Блуждают тени...

Если бы кто спросил Мишу, что ещё, помимо наркотической зависимости и алкоголизма он считает главной своей проблемой, он бы ответил, что это непонимание. Говоря точнее, неумение понимать то, что для всех окружающих кажется очевидным. И речь тут не о каких-то мудреных научных истинах, а наоборот о самых элементарных вещах. Почему-то все вокруг понимали, для чего и зачем они продолжают жить, а Миша не понимал. Понимали, кому можно доверять, а от кого стоит держаться как можно дальше, а Миша не понимал, как не понимал и того, за что и почему его в очередной раз предали. Не понимал Миша всех этих житейских премудростей с самого раннего детства. Ну вот хоть убей ты его, а не мог он понять: почему должен отказываться, как от чего-то плохого, от вещей, которые разрешает с легкостью муся, но запрещает категорически отец. Не понимал, за что от него сначала отказались, сбагрив на воспитание бабушке, и зачем потом забрали обратно, оттуда, где ему было хорошо. Не понимал, как быть хорошим сыном, хорошим учеником в школе, хорошим другом, в целом хорошим. Безусловно он старался, но, кажется, от его стараний становилось всё время только хуже. Миша многого не понимал. Сейчас, например, не понимал, чем именно заслужил такую резкую перемену в отношении Андрея к нему. Он сказал что-то не то? Что-то не то сделал? Или прав был Шурка, говоря о том, что Андрей бросил его, добившись своего? С другой стороны… Не добился ведь ещё. Скорее наоборот отдать стремился, а не получить. Ласкал так нежно, так трепетно, будто кого-то невинного, чистого… Так ласкал, как Миша: испорченный, грязный, сломленный, ущербный, никчемный и закостеневший в этом своем вечном страхе, того точно не заслуживал. По крайней мере сам Миша именно так и считал. Все-таки в этом плане он, как ему казалось, был реалистом. В самом деле, какому приличному альфе нужен будет омега с таким нелицеприятным багажом? Да, Андрей вроде как не осудил его, узнав о том, что из-за наркотиков он торговал собой, но не факт, что не осудит после. Да и о том, что никакой семьи построить они не смогут, элементарно потому, что детей родить ему не помогут никакие чудеса медицины, Миша ведь Андрею тоже не сказал ещё. Так что и к лучшему, наверное, что всё закончилось сейчас, ещё толком не начавшись. Ведь где-то в глубине души Миша прекрасного отдавал себе отчёт в том, что тянул бы до последнего с этим признанием. Потому что привязался к Андрею, а эта горькая правда просто бы поставила в их отношениях жирную точку. Может быть даже не сразу, пока они оба молоды, и им в целом не зазорно пожить для себя. Но потом, годам к сорока, как и любой нормальный альфа, Андрей задумался бы о продолжении рода. Андрей был образцово-показательным альфой: молодой, богатый, красивый, по богатырски здоровый. Такой мог и семью обеспечить, и омегу свою защитить и любовью окружить всем на зависть. Что, в свою очередь, мог ему дать в этой жизни Миша? Ничего. Даже элементарной гарантии того, что не сорвется, едва появится такая возможность, или не попытается в очередной раз сыграть в ящик, когда его опять внезапно накроет. Какой нормальный человек, тем более наверняка не страдающий недостатком внимания от противоположного пола, на такое добровольно согласиться? Стали ли мотивы Андрея понятнее и логичнее от таких умозаключений? Да. Вот только менее обидно и больно не стало, увы. Боль всё ещё гудела сиреной воздушной тревоги где-то под ребрами; напирала на хрупкие птичьи кости; давила, грозясь наружу вывалиться, как шмотки из забитого до упора шкафа; долбила в висок с упорством тех самых соседей с перфоратором, для которых семь утра или одиннадцать вечера — лучшее время, чтобы начать ремонт. Мише было хуево. Мише хотелось просто здесь и сейчас, в моменте, перестать существовать. Просто исчезнуть из бытия, будто его никогда и не существовало. Без всяких там мук выбора и предсмертной агонии. Без фанатских теорий заговора и обмывания этого «события» в жёлтой прессе. Тихо и мирно. Незаметно. Не причиняя в очередной раз боль своим близким и никому не создавая проблем. Жаль только, что это было невозможно… Пока что он ещё был не в том состоянии, чтобы на всё вышеперечисленное, а точнее в первую очередь на последний пункт, наплевать. Поэтому Миша только кивнул болванчиком на собственное апатичное «не сейчас» и послушно побрел, куда послали. Сегодня он будет послушным, даже почти хорошим для ребят. И так уже вытрепал им все нервы за последние дни. Сегодня они уедут, и Андрей Князев станет просто еще одним из тысяч людей, с кем его сталкивала и разводила разными дорогами жизнь. Андрей Князев станет частицей пережитого и оставленного позади. Горьким воспоминанием о чём-то сладком и несбыточном. О любви, которая так толком и не случилась. Миша уедет, далеко-далеко, уедет, чтобы никогда впредь не вернуться ни в этот лес, ни к Андрею в объятия, и, возможно, когда будет поставлена точка в этой истории, дышать ему станет чуточку легче. Хотел Миша поставить точку, а получилось целое многоточие, прилетевшее ему камнем по голове. Так, в тот момент, когда всё должно было закончится, всё только началось… ***** Впервые его огромный полупустой дом казался Андрею тесным. Он метался в нём, меряя лихорадочно шагами комнату за комнатой, словно запертый в клетке дикий зверь, и только опасение в порыве гнева случайно навредить своим питомцам останавливало Князя от желания учинить погром. Не мельтешили бы у него под ногами напуганные дурным настроением хозяина собачонки, и он бы уже разносил в щепки мебель, рвал и метал, уничтожая всё, что попадёт под руку. Андрей был зол. Ужасно зол. Зол на самого себя. Да, руководствовался он в моменте благими побуждениями, в том числе заботой о самом Мише, вот только всё это никак не отменяло того факта, что Мишу он наверняка ужасно своим поведением обидел. Миша ведь не знал правды, не мог знать того, что с каждой минутой находится рядом с Андреем ему становилось всё опаснее. О чем он мог подумать, кроме как о том, что об него просто «вытерли ноги»? Обманули, напев сладких обещаний, просто ради забавы. Миша ему подарил своё доверие, и без того хрустально хрупкое, а Андрей, выходит, предал его, стал еще одним из тех мудаков, что причиняли Мише боль. Нет! Так дело оставлять точно было нельзя! Уж лучше он передерется со всеми Мишиными друзьями, чем будет выжидать нужного момента для своего возвращения, зная, что пока он пытается вернуть на место свои мозги, Миша страдает, сломленный и униженный тем, как мерзко с ним поступили. Возможно он считает Андрея предателем. Что ж, это было бы заслуженно. Тем не менее Андрей готов был хоть на колени встать перед Мишей, чтобы убедить в том, что сделанное было ошибкой, и на самом деле Андрей его и правда любит. Но как всё это можно было провернуть, не усугубив ситуацию? Честно говоря, в таких деликатных вещах Андрей был откровенным профаном. Потому хотя бы, что обычно осторожничать ему ни с кем не доводилось. Теми людьми, с кем он имел когда-либо знакомство, Княже не особо то дорожил. Если между ними что-то разлаживалось, или начинало усложняться, он просто уходил и выметал их с лёгкостью из памяти, как соринки за порог. Для нечисти же лесной он был господином, потому ни перед кем на цыпочках ходить ему и вовсе не пристало. Но с Мишей так было нельзя. Он для Андрея безразличен точно не был, как и не был ему слугой. Ох, похоже задачка эта была ему не зубам. За советами, конечно, обращаться ой как не хотелось, но из-за глупой своей гордости окончательно испортить всё не хотелось куда как сильнее. Поэтому уже совсем скоро Андрей, пятистопным ямбом матеря на чем свет стоит собственную привычку обрастать барахлом, вёл «раскопки» в своей огромной кладовой. На пол без жалости летели: всевозможные заколдованные гребни, броши и кольца; скатерть самобранка; волшебное огниво; череп со светящимися, как прожектора, глазами; шапка невидимка, сапоги-скороходы; гусли Садко; клубочек, указывающий дорогу; «то — не знаю что»; и много чего ещё. Что-то было честным образом отнято, что-то выиграно в многочисленных спорах, что-то ему принесли в дар. Несомненно ценные вещицы, но не сказать чтобы прям очень нужные, когда ты — могущественный древний бес. И всё же некоторые из этих вещей были весьма полезны в быту, когда не хотелось заморачиваться и тратить собственные силы на какие-то мелочи. Например, как сейчас. Долгими аль короткими были поиски, но в какой-то момент порядком запыхавшийся и уже готовый закипеть, как чайник, от раздражения, Андрей наконец таки выудил из-под завалов его — довольно простенького вида серебряное блюдечко. Не большое, но и не маленькое. В целом какое-то никакое. За такое и глазу зацепиться негде. И место ему давно уже было бы прямиком на помойке, если бы не один нюанс… Лет десять спустя таким «нюансом», но уже в маленькой блестящей коробочке с экранчиком и парой-тройкой кнопочек обзаведется добрая половина человечества, но до тех времен еще нужно было дожить, вот и оставалось пока действовать по-старинке. На кухне Андрей не особо нежно бахнул по бедной посудине первым попавшимся из фруктовой корзины яблоком, да так разошелся, катая его его по кругу, что оно едва не вылетело далеко за пределы блюдечка, прежде чем гладкое дно пошло вдруг цветастой рябью, а потом на нём вырисовалось во всей красе недовольно сморщенное лицо красивой молодой женщины. — Чего надо? — гаркнула она не особо-то приветливо. За спиной у нее клубился над большим стальным котлом зелёный пар. Явно шаманила над каким-нибудь очередным зельем, когда её отвлекли. — Совет мне нужен твой, Агата Кощеевна, — Андрей напротив на чужую грубость расплылся в вежливой зубастой улыбке. — Не зря же тебя премудрой кличут. За спиной у Агатки светлой тенью голубых одежд и золотых волос проскользнула Оля, что-то раздраженно бормоча себе под нос. Кто бы вот подумать когда-то давно мог, что однажды Кощеева дочь сойдется с берегиней, но живут же душа в душу. А ведь это Андрей добро на брак их дал, в лесу своем позволил жить двум опальницам. Так что Агата перед ним в долгу, как бы не хмурилась она, уже зная явно, о чем разговор пойдёт. И всё же Агата ему не прислужница, а друг, потому отступать так просто — явно не в её характере. — Совета моего хочешь? Брось это дело! Оставь мальчишку в покое! — сказала, как отрезала. — И без того душа загубленная, и так ногой одной в могиле стоит, а тут ещё ты… Ишь ты…защищает… Оля, значит, попросила заступничества. Чем-то, видать, приглянулся ей Миша. Хотя понятно чем. Берегиня же — каждую пропащую душу ей жаль, тем более такую измученную. Самой Агате до смертных всегда дела было мало. — Я его заберу к себе. У меня намерения серьёзные, — отозвался Андрей холодно. — Моя любовь… — Любовь? — перебила Агатка и внезапно неприятно рассмеялась каркающим резким смехом. — Да брось! Нет, Андрей, не любовь это! Потому что, когда любишь, поперек себя ради того, кто люб, пойти готов, а ты поперек него идешь. Всю жизнь его по прихоти своей собираешься перечеркнуть. От друзей и семьи забрать хочешь, от дома родного, от любимого дела, которым он живет и дышит. О любви говоришь, а сам убьешь его из-за своих эгоистичных желаний. Андрей ощерился заострившимися клыками и прошипел змеем, едва контролируя своё раздражение: — Это будет перерождение. В этот раз Агата только грустно покачала головой, вздохнула тяжело, глаза разве что не закатила, и ответила устало: — Давай называть вещи своими именами. Чтобы он переродился, его придётся убить, и эта смерть не будет легкой, потому что за всё приходится платить. А ты уверен, что он сможет заплатить такую высокую цену? Для этого волю к жизни нужно иметь, а у него её не осталось почти. Умрет, и останется скитатся неприкаянным безымянным духом, без памяти, без имени. Сам бы, Княже, попробовал, как Оленька, память им таким возвращать, чтобы хоть упокоить с миром. Да ты ведь не послушаешь меня, — Агата вздохнула тяжело, за стол села, замерла, подперев кулаком щеку, и только проворные когтистые пальцы на свободной руке по столешнице отбивали мерный, как бой часов, ритм. — Не нужны тебе советы. Ты уж решил все, и от своего не отступишься. Андрей поджал упрямо губы и тоже за стол сел, держа перед собой блюдечко. Как бы нелестно там Агатка не думала про него, а всё-же слова её сомнения на душу княжескую навеяли. Если бы и впрямь он был совсем уж эгоистом, то пожалуй не сомневался бы вовсе и уж тем более советов не просил. Жаль только, что гордости в нём всегда было ничуть не меньше, чем здравого смысла. Скорее даже напротив… — Ты лучше скажи, Агата, откуда про Мишу узнала? — недовольно так потребовал Князь, хмурясь. Вот тут уже колдунья сдерживаться не стала, закатила глаза на славу. — Сам вчера весь лес на уши поставил со своим мальчишкой, и еще спрашивает, откуда я знаю! Оттуда, что не глухая я и не слепая, — фыркнула она, почесывая брюхо запрыгнувшей на стол пестрой кошки. Котел за её спиной забурлил громче и вместо зеленого пара «задышал» вдруг насыщенно фиолетовым. Вот только Андрея провести было не так уж и просто. — Ты давно уже о Мише прознала все, — процедил он, не спрашивая — утверждая. — Ну знала и знала! — Агата взмахнула раздраженно рукой, из-за чего едва пригревшаяся подле хозяйки кошка встала на дыбы и, дернув недовольно хвостом, удалилась восвояси. — Эка невидаль! — продолжила Агатка нервно. Всё же Андрей хоть и был ей другом, но силы в нем кипело столько, что не бояться его, когда он зол, было сложно, как ни крути. — Оля его повстречала на самой границе с навью. Живой, а к самой смерти в логово пролез. Ну мы его восвояси и выпроводили. Нечего шастать там, где пока ему ещё не место! Мне дела до него мало! Оля провести его попросила обратно, я и сделала. А ты чего взбеленился? Андрей вскинул руки, мол сдаюсь. Действительно, зря он на Агатку накинулся. Она точно здесь ни при чем. Это он к Мише привязался, он Мише больно сделал, он на подлость пошел, чтобы его доверие заполучить. Сам во всём виноват. Наобещал столько всего и сдулся при первой же проблеме, как гандон порванный. — Извини, Агат, зря я на тебя гнать начал, — выдавил Андрей неохотно. Через гордость переступать было тяжело, даже зная, что неправ. — Я, кажется, обидел Мишу сильно, подскажи, что мне делать? — Один у меня для тебя совет: оставь его в покое! Андрей, рыча, швырнул блюдечко об стену и, прямо в доме обращаясь в волчье обличье, рванулся бегом туда, глубже в лес, куда тянул его за собой, как на привязи, дурманящий аромат. По всей видимости сегодня был неподходящий день для мудрых поступков и уж тем более для жертвенности. ***** Пробуждение в этот раз выдалось болезненным. Голова гудела тянущей болью где-то в затылке, и всё тело ощущалось каким-то ватным, словно он обкурился и завис где-то на грани сознания. Ощущения вроде сонного паралича. Херовые, прямо говоря, ощущения. Потому что видел и слышал Миша достаточно, чтобы понять, что его опять занесло куда-то не туда, а вот толком пошевелиться, чтобы иметь хоть какую-то возможность защитить себя, если что вдруг, не мог. Впрочем и в сознании ему долго продержаться не удалось. А вот уже в следующее его пробуждение на ноги встать получилось, но не то чтобы это очень сильно улучшило ситуацию. Вообще не улучшило, если быть честным. Он в клетке… Это было первым, что Миша осознал, придя в себя. И нет, это была не метафорическая клетка, и даже не клетка, в каких бандиты в кино держат людей для торговли органами, или в каких в зоопарках держат зверей, а такая довольна просторная, эдак с кухню в хрущевке размером, золотая, мать его, птичья клетка, прутья которой, каждое толщиной пальца в два-три, уходили глубоко в каменный пол чего-то, что Миша бы назвал пещерой, освещенной только факелами. Всё это попахивало каким-то гребанным сюрреализмом вперемешку с чьим-то больными, извращёнными фантазиями. Так, в клетке, под потолком, покачивалась сиротливо качеля, вполне себе жердочка для птички, ага. И даже зеркало в золотой же узорной раме стояло в углу. Была тут и дверка, запертая на, мать её, несколько замков, но только Миша поднялся на ноги, с пола, устланного щедро мехами и шёлковыми подушками, и в глупой надежде непонятно на что метнулся к ней, цепляясь за прутья, как в тот же миг что-то больно, наверняка до синяков, сдавило ему запястья и шею и дернуло с силой назад, опрокидывая на спину. Теперь Миша заметил на своих руках золотые браслеты. Они будто изменили размер и снова не причиняли никакого дискомфорта, ну кроме разве что психологического, потому что глаза, как бы сильно не хотелось иного, вполне ясно видели прикованные к браслетам тонкие, но даже на вид прочные цепи, уходящие куда-то в темноту под высокий потолок. Длина их была достаточной, чтобы свободно перемещаться по клетке, и в целом сейчас они не мешали, не ощущаясь даже как лишний вес, но блять… Чтобы подтвердить свою догадку или же опровергнуть, Миша снова рванулся к двери и снова всё повторилось, но в этот раз ошейник на горле продержался, придушивая его, на порядок дольше, прежде чем наконец увеличится до комфортных размеров и позволить пленнику, кашляя, упасть на колени, как раз напротив зеркала. Отчего-то в зеркало взглянуть было даже страшнее, чем просто оглядеть себя по мере сил. Будто зеркало было каким-то последним рубежом между реальностью и бредом. Обычно, если имела место подобная двойственность, зеркало занимало одну из сторон, либо же оно было просто зеркалом и показывало ровно то, что являлось правдой. Сейчас на него из зеркала смотрел перепуганными глазами он сам, растрепанный, с покрасневшим от недавнего удушья лицом, с золотым ошейником и браслетами. А еще, его мешковатые шорты и Андрюхина такая же мешковатая полосатая футболка, которую он выдал ему взамен Михиной порванной, куда-то исчезли, и кто-то с очень хуевым чувством юмора и вкусом заменил их на какие-то блестящие «тряпки» цвета слоновой кости, украшенные камушками и золотой вышивкой. От этого извращенного подобия роскоши хотелось плакать и блевать одновременно. — Принцесса Будур… — мрачно хмыкнув, озвучил Миша пришедшую в голову ассоциацию родом из детства. Вот только Будур пусть и держали запертой во дворце, но всё же не на цепях, будто не живого человека, а куклу марионетку. Такие мысли вкупе со всем, что навалилось на него за эти последние дни, Мишу вывели из себя окончательно. Сердито сопя, он подошел к зеркалу ближе, опасливо, будто крадучись, ступая босыми ступнями по мягкому меху. Замер перед ним на несколько мгновений, словно окаменев, а затем шарахнул вдруг изо всех сил рукой по стеклу, аккурат так, чтобы основной удар принял на себя браслет. С дребезгом полетели в стороны осколки, царапая обнаженные запястья, а Миша, войдя в раж, продолжал бить уже в две руки, не замечая боли и раскрашивая бордовыми пятнами дурацкие золотистые тряпки. Хоть какая-то радость, но недолгая. Словно опомнившись, вновь задребезжали уже знакомо цепи, оттаскивая его, отчаянно вырывающегося, подальше от осколков. В этот раз его не душили, но обрадовался Миша рано. Это он понял, когда вдруг осознал себя подвешенным за руки над землёй. Пол, словно в издевку, был совсем рядом, так, чтобы если вытянуть стопу, словно собираешься встать на цыпочки, можно было ощутить, как длинный ворс щекочет кончики пальцев, но всё ещё слишком далеко для того, чтобы хоть иногда можно было пытаться стоять, немного ослабляя напряжение в руках. Сколько он так провисел, прежде чем, будто сжалившись, цепи наконец ослабли, отпуская его, Миша не знал. Он довольно быстро потерял связь с реальностью, сосредоточившись всеми своими мыслями где-то там, где золотые браслеты, кажется, собирались или снять с его запястий кожу, или выломать их к чертям собачьим. Кончики пальцев чувствовать омега перестал довольно быстро. Когда его отпустили, Миша, даже не пытаясь удержаться на ногах, рухнул на пол и тут же выблевал прямо на роскошный мех и шелковые подушки всё содержимое своего несчастного желудка. Кружилась голова и жутко хотелось пить, хотя бы чтобы избавиться от мерзкого кислого привкуса во рту. Но о такой роскоши оставалось только мечтать. На четвереньках Миша отполз кое-как в угол клетки, точнее говоря просто поближе к решетке, и, прижавшись к ней спиной, замер, проваливаясь в глубокий болезненный сон без сновидений. В этот раз черная пустота приняла его в свои объятия почти по-матерински ласково, и просыпаться Мише совсем не хотелось.