Блуждают тени...

Быть может, так сказывалось на нём облегчение от падения тех цепей, пленником которых был он долгие годы: то самое, почти болезненное, опьяняющее, какое, наверное, испытывают омеги, когда сразу после тяжких родов им дают на руки дитя. Облегчение столь сильное, что пережитые страдания отступают сразу куда-то в глубины памяти, будто бы ещё какие-то минуты назад не хотелось умереть, лишь бы наконец прекратились мучения. Так или иначе, но сейчас, впервые за долгие годы почувствовав себя свободным от глухой иссушающей «жажды», отравляющей каждый миг его безрадостного существования, Миша вдруг осознал себя в моменте неприлично счастливым. Мир вокруг ему показался таким гротескно ярким, почти сказочным, и даже дышалось по особенному легко, словно исчезла рука, всё это время тисками сжимавшая ему горло. Единственным, что омрачало сейчас его счастье, был Андрей. А если быть точнее, то не сам Андрей, а отчётливая печать страдания на его лице. Если Миша от своих оков избавился, то вот Андрей, по всей видимости, ими обзавёлся. Тоска в его глазах была угнетающе похоронной, и хотя решения принятого менять Миша был не намерен, а всё же его терзало чувство вины за то, что этим своим решением он причиняет любимому столь сильную боль. А ещё время от времени рядом с Андреем становилось страшно находиться. Когда он вдруг напрягался всем телом и сжимал до боли крепко его руку. В такие мгновения Миша, как в зеркале, в его лице видел себя самого из прошлого: того самого себя, что вёл непрерывную борьбу с внутренними демонами, и победы его в сражениях этих можно было бы пересчитать по пальцам одной руки. Андрей глядел на него так, как сам Миша вглядывался в собственные глаза в отражении, за мгновение до того, как решится позвонить очередному дилеру. Андрей, очевидно, тоже что-то там для себя решал, мечась между смиренным принятием ситуации и чем-то страшным, вспыхивающим в глазах отчаянной мрачной решимостью. Но всякий раз его попускало. Он хмурился жалко и, поглядывая на Мишу взглядом провинившегося пса, тут же принимался, извиняясь, нежно зацеловать следы своей грубости и заговорами снимать боль. Когда Миша позволил ему безмолвным согласием делать с ним всё, что пожелается, Андрей взял его, жадно, как варвар, почти больно, но в тоже время так мучительно-сладко, что от переизбытка ощущений Миша, не сдержавшись, разрыдался в конце, после чего ему долго ещё пришлось клятвенно заверять перепугавшегося Андрея в том, что слезы его связаны исключительно с переизбытком чувств, а не с болью, которую Андрей, забывшись, мог ему по неосторожности причинить. Андрей верил с трудом. Хмурился виновато и невесомо гладил его по плечу, как гладят напуганную кошку, пытаясь успокоить. Впрочем, от всех этих американских горок в ощущениях и чувствах Миша довольно быстро вновь завёлся, и сам потянул Андрея на себя, позволяя ему прижать его крепко к постели тяжелым сильным телом. Они повторили это позже ещё трижды. Оказавшийся ненасытным Андрей, будь его воля, вообще бы не выпустил свою долгожданную добычу из постели, но Миша подобное бы пережил вряд ли. Он и так уже чувствовал себя совершенно измотанным под конец, и стонал уже не столько от удовольствия, сколько от почти болезненной остроты ощущений. Андрей, оказавшийся не только неутомимым, но и чутким любовником эту перемену настроения уловил и, пальцами и языком доведя его до мучительно яркого оргазма, пришедшего со слезами и судорогами, наконец оставил его в покое. Ну как оставил? Оставлять он его как раз таки был совсем не намерен, стараясь провести вместе всё им оставшееся время. Вот и теперь он подхватил его на руки, уже не скрывая даже, что Миша для него — сущая пушинка, и отнес его в ванную. Забавно, что для древнего могущественного беса он явно был тем ещё конформистом, иначе, спустя несколько минут, они бы не утопали оба в клубах ароматной пены, и Андреевы умеющие быть нежными руки не массировали бы осторожно его спину и плечи, втирая в кожу какие-то терпко пахнущие восточные масла. Там же в ванной, но на сей раз уже под душем, Андрей взял его вновь, вжимая спиной в скользкую стенку кабинки. И пока тело его вздрагивало от ритмичных грубоватых толчков, а мышцы бедер жгло лёгким напряжением от того, что они сжимали тисками чужой крепкий торс, Миша в зеркало на противоположной стенке рассматривал завороженно расфокусированным взглядом собственное отражение. Видеть себя в подобный момент было странно, смущающе и вместе с тем волнующе. Еще более волнующим стало оно, когда его интерес заметил Андрей и, хитро усмехнувшись, поменял их позу так, чтобы Миша мог наблюдать, как его прижимают крепко спиной к груди, гладят собственнически разведенные пошире бедра, дразнят пальцами, ритмично надрачивая, и этими же ловкими пальцами потом щекочут, сжимают, тянут покрасневшие соски. Впрочем, надолго с этими играми Андрея не хватило тоже. Он кончил даже раньше самого Миши на несколько мгновений, под конец вновь сменив пальцы членом. Миша кончил следом, добитый видом того, как по бедрам его стекают белесые следы. Кончил, тихо вскрикнув, и обмяк, позволяя, как куклу, домыть себя и, укутав в полотенце, отнести в кровать. Там, едва голова его коснулась подушки, он сразу же заснул, совершенно обессиленный. Сон снился ему неприятный. Дурацкий какой-то, как противное предчувствие чего-то плохого. Во сне Миша видел Анфису, но не ту полубезумную наркоманку, какой стала она в последние месяцы их совместной жизни, а ту славную девчонку, какой была она до первого своего укола. Эта Анфиса восхищалась искренне его талантом, хвалила, поднимая со дна Марианской впадины его самооценку, и учила отстаивать свои личные границы. Эта Анфиса любила его и желала ему добра. Эту Анфису он погубил, утянув за собой в болото. Анфиса из сна смотрела на него укоризненно и говорила о том, что Андрей его погубит и от него нужно бежать. Миша на это огрызнулся, бравируя тем, что Андрей его любит, и с ним он счастлив, в отличие от тех отношений, что были у них. Анфиса в ответ только улыбнулась печально и как-то беспомощно и, отвернувшись, пошла прочь. Мише за свои слова тут же стало стыдно, и он бросился бежать за ней следом, но как бы быстро не бежал, а догнать никак не мог, пока Анфиса не остановилась резко и не велела ему строго и в тоже время будто умоляюще: — Не спеши ко мне! Не надо! На этом моменте сон прервался, и вместо него пришла глубокая спокойная чернота, в которой уже не было сновидений. Проснулся Миша пару часов спустя ужасно голодный и, вопреки ожиданиям, вовсе не разбитый, каким должен был чувствовать себя после подобных секс марафонов. Мда, в том, чтобы встречаться с волшебным существом, определенно имелись свои плюсы. На уже знакомой кухне, прямиком к его пробуждению был накрыт стол. И не успел Миша толком удивится, когда Андрей успел всё это наготовить, как Княже, хитро подмигнув, встряхнул простенькой домотканой скатертью, и блюда на столе изменились. Пусть волшебство Миша увидеть уже успел, но всё равно на этот перфоманс вытаращился восхищенно и осторожно погладил край скатерти, ойкнув от неожиданности, когда та, будто кошка, боднула лохматым от кисточек уголком его ладонь. Скатерть оказалась умной и, вопреки опасениям, прекрасно разбиралась в том числе и в современной еде. Наевшись до отвала, сытый и довольный Миша неловко поблагодарил их кормилицу, и та, перед тем как бумажным самолетиком взлететь и отправиться прямиком на полку, растрепала ему легонько уголком волосы. В шелесте ткани Мише почудился легкий смех. Разговоры за едой у них шли тоже интересные. Теперь, когда ему не нужно было скрывать свою сущность, Андрей щедро делился подробностями своей бесовской жизни. Рисунки на стенах будто оживали, и те, кто был на них изображен, превращались из просто выдуманных персонажей в реальных существ, у каждого из которых была своя история. Слушал Миша Андрея с откровенно открытым ртом, то и дело восклицая удивлённо и восторженно: — Что, неужели и это правда?! — Андрей смеялся тихо и, кивнув утвердительно, рассказывал ему про мавок, кикимор, домовых, Хозяйку медной горы, Синюшкин колодец и молодильные яблоки. Время от времени он даже колдовал и из искр света ворожил будто голограммные образы того, о чем говорил, а Миша слушал его восхищенно и завороженно, чувствуя себя, как в далёком раннем детстве, когда совсем еще малютками папа однажды привел их с Лешкой в цирк. Больше в цирке они не были, жизнь скакала попрыгунчиком по серым лабиринтам бесконечно сменяющихся военных городков, безликих и мрачных, потом немного окрасилась в деревне у бабушке, и вновь окончательно уже посерела с переездом в Питер. Дома были родители, которые не понимали его, а он не понимал их, дома были крики, недовольный голос отца, и вечная холодная война двух сильных характеров с ним же. А потом появился однажды героин, взорвался на мгновение в голове ярким фейерверком кислотного конфетти, и затем, оказавшись такой же ложью и блажью, как и все, что когда-то виделось ему спасительной соломинкой, утянул его прямиком на черное дно. Андрей тоже был блажью, если не лгать себе. И его дно было где-то ещё глубже и страшнее, но Миша, осознавая это, всё ещё лез упрямо в пасть к тигру. Русская рулетка давно уже стала для него любимой игрой, и играл он в неё самозабвенно и самоотверженно. Жадно и нетерпеливо нажимал раз за разом на спусковой крючок, в очередной раз позволяя Андрею себя целовать. Впервые в жизни оказаться на краю пропасти было не страшно. Что-то глупое и такое наивное в нём побуждало его думать, будто бы Андреево обещание держало его у края железным тросом, не позволяя сорваться. Ему не нужна была правда. Миша устал от неё: набившей оскомину, болезненной, безнадёжной. Ему хотелось верить, что всё будет хорошо: скоро он вернётся домой, обнимет родителей и Лешку и начнёт жизнь с чистого листа, ну а Андрея будет вспоминать с теплом и благодарностью. Как же глупо… После сытного обеда Андрей повёл его на прогулку, хвастаться своими владениями не иначе. И похвастаться так-то было чем, положа руку на сердце. Теперь, когда лес вокруг предстал перед ним со всеми своими секретами и волшебными обитателями, Миша чувствовал себя так, будто очутился в сказке. Он крутил головой по сторонам, как ребёнок в парке развлечений, и на всякий случай чуть прятался за Андреево плечо, когда замечал очередные светящиеся глаза, следящие за ним из-за кустов. В какой-то момент он так зазевался, что споткнулся о ветку и чуть не упал. Впрочем, с такой рассеянностью это было совершенно ожидаемым итогом. А вот что стало неожиданностью, так это внезапная Андреева злость. Миша так-то отряхнуться толком ещё не успел, а его спутник вдруг рванулся резко к ближайшим кустам и, как кошку, за шкирку вытянул оттуда странное человекоподобное существо. Существо было мелким, худощаво-жалким, выряженным в лохмотья и, внезапно, зеленым. Сейчас оно сучило в воздухе ногами, похожими на лягушачьи лапки, дергало длинным острым носом, задранным кверху, и громко жалко хныкало, разявив большой зубастый рот. — Пусти! — разозлившись тоже, рявкнул вдруг Миша, дергая Андрея за локоть. — Нельзя маленьких обижать! Андрей хотел было возразить, но только фыркнул и разжал руку, напоследок погрозив существу кулаком. — Ещё раз напакостить попытается кто этому человеку, шкуру сниму! — прорычал он куда-то по направлению к кустам, из которых мигали гирляндами глаза очередной нечисти. — Здесь иерархию важно соблюдать! — обратился Андрей уже к Мише. — Не приструнишь нежить мелкую вовремя, так они совсем распоясаются. Житья деревенским и туристам не дадут. Миша насупился упрямо, но подумав, кивнул. Пожалуй в чём-то Хозяин был прав. Да и, вспоминая, чем промышляет мелкая нечисть в сказках и народных поверьях, жителей окрестных деревень и незадачливых туристов тоже становилось жалко. В итоге для себя Горшок решил «в чужой монастырь не лезть» и благополучно забыл бы об этом мелком происшествии, если бы в какой-то момент к руке его сама собой не склонилась ветка малины и не стряхнула на ладонь горстку спелых ягод. Из-за кустов ему подмигнули знакомые уже желтые глаза. На душе как-то сразу потеплело, и Миша, улыбнувшись благодарно, кивнул силуэту в кустах, который тут-же взвился белкой и проворно ускакал прочь. Так гуляли они долго, до самого вечера, когда Андрей вновь накрыл для них шикарный ужин. Не без помощи скатерти самобранки, разумеется. Впрочем, к тому моменту есть Мише особо и не хотелось уже. Всеобщее оживление в лесу, так похоже на предпраздничную суету у людей, передалось и ему, и охваченный предвкушением чего-то грандиозного, Горшок сейчас едва ли мог думать о еде. Дажей Андрей, кажется, поддался волнению, чем в очередной раз убедил Мишу в том, что человеческого в нём осталось весьма и весьма немало, достаточно для того, чтобы заново влюбиться в него, теперь уже не как в художника-отшельника, веселого чудака и рубаху-парня, а как в Хозяина — древнего, могущественного и такого волнующе таинственного, но в тоже время уязвимого и не чуждого людским чувствам и слабостям. Когда серые сумерки окончательно заволокли дымкой лес, Андрей, пообещав сюрприз, ушел один в свою комнату, а когда вернулся, вместо обычной современной одежды на нём отливала изумрудным блеском шёлковая рубаха, расшитая по вороту и рукавам золотыми нитями, янтарем и малахитом, и подпоясанная узорным богатым поясом с массивной бляхой. Свободные льняные штаны он заправил в высокие сапоги с загнутыми носами, а на плечи накинул богатый плащ, сотканный из листьев и мха. Так ещё и ко всему прочему голову его венчали сейчас, на манер короны, оленьи рога, украшенные венком из цветов и ягод. Такой Андрей, наряженный действительно по княжески, по особому статный и красивый, с этими его светящимися ядовито глазами, выглядел настолько впечатляюще, что Миша, не удержавшись, восхищенно пискнул. — Возьми, — подойдя, передал Андрей ему из рук в руки какой-то свёрток, — ты будешь сопровождать меня на сегодняшнем празднике, и тебе пригодится церемониальный наряд. В свертке оказалась длинная шёлковая рубаха-платье, но уже белая, расшитая по воротнику жемчугом и золотом. Примерив её, Миша почувствовал себя совершенно не в своей тарелке. Для него такие вещи были слишком роскошными, и сейчас он чувствовал себя скованным, отчаянно боясь случайно что-то порвать или испачкать со своей неуклюжестью. Миша уже было попытался её снять, когда в комнату проскользнул без стука Андрей и навалился сильным горячим телом со спины, обнимая за плечи. — Такой красивый! — промурлыкал он восхищенно, но тут же напрягся, поймав в отражении чужое кислое выражение лица. — Тебе не нравится? Миша неловко повел плечами и пробормотал смущенно: — Непривычно просто. Словно в чужую шкуру пытаюсь влезть. В обычной жизни я ведь такое никогда не ношу. — Но сегодня не обычный день, ну точнее ночь, — возразил Андрей мягко. — Увы, есть традиции, и им приходится соответствовать. Как мой спутник… На сей раз Миша перебил его, не дав договорить. — На роль твоего спутника я в целом не соответствую! — пробормотал он с незнакомой ему раньше досадой. — Платьем тут ничего не исправишь! Как говорила моя бабушка: «Корове хоть седло нацепи, а лошадью она от этого не станет!» У того, что больше Андрей под человека косить не пытался, были свои плюсы и свои минусы. Из минусов, например, хотя тут уже в зависимости от ситуации, было то, что свои эмоции он транслировал теперь очень явно. Вот и сейчас Миша почти физически ощутил чужое возмущение и раздражение, которые тут же сменились приторными восхищением и обожанием. — Не говори глупостей! — обрубил Андрей бескомпромиссно, и уже мягко продолжил: — Ты самый прекрасный омега, какого я когда-либо встречал, и я горд видеть тебя своим спутником в эту священную ночь! Ну после такого выбора не согласится у Миши не было. Тем более, что рядом с Андреем, идя с ним под руку, он ощутил вдруг странную уверенность, как та, что его неуклюжего и социально неловкого охватывала обычно, стоило ему выйти на сцену под громкий восторженный крик десятков тысяч зрителей. Из дома вышли они, когда небо усыпали жемчугом первые звезды, и сейчас Миша не мог не заметить того, что ощущение большого праздника в лесу с прошлой их прогулки возросло во много раз. Волшебные существа уже совсем не скрывались, сновали причудливыми тенями за деревьями, склоняя приветственно головы, когда они проходили мимо. И всё вокруг, будто окутанное гирляндами, мигало разноцветными огоньками. Издалека слышался смех и гомон голосов, и когда они вышли на поляну, там уже собралась огромная толпа всевозможной нечисти. Кто-то был красив завораживающей мистической красотой, чей-то вид откровенно пугал. На всякий случай Миша прижался к Андрею покрепче. До тех пор, пока сам Андрей не отстранил его мягко от себя, подтолкнув легонько в круг красивых омег, которых для себя Миша окрестил русалками. Те же, хотя и демонстрировали в широких улыбках острые по акульи зубы, есть его не собирались. Задорно хохоча, они закружились вокруг него хороводом, и Миша и сам не заметил как, поддавшись чарам, позволил им покорно вплести в его волосы цветы и нити речного жемчуга, а на голову водрузить цветочную корону. Да что там, он не заметил даже того, когда проворные русалочьи руки стянули с него рубашку, оставляя его беспомощно обнаженным. Справедливости ради, они обнажились теперь и сами, но это не делало ситуацию менее неловкой. Не сейчас, когда по телу его скользили жадно десятки рук, а вместе с ними и когтистых лап. Андрей же остался стоять в стороне, наблюдая за происходящим со странной смесью эмоций. С одной стороны таковы были традиции, а с другой он ревновал, мрачно и жадно. — Ты все-таки это сделал? — послышалось внезапно сбоку от него раздраженное шипение, а потом из клубов дыма возникла чем-то сильно недовольная Агата и пихнула его грубо в плечо. — Надеюсь, ты хотя бы рассказал ему, что его ждёт? — продолжила она холодно. Андрей пожал плечами с действительно растерянным: — Зачем? Я знал, что он согласится. К тому же ничего плохого с ним не произойдёт! Агата лязгнула зубами и, на мгновение скрыв их от чужих любопытных глаз плащом невидимкой, отвесила ему тяжелую пощёчину. — Бесчувственный пенек! — прорычала она, не скрывая злости. — Затем может, что он — не один из нас и не знает наших законов и традиций? Ты может забыл, но с тех пор, когда последний раз ты проводил обряд, сотни лет назад, люди изменились! Может ты не заметил, но они больше не отправляют в ночь Купалы жертву Хозяину леса! Он не понимает, что происходит, и он напуган, Андрей! Ко всему прочему, — добавила она разочарованно, — когда ты кого-то любишь, ты учитываешь и его желания тоже, а не только свои! И даже если он согласился провести священную ночь с тобой, это вовсе не значит, что согласился он и на всё остальное, что сегодня произойдёт! Может Агата и считала его бесчувственным, но по правде говоря, Андрей таковым всё-же не был. Иначе не вздрогнул бы резко, виновато хмурясь, и не пробормотал: — Я — идиот, ты права! Я уведу его! Отменю ритуал! Агата глянул на него так, словно в моменте разочаровалась в нём ещё сильнее, чем прежде. — Некоторые вещи изменить не под силу даже тебе! — отрезала она холодно. — Ритуал теперь уже не отменить, и ты это знаешь! Всё уже началось, и теперь уже поздно отступать! С этими словами Агата видимо решила, что дальше вести этот разговор нет смысла и, отвернувшись, зашагала в Мишину сторону. — Прочь! — рявкнула она, отгоняя разгулявшуюся нечисть от совсем уж окаменевшего от страха человека. Те повиновались неохотно, но, зная, чья перед ними дочь, и памятуя о дружбе Ведьмы с Хозяином, перечить ей не осмелились. Впрочем, далеко они тоже уходить не стали. Столпились рядом и поглядывали голодно на бледное худое тело, застывшее в напряженной позе. В дымке золотистых искр рядом с Агатой возникла Оля и накинула на неловко ссутуленные острые плечи плащ, укутывая омегу в него. — Тебе не стоило оставаться с Хозяином! — вздохнула Агата устало, поймав глазами чужой затравленный взгляд. — Он — демон, и даже то, что Он любит тебя, не отменяет его натуры. — Они — спросил хрипло Миша, кивнув в сторону толпы, — сожрут меня, да? Оля осторожно прижала его к себе, поглаживая по спине, и мягко ответила: — Нет! Никто не причинит тебе вреда! И они не хотят! Ты — избранник Хозяина, в эту ночь для всех в этом лесу ты — святыня! Поэтому они стремятся коснуться тебя. Ритуал принесет в лес благодать, магия леса напитается силой, и урожай следующий будет плодородным. — Он возьмёт тебя при толпе, на том каменном алтаре, — перебила её Агата вовсе не так мягко. — Ну зачем ты так? — Оля расстроено пожала плечами. Но Ведьма была неумолима. — Затем, что горькая правда лучше сладкой лжи! — обрубила она. — Пусть знает, через что ему придется пройти по Хозяйской милости, и сделает выводы! Он — человек, Оля! Ему тут не место! И с Андреем оставаться ему нельзя! — Но он же любит его, — возразила Берегиня неуверенно. — Они оба друг друга любят! — Но это не отменяет никак того, что однажды Андрей, заигравшись, погубит его! Ты правда веришь в то, что сделав его своим, он его отпустит?! — Не надо решать за меня! — рокотом раздался вдруг за спиной голос Андрея. Миша вздрогнул, и когда альфа протянул к нему руку, инстинктивно прижался ближе к обнимающей его Ольге. Агата тоже шагнула вперед, становясь между ними. Дерзить Хозяину было опасно даже для них, а потому Ведьма готова была встать на защиту своей избранницы. — Я поклялся тебя отпустить, и я отпущу! — обратился Андрей уже к Мише. — Я был неправ, не сказав тебе, что тебя ждёт, но я правда не подумал о том, что ты можешь не знать! Я забыл, что люди действительно изменились настолько сильно! Я… — Ну да ну да! Оправдывайся больше! — буркнула раздраженно Агата. — Я забыл… Я не знал… Ты просто самовлюбленный болван! — Я — эгоистичный мудак! Довольна?! — огрызнулся Андрей хмуро. — Достаточно правдиво звучит?! В следующий момент он все-таки шагнул к Мише и с мягким «прости» коснулся нежно ладонью его щеки. — Я не должен был так поступать! Я… Я все отменю! Слышишь?! Всё отменю! Агата рядом напряглась и протянула обеспокоенно: — Андрей, твои подданные не оценят такое решение! Они будут злы, очень злы! — Ты думаешь, у меня не хватит сил их приструнить?! — набычился Андрей, и неизвестно, чем бы кончился этот разговор, если бы Миша вдруг не шагнул между ними и не перебил обоих усталым: — Просто сделай, что там задумал! Но помни, ты обещал меня отпустить! — И ещё раз пообещаю, если так тебе будет спокойнее! — отозвался Андрей с готовностью, но Миша только хмыкнул тусклое «не будет» и отошел в сторону. Андрей нервно нахмурился, злясь на самого себя за то, что сам устроил себе такую подлянку. Как не крути, а сухим из воды выйти варианта не было. Отказаться от ритуала — значило нарваться на неприятности, провести ритуал — обидеть Мишу. Он и так уже опять огородился от него стеной. — Я выберу другую жертву! Какую-нибудь ведьму, — попытался Андрей ухватиться за соломинку. Весьма неудачно, надо сказать. Потому что в следующее мгновение Миша пихнул его с силой в плечо с полным праведного гнева: «Ты охренел?!» — Не знаю, как это там называется у вас, но у нормальных людей это называется изменой! — выдал он обиженно. — Ты не только по мудацки вписал меня во всё это дерьмо без моего согласия, так теперь ещё и собираешься изменить мне у меня же на глазах! Агата рядом только закатила раздраженно глаза, думая о том, что эти двое друг друга так-то стоят. ***** Хотя поначалу Миша и дичился Андрея, злясь на него, но чем ближе становился ритуал, и чем больше тянулось в его сторону жадных рук, тем меньше оставалось между ними расстояние, пока наконец, сдавшись, Миша не прижался к крепкой чужой груди, ища поддержки. А вот на алтарь, вопреки ожиданиям, взойти оказалось совсем не страшно. Ну разве что самую капельку. За это стоило поблагодарить Олю, которая незаметно для всех вложила в его ладонь пузырек с какой-то мерцающей жидкостью, выпив которую, Миша себя ощутил непривычно легко и расслабленно. Он забыл уже, как проходит течка, но смутно осознавал схожесть ощущений. Голову заволокло туманом желания, тело плавилось, чутко и жадно поддаваясь ласкающим его рукам, а волнение и стыд от осознания того, что сотни глаз наблюдают сейчас за их соитием, и вовсе испарились куда-то, как не бывало. Остались только наслаждение, затмевающая разум страсть, и Андрей: его сильное крепкое тело, нависшее над ним, его красивое лицо, время от времени искажаемое гримасами наслаждения, его запах и голос… Миша потерял счёт времени буквально сразу, и, спроси кто его, ни за что не смог бы ответить точно: длилось всё несколько минут или несколько часов. К моменту, когда к нему вернулось самоосознание и восприятие реальности, они уже были одни, вновь на берегу того самого озера. Андрей прижимал его бережно к себе, глядя на него виновато и настороженно, и свободной рукой мягко перебирал ему волосы. — Ты в порядке? — спросил он обеспокоенно. Миша прислушался к себе и, спустя несколько мгновений, неуверенно кивнул. Возможно странно, но он действительно чувствовал себя вполне хорошо, как физически так и душевно. Может это был и не самый здоровый подход к ситуации, но он принял её, думая о том, что по жизни с ним случались вещи и гораздо более ужасные, ну а Андрей просто поступил так, как было для него нормой, и злится на него за это было, пожалуй, также глупо, как злится на волка, охотящегося на овец. Сейчас, в безоблачную ночь, озеро как будто бы слилось с небом, и теперь казалось, будто бы звезды мерцают откуда-то из глубины. К воде тянуло, непонятно и незнакомо, но без чувства тревоги или страха. Просто почему-то казалось, что так надо, и Миша, повинуясь этому странному зову, позволил мелким волнам подхватить его, покачивая мягко под поверхностью. Небо теперь было повсюду, словно бы он парил в невесомости где-то в космосе. Было легко и радостно, и отчего-то ощущалось, словно и само озеро этой ночью касается его с вожделением и любовью. Нежит его, лаская щекотной россыпью мелких волн и целует брызгами. Когда Миша вышел из воды, Андрей ждал его на берегу и споро и ловко помог облачиться обратно в уже знакомую рубашку. Возвращая ему на голову корону из цветов, он поцеловал его в лоб, но не как покойника, а с какой-то необъятной щемящей нежностью и благоговением. — Спасибо! — прошептал он, мягко сжимая чужие холодные ладони своими горячими руками. — Ты этого можешь не понимать, но сегодня мы сделали большое дело. Лес благодарен тебе и всегда будет рад твоему возвращению, как и я. От этих слов сердце тоскливо защемило, но Миша силой заставил себя подумать о родных и друзьях, ждущих его где-то там, в сотнях километров отсюда, и, ничего не ответив, молча кивнул. В конце концов Агата была права, когда говорила, что ему здесь не место. Он — человек, и у него есть свой дом, своя семья, свой народ, который пусть и считает его чудаком и отщепенцем, но всё же ближе и понятнее для него, чем эти странные, незнакомые и временами пугающие существа. От озера они шли молча, никуда не торопясь. А вот вокруг, напротив, царила еще большая, чем прежде, суета. — Скоро полночь, — пояснил Андрей, заметив его любопытство. — В полночь расцветёт цветок папоротника. Он умеет исполнять желания, поэтому все так жаждут его найти. — А ты разве этого не хочешь? — спросил Миша задумчиво и чуть удивлённо. Андрей только покачал головой с коротким «мне незачем». — Ты бы мог пожелать, чтобы я остался, — обронил Миша тихо, добавив тут же неуверенно: — Если, конечно, ты этого хочешь. — Мог бы, — отозвался Андрей без доли сомнения. — И очень хотел бы этого! Но я дал тебе слово! Миша мягко благодарно улыбнулся, и сам придвинулся ближе, позволяя чужой руке приобнять его за плечи. Может впереди их и ждала разлука, но сейчас обоим им было вместе хорошо и спокойно. Было, до тех пор, пока из-за деревьев не показался вдруг знакомый уже силуэт, и не блеснули безумно в темноте «рыбьи» глаза…