Блуждают тени...

— Так значит все-таки настоящая любовь… — процедил брезгливо Шут, наблюдая в мерцающей глади волшебного зеркальца за тем, как Хозяин целует нежно и в тоже время страстно своего человека, прижимая его крепко к груди. Впрочем, уже в следующее мгновение Колдун встряхнул головой и, осклабившись в широкой хищной улыбке, протянул медленно, с нескрываемым жадным предвкушением в голосе: — Ну так это же чудесно! Просто чудесно! Чудесно! — повторил заевшей пластинкой и отчего-то отшвырнул вдруг раздраженно зеркало на другой край стола, подальше от себя. Тем временем над озером уже взошло в полную силу солнце и играло теперь золотыми бликами на водной глади и песке, плясало искрами в светлых Андреевых глазах и нимбом подсвечивало его и так уже золотистые волосы. А вот Мишино настроение было вовсе не таким солнечным. Сколько бы не старалось солнце щекотными лучами стереть морщины беспокойства с его бледного изможденного лица, до сих пор им задачка эта оставалась не под силу. После того поцелуя на рассвете, что-то в нём будто щелкнуло и сломалось. Может так сказывалось нервное и физическое перенапряжение последних дней, а может это внезапные слезы Андрея, бормочущего торопливо сквозь рыдания о проклятие и его условиях, так на него повлияли. Так или иначе, в любом случае всё его существо наполнилось вдруг до пронзительного холодной отстраненностью. — Миш, — собравшись с силами, позвал Андрей непривычно робко для себя и протянулся неуверенно накрыть своей ладонью чужую руку. Вот только рука эта скользнула легко, но бескомпромиссно в сторону в жесте молчаливого отказа. — Прости! — пробормотал Андрей тихо, весь как-то съеживаясь от этой внезапной холодности там, где раньше между ними с первой же встречи летели искры. — Я не хотел тебя обманывать, но моя сущность, как бы я раскрыл её тебе? Ты бы решил, что я — какой-то псих, ну или что ты сам свихнулся окончательно… Миша зыркнул на него обиженно тем многозначным взглядом, которым сказать можно больше тысячи слов, и Князь как-то сразу сдулся, капитулируя. Сказать что-то, наверное, надо было бы, но все оправдания даже самому ему показались вдруг ужасно нелепыми и мелочными какими-то. Его ложь была ложью от начала до конца, ложью сложной, выстроенной кирпич за кирпичом. Ложное прошлое, ложное настоящее, ложь про профессию, про возраст, про характер… Даже самому Андрею подумалось вдруг, что лжи этой внезапно стало отчего-то слишком много, словно река вышла из берегов, как в паводок, и грозилась накрыть их обоих холодными темными волнами. А Было ли вообще хоть что-нибудь, о чем он НЕ солгал? «Было! — ответил Андрей сам в то же мгновение, как мысль эта промелькнула в его голове. — Чувства ложью не были!» — Миш, — позвал Андрей снова, — я не лгал тебе о чувствах. Никогда! Мишина спина напряглась, а лицо приобрело ещё более обиженное и несчастное выражение, чем раньше. — Не надо! — попросил он вроде и слабым голосом, но в тоже время с нотками стали в нём, явно дающими понять, что разговор окончен. — Я устал, мне нужно хоть на час прилечь отдохнуть, или я точно свихнусь! — Я всегда рад буду принять тебя в моём доме! — предложил Андрей спешно, так, будто боялся, что вокруг них сейчас выстроится вдруг очередь из желающих приютить ЕГО омегу у себя. Миша молча кивнул, прикрыв устало глаза, отчего Андрей улыбнулся широко и слишком радостно для кого-то, кому дали не то чтобы шанс, а так, мизерную, призрачную возможность всё исправить. На этот раз портал схлопнулся так быстро, что Мишу, которого Князь перед прыжком прижал к себе крепко за талию, даже замутило немного, и ему пришлось уцепиться судорожно за чужие плечи, чтобы не упасть, чем Андрей хотел было воспользоваться, чтобы задержать эти невольные неловкие объятия на подольше, но обжёгся об чужой раздраженный взгляд и отступил. Привёл гостя он в уже знакомую спальню. Но если в прошлый раз Миша шёл, озираясь восторженно по сторонам, то сейчас брёл, вперив взгляд себе под ноги. Расписные стены Андреева дома его уже не радовали. Он не таращился на них восхищенно и не расспрашивал с жадным любопытством ребенка о том, что же за истории скрывали они за собой. На самого Андрея, впрочем, смотреть было ещё тяжелее, чем на его рисунки. Как относится теперь к нему, Миша не понимал. С одной стороны Андрей ведь действительно любил его, раз проклятие спало, но с другой… С другой стороны свинцовой тяжестью лежала на весах ложь. И лжи этой было так много, что, глядя на человека перед собой, Мише хотелось закричать: — Отвали! Я тебя не знаю! — и ведь действительно не знал. Добрый и беспечный художник, простой и понятный, оказался внезапно настоящим демоном: расчетливым, хитрым, беспощадным и наконец чудовищно могущественным. Да, Андрей его любил, а вот сам Миша во взаимности чувств этих уверен уже не был. Он любил Андрея — человека, а того, кем тот оказался в действительности, совсем не знал. И непонятно было теперь, а что вообще было настоящего в этом… создании: его юмор, его беспечность, его страсть к искусству? Действительно ли нравились ему многие книги и фильмы, которые сам Миша любил? Действительно ли терзали его те страхи и противоречия, которыми он с Мишей делился щедро? Да и в конце концов… Может Андрей и любил его, но какова она — любовь демона? Если бы не выматывающая, отупляющая усталость, физическая и моральная, заснуть удалось бы вряд ли, с такими-то внутренними терзаниями. Но усталость была столь сильной, что даже чтобы дышать приходилось прикладывать усилия. Ах да… он же не принимал свои таблетки последние дни. Без них, помимо апатии, вернулось снова навязчивое желание ширнуться. Оно уже зудело под кожей расплавленным свинцом, и Миша все-таки, не удержавшись, оставил несколько царапин на сгибах локтей. Осмысливать всё, что произошло с ним в эти дни, и вовсе не хотелось вплоть до паники и тошноты. Вся эта мистическая хрень, вдруг оказавшаяся реальностью, предательство Андрея, то, что его пытались убить, плен, пытки, то, как сам он чуть не убил Шурку и остальных своих ребят собственными руками… Всего этого было для него слишком много! Но, слава богу, усталость оказалась сейчас сильнее самокопаний, и Миша провалился в глубокий, но всё такой же выматывающий сон, в котором барахтался, как в болоте, в вязкой черноте, а она цеплялась за него когтями и тащила его на дно. ***** После этой пародии на отдых, проснулся Миша практически таким-же разбитым. Какое-то время ещё он лежал, глядя пустым взглядом в потолок, и, поддавшись меланхолическому настроению, беззвучно плакал. Казалось бы, ещё недавно ему думалось, что стать хуже жизнь его уже не может, но тут «снизу постучали». До ужаса хотелось впасть совсем уж в амебное состояние, дожидаясь, пока всё решат и сделают за него, вот только, как и во сне, выгребать сейчас нужно было самому. Это была не та ситуация, когда можно было бы просто тихонько улизнуть из чужого дома, не оставив ни записки, ни номера телефона. От Андрея сбежать вот так легко явно не представлялось возможным, а значит нужно было здесь и сейчас решить, что между ними, и как им дальше быть со своими отношениями. А ещё надо было выяснить, как там ребята, все ли целы, и где находятся. Пусть даже просто узнать на словах, что у них всё хорошо. Потому что лично видеть его они явно хотят теперь вряд ли. Он, конечно, много раз трепал им нервы, но в этот раз, пусть и не по собственной воле, но явно превзошел себя. Был в их глазах просто наркоманом, слабаком и мудаком, а теперь стал ещё и чудовищем, самым настоящим, как в тех страшных сказках, после которых в анекдоте дети просятся пойти покурить. В дверь тихонько поскреблись с обратной стороны. Предположительно, это были чихи, но когда Миша, поднявшись неохотно с кровати, открыл дверь, то застал за ней только Андрея. Первой реакцией захотелось послать его подальше, но потом пришло отрезвляющее понимание того, что поговорить им в любом случае придётся, и тогда, решив с этим делом не затягивать, Миша молча кивнул в сторону кровати, сам присаживаясь на стоящее рядом кресло. Молчание затягивалось. Видимо и Андрей нервничал и не мог толком подобрать слов, только глядел на него исподлобья взглядом провинившейся псины и нервно комкал в руках край футболки. Миша тоже не то чтобы знал, о чем им говорить. Утомленный мозг судорожно перебирал варианты: послать да погрубее, потребовать отпустить (хотя он ведь сам на приглашение согласился), просто сказать прямо, мол между нами всё кончено, соврать что-нибудь, надавить на жалость, застыдить… Но все эти варианты казались невероятно глупыми, так ещё и утомительными. А ну как Андрей с таким раскладом не смириться и начнёт спорить? На ссоры сейчас сил не было вообще, как и желания. И вдруг…во всём этом болотном киселе из безысходности вспыхнул огонек. Вот же оно — решение! Гениальное и простое по своей сути. — Ты говорил в тот день, что можешь исцелить меня от зависимости, — заговорил Миша первым, морщась сам от того, как сипло и тускло звучал сейчас его голос. — Это действительно возможно? Андрей в ответ поглядел на него еще более напряженно, чем раньше, и кивнул. — Тогда сделай это! — тон вышел не просящим, а совершенно точно приказным, но менять ничего Миша не собирался. А вот Князь заметался как-то, задышал чаще, нахмурился и вдруг покачал отрицательно головой. — Что значит нет?! — может эмоции его и ушли в режим глубокого энергосбережения, но раздражение от отказа сейчас было столь явным, что от злости его как-то даже встряхнуло, прибавив сил. Впрочем, Андрей нервничал не меньше. — Ты не понимаешь! — воскликнул он, вскакивая на ноги и принимаясь лихорадочно мерять шагами комнату. — Это будет очень больно, очень тяжело для тебя и… и для меня тоже, — добавил тише. — Я не хочу причинять тебе боль большую, чем уже причинил! Ты можешь не выдержать! — Значит не выдержу! — отозвался Миша ровно. Андрей взвыл как-то совсем уж по звериному, отчаянно и горестно, и подойдя вплотную, упал рядом с его креслом на колени, обвивая руками ледяные чужие лодыжки. — Давай мы подождём! — уже открыто взмолился он, пытаясь поймать безразличный Мишин взгляд. — Дай себе время восстановиться! Их глаза встретились, и в этот момент Миша почувствовал вдруг, что больше не может злиться. Его рука, живя своей жизнью, сама зарылась легонько в пшеничную копну чужих волос. — У меня нет этого времени, — страшные по сути своей слова, но самому Мише страшно не было, так, только горчило немного ядом осознания на языке. — Мы найдем лекарство! Моё колдовство вместе с твоими таблетками… — начал было Андрей торопливо, но договорить Миша ему не позволил, мягко накрыв ладонью его губы. — Я теряю себя с каждым днём всё сильнее: моё прошлое не даёт мне спокойно спать по ночам, и дальше идти по жизни не даёт тоже. Я презираю себя за всё то, что не ценил и потерял, за упущенные шансы, впустую потраченное время и здоровье, и ненавижу себя за то, что причинил столько боли тем, кого люблю. Ненавижу вдвойне, потому что понимаю, что подведу их снова, возможно, ещё много раз. Буду лгать, изворачиваться, просить прощения и лгать снова, потому что иначе я уже не могу! Даже сейчас, когда вокруг происходит какая-то абсолютно абсурдная херня, меня несколько раз пытались убить за последние пару суток, мне разбили сердце, и вот я смотрю на тебя — того, кого люблю и презираю одновременно, и сильнее всех других чувств ощущаю неистовое желание ширнутся! — выпалил Миша всё это на одном дыхании, впервые признавая горькую правду вслух, и даже не перед Шуркой. После того, как долгие годы он твердил, что не нарк вообще-то и завяжет с хмурым в любой момент, сделать это оказалось удивительно просто. Что-то отрицать и даказывать уже просто не осталось сил. Не осталось сил не для чего, кроме правды, простой и беспощадной. — Даже крошечный шанс вернуть свое Я и избавиться навсегда от этого дерьма стоит всех рисков! — подытожил Миша твердо. — Лучше я умру, сражаясь за всё то человеческое, что во мне осталось, чем стану окончательно гоблином, в которого превращаюсь! Видимо Андрей действительно сильно за него переживал, потому что даже после таких откровений всё ещё пытался его какое-то время отговаривать. Даже к варианту добывать в дальнейшем таблетки через Шуру готов был обратиться. Впрочем, пусть уговоры эти остались бесплотными, хотя бы Миша узнал о том, что друзья его живы и здоровы и находятся сейчас под присмотром у той самой женщины, что спасла Шуру. Знание того, что друзьям ничего не угрожает, только утвердило его в намерении рискнуть всем, включая жизнь, ради призрачного шанса исправить в будущем хоть что-то из того, что натворил. — Если я выживу, — сказал он, уже лёжа на кровати в ожидании этой магической ломки, — то дам тебе ответ, что и как будет между нами дальше. Если и принимать такие сложные решения, то только на трезвую голову! — Не отвертишься теперь! — усмехнулся Андрей нервно. — Можешь уже начинать продумывать варианты ответа. Миша слабо улыбнулся и, прикрыв глаза, почти прошептал: — Я готов. Не будь Андрей древним могущественным демоном, он бы сейчас перекрестился. ***** Вышел из комнаты Князь где-то полчаса спустя. Впрочем, время это ему в любом случае показалось мучительной вечностью. От нервов болела голова и зудела кожа. Блять! Дрожащими руками Андрей выудил из карманов зажигалку и сигареты и закурил каким-то совершенно человеческим образом. За спиной у него, там в комнате, остался лежать на кровати Миша: живой, но совершенно обессиленный, весь покрытый испариной, с белым лицом, залитым потеками крови из носа, отрешенным взглядом, и сорванным от крика голосом. Вернулся к нему Андрей, даже не докурив сигарету. Вернулся, чтобы выпутать осторожно из кокона влажных простыней и, подняв на руки, отнести в ванную. Целебная вода сейчас, конечно, не сильно поможет. Дело ведь не в физических повреждениях, но боль в мышцах облегчит, поможет расслабиться, даже не потому, что она волшебная, а потому, что горячая, с какими-то там дивными солями, эфирными маслами и ароматической пеной. Миша лежал в ней по самую шею, придерживаемый бережно под плечи чужими руками, и тяжело заполошно дышал, пытаясь прийти в себя. Когда боль отступила наконец, и он смог заснуть, Андрей также осторожно отнёс его обратно в спальню, уже на чистую постель, и, укутав в одеяло, остался, сидя в кресле, ждать чужого судьбоносного пробуждения. Сейчас, когда он глядел на Мишино умиротворенное во сне лицо, ему и самому было смешно с того, каким он был дураком, раз тянул так долго с поцелуем. Не любил бы он Мишу, не переживал бы так. Но он любит, и это на самом деле было страшно. Надо ведь было что-то решить и с ним, и с собственными желаниями. Миша, как не крути, по прежнему оставался человеком. И даже если бы у него было идеальное здоровье, он всё равно, пусть и медленно, но состарился и умер однажды. Впрочем…есть же молодильные яблоки, и пусть раздобыть их нелегко, но всё же… В одном Андрей был уверен железно — убивать Мишу, пусть и ради того, чтобы обратить, он не станет. Ну если только сам Миша его о том не попросит. Но что-то подсказывало ему, что Миша не попросит, и сердце от этого ныло тоскливым предчувствием скорой разлуки. ***** Пробуждение выдалось на удивление приятным, и пусть мышцы гудели, как после хорошей такой тренировки, но в целом ощущал себя Миша так, будто заново родился. С новым телом, так ещё и с новыми мозгами. Всё его существо наполнено было сейчас такой легкостью, что казалось, ещё немного и он взлетит. Миша даже потянулся осторожно на пробу к воспоминаниям о хмуром, и вместо даже самого маленького червячка желания, почувствовал приступ отвращения и страха. Впрочем, он и так уже ощущал это: пали его стальные кандалы, и больше не было никаких внутренних демонов, что шептали ему на уши всякое дерьмо. Больше не было рабства от хмурого, не было пугающего ощущения потери контроля над самим собой, не было выматывающей апатии и желания сдохнуть. Был только он — Миша Горшенёв, и ему непреодолимо захотелось вдруг вернуться домой, к родителям и брату. Вернуться и наконец быть для них тем, кем они всегда мечтали его видеть. Загладить хоть немного ту боль, что причинил им, когда был не в себе. Взгляд Мишин скользнул по комнате в поисках одежды более существенной, чем халат, и замер на фигуре Андрея, немного неуклюже скрючившейся в кресле. И вновь сердце кольнуло тоской. Как же просто всё могло сложиться если бы Андрей был тем, за кого себя выдавал. Но Андрей был Андреем, а Миша собой, и пусть любовь в его сердце горела (теперь чувствовал Миша это отчётливо), но они всё равно были слишком разными, чтобы из их отношений вышло что-то дельное. Как можно тише Миша подобрался к чужому креслу и осторожно погладил золотистые мягкие волосы. Впрочем, Андрей всё равно проснулся тут же, поглядел на него долгим тоскливым взглядом и спросил: — Ты хочешь уйти, да? Отчего-то язык вдруг стал каменным, и хоть Миша и уверен был в принятом решении, но озвучить его не смог, только кивнул едва заметно. — Я люблю тебя, но мы слишком разные, чтобы из этого могло получится что-то дельное, — пересилив себя, прошептал он не без доли испуга. Все-таки велик был риск того, что Андрей его не отпустит. Но Андрей, вопреки опасениям, кивнул и дрожащим слабым голосом ответил: — Хорошо, я отпущу тебя. Но побудь со мной ещё хоть один день, прошу! Эта ночь — купальская ночь, для мне подобных священна, и я был бы счастлив, если бы ты разделил её со мной! Миша поддался тянущим ещё мягко в плен объятий сильным рукам и кивнул, соглашаясь. В этот миг, почему-то, даже целуясь с Андреем, он не мог отогнать от себя тоскливое предчувствие, кричащее о том, что он совершает ошибку.