шрамах, выпирающих трогательно тазовых костяшках, вылизывая тонкую дорожку тёмных жёстких волосков, и так всё ниже и ниже, пока видимо не решился совсем свести его с ума своим грешным ртом. Совсем некстати Миша вспомнил вдруг Анфису. Она единственная ублажала его вот так, и омега пытался вернуть услугу, стараясь повторить за подружкой, но она только снисходительно хмыкала в ответ на его неловкие неумелые старания. Ей больше нравилось играть с ним самой. Она любила верёвки и плетки, зажимы и резиновую дребедень разных форм и размеров. На трезвую и чистую голову Миша с сексом не дружил и обычно избегал любых прикосновений, даже просто объятий, ему было противно, не от Фиски даже, а от себя. Под веществами в этом деле он имел два состояния: ему либо было абсолютно до лампочки, что там делают с его телом, хоть кожу живьем снимают, либо его разносило не по детски, словно в течку. Анфису всегда заводило то, как быстро он начинал течь. Она тихонько смеялась, называя его «хорошим мальчиком», или, если настроение было другое, «маленькой ебливой шлюхой», ну а если ревновала и злилась, то «недотраханной тупой сукой», и дрочила одновременно себе и ему своими тонкими пальчиками или очередной игрушкой. Ей нравилось душить его в такие моменты ремнем, и Мише это нравилось тоже. Фиска любила шутить, что ему нужно сниматься в порнухе с тем, как громко он стонет, шутила до тех пор, пока впервые не продала его за дозу. Этим безликим альфам душить его нравилось тоже, даже больше, чем Фиске, а может они просто меньше сдерживались. В итоге вся эта лавочка прикрылась, когда Шура очень не вовремя заявился однажды к ним в гости и потом откачивал его, едва не скоропостижнувшегося вот так глупо в позе раком и с поводком на шее. Миша тот день едва помнил, слишком был обдолбан, но это был последний день, когда он видел Анфису, а потом его сдали в рехаб. — Миша! — вырывал его из мыслей чужой властный голос. — На меня смотри! Миша не мог не послушаться и не жалел об этом ни капли. Ублажающий его Андрей гораздо больше заслуживал внимания, чем мысли о мертвой подружке. Андрей вытворял своим языком какие-то совершенно фантастические вещи. Если бы кто спросил Мишу, как он чувствует себя сейчас, то он бы ответил, что чувствует себя бескостным желе, способным только стонать и жалобно скулить на одной ноте сбивчивое «пожалуйста». Конечности будто налились свинцом, он не мог пошевелиться и весь горел, ему было хорошо и плохо одновременно, и внизу живота всё будто закрутилось в единый комок нервов, мышцы, отвыкшие от нагрузки, ныли от напряжения, и сам Миша чувствовал себя гитарной струной, которую настраивает неумелый музыкант. Ему тоже казалось, что он вот вот лопнет. Видимо почувствовав по его стонам, или может по тому, как судорожно вцепилась Мишина рука в его шевелюру, что осталось недолго, Князев заменил язык сразу двумя пальцами, и рывком стащив омегу с кровати вниз, к себе на колени, лизнул его шею там, где ставят обычно метку, но тут же отстранился с разочарованным стоном и впился мокрым глубоким поцелуем в его губы, свободной рукой мучая сосок. И этого было достаточно, чтобы и так уже доведенный до предела Миша, вскрикнув, забился в судорогах, зажатый между кроватью и чужим мускулистым телом, и почти мучительно ярко кончил. Андрей, рыча и закатывая глаза, кончил за ним следом, даже не сняв штаны. В кармане штанов надрывался уже третьим неотвеченным звонком телефон, но никому не было до него дела.