Блуждают тени...

Отдавать (а ощущалось оно именно так) Мишу его друзьям Андрею не хотелось от слова совсем. Поэтому он оттягивал этот момент так долго, как только оно было возможно, до тех пор, пока уже сам Миша не обратил внимание на гудящий на столе чужой телефон и не увидел на крошечном экране знакомый номер с каким-то страшным количеством пропущенных вызовов в скобках. Теперь уже ответить пришлось, потому что омега снова напрягся, что-то подозревая, и в его запахе Андрей почувствовал вновь уже знакомые нотки страха. Дело пахло керосином. Шура, вполне ожидаемо, сначала засыпал его тысячей вопросов, а потом, узнав, что всё с Мишей в порядке, так же щедро обложил его матами за то, что не отвечал так долго, а с самого Миши пообещался по возвращении снять шкуру, после чего бросил трубку с коротким и бескомпромиссным «жду!». Конечно же по настоящему бить Горшка никто не собирался, но в том, что взбучки ему не избежать, сомневаться не приходилось уж точно. Всё только только зародившееся светлое настроение тут же испарилось, будто его и не было, и уже знакомая тяжесть осела гранитной плитой на плечи. — Не хочу возвращаться! — тихо, но с нескрываемой горечью в голосе выдавил Миша в ответ на чужой полный беспокойства вопрошающий взгляд. — Мне кажется, словно всё это ненастоящее, — продолжил он почти шёпотом. — Словно как только я вернусь туда, всё исчезнет, и окажется, что мне всё это только приснилось: ты, то, что между нами произошло… Андрей, не дослушав даже, крепко обнял его за плечи, притягивая к себе ближе. Сердце Мишино билось гулко, резко, торопливо, будто старалось проломить ребра. Всё его худое, угловатое тело, казалось, вздрагивало от каждого удара, и Андрей вздрагивал вместе с ним от тёмного и будоражащего осознания того, каким же всё-таки хрупким и ужасающе недолговечным было это создание. Таким заманчиво хрупким… Как полевой цветок, почти до прозрачности тонкий. Такой тонкий, что сорвать его было бы даже слишком легко. Настолько легко, что казалось, будто он сам провоцирует своей хрупкостью прикасающиеся к нему руки. Сам просит о том, чтобы его погубили… Андрей вздрогнул и мысленно отвесил себе отрезвляющую пощёчину. Сраные сказки врали, как бы сильно не хотелось в них верить… Чудовище, как бы оно не было влюблено, все еще оставалось чудовищем, развращенным собственными безграничными почти властью и силой, даже не осознающим уже, насколько сильно на самом деле оно уже потеряло свою человечность. Если чудовище жаждало чего-то столь же неистово, как сейчас, оно всегда это получало. То, сколь скоро он перешагнет черту, для Андрея было уже не делом совести, а лишь делом времени, как бы яростно не отрицал он это перед самим собой. Соблазн был слишком велик, и уж кому кому, но точно не бесам свойственно было умение с соблазнами своими бороться. Андрей уже знал, что человек в нём проиграет в битве демону уже очень скоро. Очень скоро, но ещё не сейчас. Сейчас он приглашающим жестом распахнул для Миши дверь в салон своего автомобиля. Можно было бы, конечно, предложить ему пройтись пешком и тем выторговать для них двоих ещё хотя бы час вместе, но сейчас, когда ему напомнили о том, что Мишу попытаются однажды у него отнять, то самое темное, нечеловеческое, жадное, заворочалось в груди ядовитой змеёй, готовящейся к броску. Вот только сегодня в этой битве Андрей-человек был проиграть всё же не готов. ***** Чем ближе они подъезжали к лагерю, тем беспокойнее становилась тьма в груди. Ворочалась, шипела, точила о сердце острые когти от одной мысли о том, что совсем скоро ему придется отдать Мишу. Под конец его размотало настолько, что Горшка из салона он почти вытолкнул и, с истеричным «пока» захлопнув дверь, поспешил ретироваться под не особо приветливыми взглядами вышедших встречать своего блудного (теперь ещё и не только в библейско-метафорических смыслах) вокалиста музыкантов. Как же это воспринял Миша? Мягко говоря, не то чтобы очень хорошо. Нет, в первые мгновения он почувствовал шальное какое-то облегчение, будто его за горло держали последние несколько минут и только сейчас, передумав убивать, внезапно отпустили. Но потом инстинкты, буквально орущие об опасности, отступили под гнетом чувств, и в этот момент Мише стало вдруг так погано, что он осел, как подрубленный, на землю и, обхватив руками голову, заскулил побитой псиной. Да что ж, к ебеной матери, было не так с ним и его сраной жизнью? Почему опять всё пошло через жопу? Всё ведь было хорошо. «А было ли?» — вспыхнула горькой прямолинейностью разумная мысль в бедовой головушке. Точного ответа у Миши не было. Или был, но ответ этот ему бы точно не понравился. Сложно быть честным даже с самим собой, живя в мире, в котором правда крайне редко оказывается приятной. ***** Если бог существует, и однажды Шуре довелось бы встретиться с ним, он бы спросил, что же такого ужасного он натворил в прошлой жизни, за что в этой ему так горько приходилось расхлебывать последствия? Мишка Горшенёв… Лучший друг со школы. Только ленивый, наверное, не женихал их в своё время. Родители так и вовсе были уверены в том, что однажды они поженятся. Ведь кто и зачем будет так заботиться о чужом омеге? Чего ради? Тем более, когда детство, а вместе с ним и игры в мушкетёров, где один за всех, а все за одного, закончилось, и теперь все они стали каждый сам за себя… Но Шура почему-то этот крест на себе упрямо продолжал тащить, не имея из этого ни капли выгоды. Миша был тем самым грузом (спасибо, что не мертвым покамест), который и нести тяжело, и бросить жалко. «Золотко моё» — называл его Шура горько у себя в мыслях. «Золотко», потому что тяжело с ним на горбу по жизни идти, еще и неприятности притягивает, как магнитом. Иногда бросить, честно и откровенно признаваясь, хотелось. Но потом Гаврила, дебил это дурацкий, смотрел на него в очередной раз кроткими глазами святого мученика и приласканной бездомной дворняжки в одном флаконе, и бормотал проникновенно: — Шурочка, вот вечно ты меня спасаешь! Без тебя я бы уже подох давно в какой-нибудь подворотне! И зачем оно тебе надо, весь этот геморой? Хотел бы сам Шура, чтобы ему кто на вопрос этот ответил. Но ответов не было, а Шура вздыхал тяжело, трепал своего балбеса по непутевой башке, и тащил свой груз дальше. Думал, что до тех пор, пока Гаврила вот так вот на него смотрит, бросить его на произвол судьбы он не сможет, даже если захочет, а вот потом… А потом, когда, вместо вот этого знакомого до мозолей на глазах виноватого взгляда, после крайней выписки из рехаба, Шура напоролся, как на стекло битое, на другой: стеклянный, ничего не выражающий, в глубине своей скрывающий не стыд и страх оказаться брошенным, а полное равнодушие, безразличие к своей жизни, ко всему и всем. Когда врачи (если этих коновалов можно было так назвать) вернули им не человека, а бездушную куклу, восковую фигуру, которая, конечно, до охерения на оригинал похожа, вот только жизни в ней нет… Тогда, вопреки ожиданиям и здравому смыслу, Шура понял, что бросить его не сможет теперь тем более… Глупо было надеяться на что-то хорошее, когда они приняли решение вывезти Горшка в лес пожить на природе, вдали от внимания папарацци и соблазнов, но Шура все-таки надеялся. Правда быстро понял, что зря. Сомнения первые появились, когда Миша что-то им лопотал испуганно про медведя, а сам трясся так, что уж Шура то никак не поверил в то, что это медведь так Гаврилу напугал. Нет, это было что-то другое, что-то такое, что и самого Балу остаточно зацепило жутким таким холодком, пробежавшим по спине. А потом, с каждым днем сомнения только крепли: когда Миша к себе неприятности притягивать стал даже усерднее, чем обычно. Сейчас, после бессонной ночи слез и поисков, Шура в этом окончательно уверился. В чем еще Шура к тому моменту, как на поляну въехал Андрюхин явно не дешевый джип, был уверен, так это в том, что Миха своим поведением заслужил хорошей трепки, вот только то, что случилось дальше, все его планы спустило в канализацию. Чего чего, а такого Шура не ожидал. Того, что Мишку Андрей из машины своей вышвырнет, как блядь дешевую, не ожидал… Истерики Мишиной не ожидал, слез этих его, перед которыми всегда был бессилен… Или наоборот, ебись оно всё коромыслом, как раз таки ожидал, хотя и даже мысли одни о таком развитии событий гнать старался прочь ссаными тряпками. Сразу ведь в чём-то мутном он Андрея этого стал подозревать и похоже не зря. Но как же сильно блять ему сейчас не хотелось в своих подозрениях оказаться правым. И только одно могло сейчас эти подозрения подтвердить или опровергнуть. Но Поручик его в этом опередил. Метнулся к Мише первым и тут же, как от кипятка, от него отпрянул, на Шуру взгляд подняв совершенно несчастный. «Нет! Блять нет! Только не…» — Шура действовал теперь, опережая свои мысли. Рядом с Мишей он упал на колени, дернул его грубо за плечи, притягивая к себе, возможно даже сделав ему этим больно, и прижавшись носом к чужой шее, глубоко вдохнул. А в следующий момент мир, кажется, рухнул на головы им обоим. От Миши пахло Андреем. Ярко, почти вызывающе. Даже от самого Андрея, казалось, запах был не таким сильным, будто он чем-то его искусственно глушил, а вот на Мише он раскрылся во всю свою силу. Силы там было достаточно, чтобы понять, что Андрей не просто какой-то смазливый на лицо альфа. Андрей был альфой среди альф, и сейчас, когда наконец Шура, что называется, раскушал чужой аромат, он вдруг понял, что всё вокруг, весь этот сраный лес пах Андреем. Это всё была его территория, его стеклянный лабиринт, в котором они все были белыми лабораторными мышками. Балу тряхнул головой, сбрасывая наваждение и прогоняя прочь странные мысли. Бред какой-то! Но вот что бредом и плодом его паранойи точно не было, так это очевидная Мишина с Андреем связь. Её учуяли уже абсолютно все, и теперь стояли рядом, неловко переглядываясь. — Миша, Мишка, — непривычно мягко позвал Реник, присев рядом на корточки, — скажи, где ты был этой ночью? Это Андрей забрал тебя отсюда? — тон и манера речи при этом у него были такими, будто он психолог, работающий с жертвой педофилии. Казалось, ещё мгновение, и он достанет откуда-то из кармана куклу и попросит Мишу показать на ней, где плохой альфа его трогал. Миша отрицательно мотнул головой и прохрипел: — Я сам ушел и заблудился. — И Андрей… — продолжил осторожно уже Шура, но Миша, достаточно уже пришёл в себя, чтобы понять, к чему друзья клонят, и перебил его резким: — Андрей меня не насиловал, если вы об этом хотите спросить! Я сам этого хотел! Слышите?! — для того, кто «сам хотел» он звучал как-то слишком истерично, что, опять-таки, волей неволей наводило на мысли о том, не запугали ли Мишу, угрозами вынудив скрывать правду. Но Миша продолжил, и хотя бы часть сомнений от его слов отпали. — Я сам этого хотел! — повторил омега упрямо. Его голос дрожал, как дрожали беспомощно его губы, как дрожало сейчас всё его тело. — Я этого хотел! Я думал… — Мишка всхлипнул громко, надрывно так, и закончил слабым: — Я просто… Я думал, он меня любит. Но теперь я ни в чем не уверен, теперь я ничего не понимаю! Тишина их окутавшая была вязкой и душной, как воздух перед грозой. Вроде и было, что сказать, но с другой стороны, а чего тут сказать то можно, кроме матов в Андрееву сторону? А ведь приличным человеком казался. Ага, приличный… Такой приличный, что развлечения ради взял да и разбил сердце человеку, которого все они и так уже по мелким осколочкам собирали. Миша их молчание интерпретировал по своему. Кивнул каким-то своим мыслям, поднялся неуклюже на дрожащие ноги, перед этим опихнув от себя Шуру, и побрел медленно в сторону лагеря. ***** Это было наивно и глупо, но они правда надеялись, что к вечеру Мишку попустит хоть немного. Но Миша на то и был Мишей, чтобы ожидания людей, касательно его поведения, редко совпадали с реальностью. Да, к вечеру он перестал рыдать, но сильно легче от этого никому не стало, потому что омега все еще лежал ничком на своем спальном мешке и ни с кем из них не хотел разговаривать. Каким-то чудом в итоге разговорить его удалось Яше, но и этот разговор, а именно его содержание, порадовал их всех мало. — Он говорит, что Андрей в нём наверняка разочаровался. Понял, что он никчёмный и бросил его, — передал Яша Шуре усталым голосом, а потом добавил уже от себя: — Ну какой же мудак, а! Шура был полностью с Яхой согласен. Более чем. Разочаровался он видите ли… Да пошёл он! С такими мыслями Балу сорвался с места, ураганом влетел в палатку и в спешке начал складывать в походный рюкзак свои и Мишины вещи. — Мы уезжаем отсюда! Сегодня же! — пояснил он в ответ на немой вопрос в глазах друзей. — Поживем остаток отпуска в деревне. У кого остановиться на постой, точно найдём. А там и лес тоже рядом, и свежий воздух, и еда деревенская здоровая… — продолжил Шурик с нарочитым энтузиазмом. — А отсюда нахуй! И от Андрея, мудака этого! — обратился он уже к Мише. Тот, хотя до этого момента и лежал бревном, встрепенулся и огрызнулся вяло: — Не мудак он! — Мудак! Да ещё какой! — заверил Шура без тени сомнения, а затем присел рядом и, обхватив осторожно ладонями чужое лицо, продолжил: — Ты вот думаешь, что это с тобой что-то не так. Нет, Гаврила, это с Андреем этим что-то не так! Это не ты какой-то плохой, это он — мудак, который тебя просто использовал! Дело в нём, а не в тебе, понимаешь?! Слезы снова потекли по едва обсохшим щекам. Горячие, они катились из глаз крупными тяжелыми каплями и щекотали Шуре пальцы. Ну и сердце ещё разбивали, но это уже так, к слову сказать… Это было жестоко, но зато честно. Возможно Шура и ошибался, но он всегда считал горькую правду предпочтительнее самой сладкой лжи. Зная правду, ситуацию ещё можно было иногда как-то изменить в свою пользу, а вот ложь всегда вела не теми дорогами. — Шурочка, давай уедем! Уедем отсюда немедленно, сейчас же, пожалуйста! — вдруг зашептал Мишка заполошно, и все в этот момент вздохнули с облегчением. Увозить Мишу против его воли, как заложника, запихивая его насильно в салон, не хотелось никому. — Вот и правильно, Миш, — Шура нежно потрепал своего незадачливого дружочка по голове. — Вот и умничка! Миша только кивнул и сконфуженно промолчал. Лицо его выглядело от слез почти комично опухшим, вот только смеяться сейчас не хотелось никому. — Я пойду умоюсь, — выдавил Миша тихо, неуклюже принимая сидячее положение, а потом и поднимаясь на дрожащие, как у новорождённого олененка, долговязые ноги. — Иди, Гаврил, — Шура мягко похлопал его по плечу. — Я соберу твои вещи. В тот момент, когда Мишина сутулая фигура скрылась за пологом палатки, что-то будто толкнуло его пойти за ним следом, но Шура сам себя остановил, думая о том, что Мише нужно дать время побыть наедине с собой. Забегая вперёд, можно сказать, что уже очень скоро об этом своем решении он горько пожалел. ***** В голове вдруг стало как-то ватно пусто. Едва расцветший красками мир вновь вернулся к своей черно-белой блеклости. Миша шел на автомате к источнику и уже даже не думал о том, как же так получилось и почему. Всё, что он чувствовал сейчас, это усталость, тяжёлую, отупляющую, отзывающуюся звоном в ушах. Он даже не обратил внимание на то, что похоже опять сбил о камни свои многострадальные колени, когда опустился к источнику. На слабых руках Миша навис зачем-то над углублением в камне, выточенном водой, вглядываясь в свое отражение. Увиденное, мягко говоря, не радовало. Омега плеснул на лицо ледяной водой, а затем ещё и ещё, и снова посмотрел на себя. Сильно лучше не стало, но кое-что все-таки кардинально изменилось с прошлого раза. Раньше в воде отражался только сам Миша, а теперь омега мог видеть выглядывающие из-за его плеча знакомые уже рыбьи глаза. В этот раз Миша не успел даже повернуться, только вскрикнул коротко в испуге, а потом голову прострелило вспышкой боли, и мир накрыла чернота.