Блуждают тени...

Проснулся Миша от стойкого ощущения чужого пристального взгляда на своей спине. От него по коже побежали мигом уже знакомые гадкие мурашки, и к горлу подкатила резко комом тошнота. Поворачиваться не хотелось, но по опыту Горшок знал прекрасно, что лучше уж встретиться с опасностью лицом к лицу, чем получить удар в спину. Неуклюже, морщась от боли, как будто бы сковавшей сразу всё тело, Миша повернулся на другой бок, отмечая мимолётно тот факт, что лежит он уже не на полу, а, кажется, на кровати, так ещё и как будто бы в другой одежде. Но все мысли об этом мигом испарились из головы, когда Миша увидел ЕГО. Та самая хтоне-хрень, что кошмарила его в лесу в день приезда, а потом напала на него у источника, стояла за решеткой никуда не испарившихся прутьев. Впрочем, сейчас Миша был несказанно рад тому, что прутья остались на месте, потому что они создавали хоть какое-то иллюзорное чувство защиты от того, кто ждал его снаружи, прожигая пристальным взглядом полубезумных глаз. Так, наверное, голодная кошка смотрит на канарейку в клетке перед тем как клетку эту сбить на пол. Миша выдохнул судорожно и весь подобрался в комочек, кутаясь в одеяло. Страхоёбище в ответ на это хмыкнуло снисходительно и растянуло рот в пародии на улыбку, демонстрируя частокол акульих клыков. От одной мысли о том, чем это существо, имея такие зубы, может питаться, Мишу замутило еще сильнее, чем прежде. А монстр вдруг хлопнул в ладоши, и словно актер, снявший грим, резко как-то очеловечился что-ли. Покрытая трещинами морда, похожая на гротескную маску, залоснилась ровной, но всё ещё слишком белой кожей. Как будто нарисованные борода и усы сменились обычными волосами. Исчез стремный кукольный грим. И только глаза и зубы, при всём желании, не позволяли заставить себя поверить, что это существо — человек. Так стало пусть самую малость, но легче. Не так жутко. Уже не хотелось в слепой панике лезть на стену, что в нынешних условиях было бы вполне даже реализуемо. Если бы он прекратил улыбаться и закрыл глаза, то и вовсе сошёл бы за вполне даже симпатичного альфу на вид лет тридцати. Ну разве что одетого чертовски фриковато, и это при том, что он вместе с внешностью сменил и свой наряд на более адекватный. Хотя нет блять, все-таки оказавшиеся острыми уши и ещё более острыми длинные когти на руках, в сочетании с глазами и зубами выглядели достаточно стремно, чтобы попытки убедить себя в том, что в целом псих этот не такой уж и жуткий, с треском провалились. — Чего ты от меня хочешь? — выдавил Миша примитивный вопрос, так, больше для порядка, чем реально желая услышать ответ. И так уже понятно было, что ничего хорошего его здесь не ждет. — Чего хочу? — внезапно, явно слишком быстро для человека, существо это оказалось вжавшимся в решетку клетки, как можно ближе к замершему истуканом пленнику. Инстинктивно захотелось отпрянуть на противоположную сторону этой странной тюрьмы, но Миша это желание в себе подавил. Внезапно стало как-то все равно что-ли. Какой смысл трепыхаться, если при желании это чудовище легко сможет добраться до него, просто открыв клетку? Поэтому Миша подобрался весь и со всей оставшейся в нем наглостью поднял взгляд на своего пленителя, не сдвигаясь со своего места ни на сантиметр. — А ты не такой уж и трусливый, — хохотнуло страхоебище, а затем и вовсе полноценно расхохоталось, когда Миша все-таки дёрнулся в ответ на протянутую вдруг сквозь прутья клетки к нему когтистую руку. — Не стесняйся бояться! Я часто вижу страх в смотрящих на меня глазах! — прорычал монстр как-то даже игриво и вновь рассмеялся. Мише вот смешно не было ни капли. Он себя чувствовал домашней канарейкой, которую вознамерилась сожрать кошка, ну или хомячком, что сути не меняло. Как показывал опыт, обычно кошке таки доводилось полакомиться. Ну а тут ещё проще. Достаточно просто отпереть замок, и всё — полетят пух и перья только так. Вдвойне не смешнее ситуацию делало осознание того факта, что эта тварь, с такими-то зубищами, совсем не метафорически способна его сожрать, еще и вместе с косточками. — Так зачем? — переспросил Миша, кашлянув в кулак, чтобы разогнать мешающий не то что говорить, а даже дышать ком в горле. Монстр молча прошёлся вокруг клетки, пересчитывая когтями прутья, а потом снова с грохотом бросился на них, как зверь в вольере, и протянул нараспев, наслаждаясь явным испугом в глазах своего пленника: — Сначала я просто хотел с тобой поразвлечься. Я люблю таких, как ты, сломанных, взрывных, переполненных болью, вами так легко манипулировать, как марионетками. Но потом тебя выбрал Хозяин, и теперь игра может стать гора-а-аздо интереснее! — Какой ещё хозяин? — уточнил Миша хмуро. — Хозяин леса, разумеется! Голову внезапно прострелило вспышкой боли, а вместе с болью пришли как будто бы воспоминания, но воспоминания эти словно произошли с кем-то другим, а не с ним, так далеко они затерялись в памяти. Ему вспомнился лес, странный красный коридор, стремный монстр, выплывший откуда-то из пустоты, какая-то незнакомая темноволосая женщина с холодными цепкими глазами, и наконец чья-то исполинская фигура где-то вдали, среди деревьев, такая огромная, что под ногами ее дрожала земля. «Если не хочешь навсегда остаться здесь, не смотри в глаза Хозяина леса, когда он колдует!» Миша поежился и настороженно поглядел на своего пленителя. Если Хозяин леса — действительно та огромная ебанина, которой нельзя смотреть в глаза, значит ли это, что на самом деле влип он еще серьезнее, чем это выглядит сейчас? — И чего от меня понадобилось этому вашему Хозяину? — уточнил Горшок мрачно. Понятное дело, что ничего хорошего его не ждало в перспективе, но хотелось хотя бы знать, к какому пиздецу готовиться. — Он меня сожрет, или может меня принесут ему в жертву?! На лице монстра мелькнула мимолетная эмоция, которую Миша распознал, как вполне искренне удивление. — Я думал, у вас достаточно близкие отношения, чтобы подобная участь тебе не грозила, — протянул его пленитель задумчиво. — Ты в самом деле не понимаешь о ком я говорю? На самом деле, Миша тупым не был точно, и два и два сложить вполне был способен. Вот только признавать эту абсолютно дикую в своей абсурдности реальность ему не хотелось от слова совсем. Монстр же, глядя на него, вновь осклабился в безумной стремной улыбке и почти промурлыкал довольно: — Так значит он предпочёл стереть тебе память, чем признаться. Но я добрый, — видимо монстру от абсурдности этих слов и самому стало смешно, поэтому он хохотнул громко и продолжил: — Я верну тебе твою память. Можешь не благодарить! Как будто бы Миша собирался. Особенно сейчас, когда дверца клетки, будучи последним рубежом защиты от того, кто ждал его снаружи, вдруг открылась с лёгкостью, и монстр шагнул внутрь. От страха закружилась резко голова, но даже в таком состоянии жизнь свою за бесценок Горшок продать был явно не готов. Он бы и кинулся, не задумываясь, на этого психа, но цепи не дремали, надежно выполняя свою работу. В этот раз они опутали его, как паутина незадачливую муху, и как бы не дергался Миша, пытаясь уклониться от прикосновения, когтистая лапа всё равно коснулась его щеки, и в этот миг ад распахнул перед ним свои двери. ***** Выдавать себя за человека — дело нелегкое, требующее определенных усилий. Андрею, например, сейчас было совсем не до того, чтобы поддерживать свою легенду. Его не волновало совсем, как он объяснит Мишиным друзьям, почему приехал он на машине, а вернулся вдруг пешком. Да и зачем вообще он вернулся после того, как свалил, буквально вытолкнув перед этим Мишу из машины, как какую-то дешёвую прошмандовку? Разве объяснишь им, что сделано это было ради Мишиного же блага? Впрочем, даже если бы они и поверили, слова эти всё-равно уже ничего не значили бы сейчас, когда свое решение Андрей уже принял. Ему нужен был Миша, а для того, чтобы Миша мог остаться с ним, ему нужно было оставить свою человеческую жизнь позади. Так что объяснять никому и ничего Андрей в общем-то не собирался. Вот только конторовцы объяснений от него ждали, и так просто оставлять дело это не собирались, уж точно не теперь, после того, как Горшочек их вновь таинственно исчез куда-то, а у источника, куда он должен был пойти, найти им удалось лишь Мишины следы на примятой траве и камень с пятном свежей крови. Получить, вместо приветствия, кулаком по лицу было, конечно, не так больно, как если бы Андрей был человеком, но всё ещё довольно неприятно. Теперь либо нужно было точно уже наплевать на свою игру и исцелиться, либо ходить с хорошим таким фингалом под глазом. Андрей склонялся к первому варианту, когда внезапный вопрос выбил вдруг его из колеи. — Где Миша?! Что ты с ним сделал, урод?! — с места в карьер начал быковать на него Шура, и злости в его голосе было столько, что Князю он сейчас даже не казался моськой, лающей на слона. Уж кому, как не Андрею было знать, что человеческая ярость, при желании, может и демона повергнуть в прах. — В каком смысле где?! — прорычал Андрей в ответ, не менее стремительно начиная закипать. — Я оставил его с вами! — А это тогда что?! — всё ещё на максимально повышенных тонах парировал Балу, багровея лицом, и ткнул ему бесцеремонно под нос какой-то каменюкой. От наглости такой вопиющей Андрей не сразу даже понял, чего от него хотят. Но понимание к нему в итоге таки пришло. И вместе с тем, как мрачнело под тяжестью этого понимания его лицо, ясное небо над лесом начали стремительно заволакивать чёрные тучи. ***** К пленнику своему Шут возвращался, довольно посвистывая. На лице его еще поблескивали ртутью капли дождя. Этой ночью, стоя на крыльце своего дома, он долго любовался бурей. Давненько ничто так не радовало его старую бесовскую натуру, как бессильный гнев Хозяина леса. — Ищи ищи, все равно не найдешь! — в ответ на очередной оглушительный громовой раскат, крикнул он напоследок куда-то в чёрную чащу, перед тем, как шагнуть за порог. Бури Шуту нравились. Они были похожи на собственную его натуру, дикую и хаотичную. Хотя, конечно, шум от них утомлял иногда даже его. И как же хорошо, что дом свой он построил в горе. Там, в глубине подземелья, было тихо, как в склепе. А ещё, сейчас там, в золотой клетке, его поджидал драгоценный пленник. Новая игрушка, на которую у него были очень смелые планы. Слабость Хозяина Шут искал долго, непростительно долго, и вот наконец нашёл. В этом странном мальчишке с выжженной до углей душой. Возвращая ему воспоминания, Шут не отказал себе в удовольствии порыться в чужой памяти, и память эта была похожа на разбитое зеркало. Совсем как-то, которое наглый мальчишка испортил. Сплошные осколки, и все в пятнах крови. Казалось, те шрамы, что видел Шут на теле пленника, появились сами собой, словно проступили стигматами на плоти трещины на душе. Этот мальчик был калейдоскопом, сотканным целиком из осколков, и Шут намеревался, не мелочась, превратить эти осколки в стеклянное крошево. Слабость Хозяина должна была стать его незаживающей раной. А стоит пустить богу немного крови, как уничтожить его дальше уже будет несложно. Он сам уничтожит себя, показав брешь в своих доспехах. И все же, как бы яростно Шут того не отрицал, этот мальчик интересен ему был не только как подстилка хозяина. Что-то в нем было особенное, видимо и Андрей это почуял. Возможно, этим особенным была та внутренняя сила, из-за которой, пройдя сквозь ад, сломленный и тысячу раз преданный, человек этот все еще гордо стоял на ногах, и не позволил боли отравить ненавистью своё сердце. Это сердце едва билось от боли, но все еще могло верить, прощать, любить. И теперь, выжечь из него эту любовь и глупую веру в добро, Шуту хотелось не меньше, чем ранить Хозяина. Миша не спал, и уже не был без сознания, это Шут знал точно. Чувствовал в напряжении чужих острых плеч и неровности дыхания. Вот только Шут ожидал увидеть грандиозную истерику, а вместо нее увидел лишь тихие слезы. Слезы боли, обиды, но не отчаяния и не ненависти. — Как видишь, твой благородный принц на белом коне, оказывается, не такой уж и благородный! — усмехнулся Шут, пройдя сквозь расступившиеся перед ним прутья клетки и опустившись рядом на постель. — Иди на хер! — огрызнулся Миша вяло, даже не дернувшись. Глупый щенок, сам едва жив, но всё ещё готов показывать зубы. Невольно такое упорство даже как-то восхищало. А еще раздражало до белой пелены перед глазами. Мальчишка должен был биться в истерике и проклинать обманщика, должен был умолять его отпустить, обещая сделать всё, что угодно, может даже и собственными руками нанести Хозяину роковой удар, но нет, вместо этого он предпочёл пойти путем разрушения возложенных на него ожиданий. В его слезах не было ничего грандиозного, не было искры, грозящей разжечь пожар. Это были слезы слабости, слезы глупой влюбленной омеги, и не более. — Жалкий глупец! — ещё с минуту понаблюдав за пленником, выплюнул Шут с нескрываемым презрением. — Вместо того, чтобы быть в ярости на этого подлого обманщика, ты, слабак, не только уже простил его, но и придумал ему тысячу оправданий в своей бестолковой голове, и всё это только ради того, чтобы обмануть самого себя верой в то, что Хозяин действительно тебя любит! Тебя, никчемного, жалкого червяка, чья жизнь значит для него не больше, чем жизнь какой-нибудь навозной мухи! И опять Миша его ожиданий не оправдал. Шут рассчитывал задеть его словами о никчемности, зная твердо, что эта тема для него довольно болезненная, вот только пусть реакции он и добился, но явно не той, что ожидал. — Я вот одного не пойму, — внезапно усмехнулся омега криво, наглыми своими глазами-безднами заглядывая пленителю будто бы прямиком в душу, — кому из нас ты завидуешь? Или может сразу обоим? — продолжил ехидно. — Потому что тебя никто не любит, и сам ты любить не способен! Шут бы никогда и никому в этом не признался, но на одно короткое мгновение его от Мишиных дурацких слов перекосило. Поганое неуютное чувство завозилось укушенной блохами собакой где-то в груди, но на то он и был бесом, чтобы ссаными тряпками тут же забить его обратно в пустоту, дабы и не думало впредь высовываться. — Какой ты скучный! — протянул он с ноткой брезгливой жалости. — Глупый человечишка, возомнивший своими скудными мозгами, что может понять нас, бессмертных! Но с омегой этим всё было не так просто. Отчего-то сейчас, когда эти черные глаза смотрели на него вот так, с насмешливой снисходительностью, Шут действительно чувствовал себя не в своей тарелке, будто бы ощущение силы и контроля над ситуацией медленно, но верно ускользало из его рук скользкой верёвкой. — Я видел точно, что у таких, как вы, есть чувства, — голос Мишин стал ровным и спокойным, голосом победителя, уверенного в своих словах. — Или же вы должны быть гениальными актёрами, чтобы их изображать. Но сейчас я вижу перед собой полного бездаря! А значит… Раздался хлопок пощечины. Мишина голова дернулась от удара, но он тут же выпрямился и поднял на обидчика еще более наглый, чем прежде, взгляд. — Думаешь, что сможешь удивить меня болью? — ухмыльнулся омега криво. — Тебе придётся постараться, чтобы переплюнуть ломки! Действительно, постараться придется. Раз уж гаденыш решил идти на сопротивление… Пусть! — Такой дерзкий! — когтистая рука метнулась змеей и вцепилась мёртвой хваткой в волосы, царапая острыми когтями кожу готовы. — Думаешь, если боль тебя не пугает, то мне нечем тебя сломить? Ты можешь не бояться за себя, но что насчет твоих близких? — в глазах строптивого пленника наконец мелькнул долгожданный испуг, на который Шут ответил безумной широкий улыбкой-оскалом, и закончил, почти мурлыча довольно: — Посмотрим, останешься ли ты таким же дерзким, после того, как я превращу тебя в чудовище на эту ночь и отправлю немного поохотиться на твоих друзей? Уверен, они будут прекрасной добычей!