Блуждают тени...

Наконец он проснулся. И на сей раз крыша его берлоги просто взяла и отворилась сама, раньше даже, чем Миша обеспокоился тем, как будет выбираться наружу. Корни расползлись змеями, едва он коснулся их кончиками пальцев, а те, что остались, услужливо помогли ему подняться. В этот момент Миша окончательно убедился в том, что раньше не выпускали они его нарочно, зная, что он ещё не готов. Не выпускали, как умный сторожевой пёс не даёт выйти из комнаты оставшемуся без присмотра маленькому ребенку, следя за тем, чтобы слабый и неуклюжий человеческий детеныш не расшибся. Миша и сам чувствовал тогда, что ещё не готов. А вот теперь он выбрался проворно на свободу и замер, захлебываясь светом и свежестью. Яркий, шумный, огромный мир окружил его вдруг со всех сторон. Так резко, что он аж пошатнулся невольно от переизбытка ощущений, но всё же устоял. Оглядевшись, Миша быстро понял, что сам лес тоже пробудился ото сна совсем недавно. Первые клейкие листочки едва успели проклюнуться из почек, ветер еще был по зимнему свеж, и земля под ногами, покрытая проплешинами мелкой молодой травы, ещё только начинала, там, глубоко внутри, освобождаться от ледяных оков. Да что земля? Местами, там, где гуще была тень, ещё виднелись серые корочки талого снега. Миша вздохнул глубоко и невольно расчихался от того, каким свежим до опьянения показался воздух. Это напомнило ему дачу: то, как после долгого жаркого дня, ты открываешь ночью окно, и ветер уносит вязкую духоту, которую до этого, казалось бы, можно было черпать ложкой. Дача. Родители… Лешка… Миша невольно понурил голову. Он ведь правда хотел к ним вернуться, а теперь дом его от него дальше, чем когда-либо был раньше. Даже когда они уезжали в другие страны. Раньше он мог вернуться, а теперь пути назад уже нет. Только вперед. Словно почуяв его изменившееся настроение, порыв ветра, как ласковой рукой, коснулся его волос, отчего они взвились огненной вспышкой, и там, где на землю упали от них брызгами огня золотые искры, проклюнулись и потянулись навстречу солнечным лучам первые фиалки. Ветер налетел вновь, подталкивая в спину, закружил, дразнясь, и, чувствуя, как окончательно покидает его остаточная сонливость и навалившаяся было тоска, Миша вздохнул полной грудью и рассмеялся, громко и беспечно. Вторя его смеху, деревья загудели, и те, что стояли ближе, потянулись к нему, осторожно касаясь ветвями в знак приветствия. Ветер позвал его вперед, и он пошел, побежал, ловкий и быстрый, словно зверь. Ноги несли его без устали по узким лесным тропам, куда-то, куда манило его не то чутье, не то знакомый запах, и Миша, поддавшись этому зову, бежал, наслаждаясь тем, как ярко и неистово кипела теперь в нём жизнь. Ему казалось, что эта сила переполнила его и лилась щедро через край. Сейчас он не знал пока ещё, что ему вовсе и не казалось. Он просто бежал, стремительный и сильный, как молодой олень, а позади, по его следам, распускались первоцветы и расцветали малахитом зелени серые прогалины. Так бежал он до тех пор, пока ноги не принесли его к знакомому уже озеру. Искрясь серебряной рябью мелких волн, оно, как океан из «Соляриса», манило его, настойчиво, жадно и почти неодолимо. Впрочем, Миша и не думал сопротивляться. Решительно и быстро он зашёл в холодную воду, тоже местами покрытую слюдяной корочкой тающего льда, и, выдохнув, позволил озёрной глади сомкнуться над головой. Только его волосы растеклись по зеркалу воды жидкой лавой. В этот миг озеро как будто закипело. Нет, оно не стало теплее, и даже не забурлило, но… Ближе всего по ассоциации это похоже было на прозвеневший будильник. Сигнал, что пора выходить из зимней спячки. И вот уже замелькали в темноте омутов бледные силуэты русалок. Словно стайка плотвичек, они окружили его, белые и проворные. Потянулись к нему, жадно нетерпеливо касаясь. Миша в общем-то и не возражал. Он вообще ничего не говорил, лишь наблюдал восхищенно за тем, как от прикосновений к нему, русалочьи тела начинали мягко светиться в черноте воды. И чем больше они касались, тем ярче становился этот свет. Видимо и русалки это знали тоже, а потому довольно скоро они начали напоминать ему толпу жаждущих заполучить автограф фанаток. Уж очень похоже они расталкивали друг друга, каждая пытаясь подобраться ближе. Миша даже начал опасаться того, что ещё немного, и они и вовсе передерутся, но до этого дойти всё не успело. — А ну-ка брысь, пиявки!!! — рявкнул откуда-то с поверхности знакомый строгий голос, и русалки неохотно отступили. Миша вынырнул, выпуская вздохом в холодный воздух густое облачко пара. На берегу стояла Агата. — Вылазь, купальщик! — позвала она уже его. — Ты за лешего с водяным работу то всю не делай! И так обленились в край! — продолжила, хмыкнув. — А я делаю? — спросил Миша растерянно. На что Ведьма решительно кивнула и пояснила: — Ты как ребёнок сейчас. Силы в тебе много, аж через край льется, а знать ты почти ничего не знаешь, и управлять ей толком не умеешь ещё. Делишься ею с кем не попадя, а они и рады. Ну да научишься, куда денешься… Миша кивнул задумчиво и поплыл в сторону берега. Хотя поплыл — это громко сказано. Вода сама несла его в нужном направлении. И только на мелководье, когда уже пришлось подниматься на ноги, он почувствовал навалившуюся резко слабость. Так бы наверное и упал коленями в мокрый вязкий песок, если бы Агата не шагнула к самой воде и не подхватила его вовремя под руки, удерживая на ногах. — Ты силу то не разбазаривай! Она то к тебе опосля вернётся, конечно, но пока вернётся, будешь лежать, как хворый, и ждать! — отчитала его Ведьма строго и охнула от неожиданности, когда Миша вдруг обнял её, без слов благодаря за всё. — Ну полно нежностей телячьих! — пробормотала она, смутившись. Рука её тем временем всё еще гладила ласково чужую макушку. — С возвращением! — буркнула Агата тихо и на сей раз тут же отстранила его от себя, краснея. Миша, впрочем, вовсе не был в обиде. — Пошли домой к нам: поешь, отдохнешь, в баньке попаришься, — заговорила она после недолгой паузы уже вновь привычно спокойно и по деловому. Миша кивнул, охотно соглашаясь. При всей своей эйфории от перерождения, он действительно чувствовал лёгкую усталость, совсем не лёгкий голод и, бонусом, был бы совсем не против одеться. Пусть волосы и защищали отчасти его скромность, да и местная нечисть не то что голым его увидеть имела возможность в Купальскую ночь, а и похлеще чего, но всё равно, чем больше он думал об этом, тем сильнее ощущал неловкость. — Держи-ка! А то замерз с непривычки! — будто прочтя его мысли, хмыкнула Агата и накинула ему на плечи свой подбитый волчьим мехом плащ. До терема шли они недолго. Не дольше десяти минут. И пока шли, Агата, не теряя времени, рассказывала ему о порталах, о его силе, и о том, что делится ей он может, а вот пить бесконтрольно её из себя позволять не должен. Понимал Миша пока во всём этом мало, но, как Агата сказала, это не беда. Как дело пойдёт, там он сразу разберется, что к чему. Миша в этом решил ей довериться. Мог бы и сам попытаться до истины докопаться путём проб и ошибок, но голова уже занята была другим. В голове играла музыка. Новые мелодии вспыхивали в воображении ярко и легко, как в годы ранней юности, еще до того момента, как он узнал, что такое героин. Так мало того, что сейчас вдохновение пьянило и кружило голову, так ещё и в привычную уже схему работы, где он делил, какие партии отдать гитарам, где добавить клавишных, что подчеркнуть скрипкой или виолончелью, теперь вдруг добавилось понимание того, как влить эту музыку в голос леса: журчанием воды, шелестом листьев, скрипом, звериным кличем и птичьими трелями, раскатами грома и свистом ветра. Он так увлекся, что по всей видимости уже от мыслей начал переходить к действиям, дергая за ниточки силы. — Ну ну коней-то попридержи! Шустрый какой! — заворчала Агата, возвращая его в реальность. Миша решил не упрямиться. В конце концов действительно стоило бы сначала разобраться, что к чему и как, а уж потом перейти к практике. Дома их встретила радостная Оля. Она вот уже своей радости не скрывала и сама его поспешила обнять, совсем не по девичьи крепко. — Я уж и баньку истопила! — отрапортовала она бодро. — Согреешься, отдохнешь. Миша был более чем за. Едва оказавшись в хвойном жарком полумраке, он растекся лужей на гладких горячих досках лавки. Погасшие волосы, заплетенные заботливой Олей в толстенную косу длинной почти до пят, вновь вспыхнули пламенем, разгоняя темноту. Было хорошо: тепло и лениво. А уж когда берёзовый веник будто сам взмыл вверх и, окунувшись в кадку, принялся крепко так, но вместе с тем и бережно охаживать его по спине и худым бедрам, Миша и вовсе замурлыкал довольным котом. Не пришла бы за ним через какое-то время Оля, так и заснул бы там. Но Оля пришла и, растормошив его, разомлевшего и сонного, и окатив напоследок холодной водой, выволокла в предбанник. Там он встряхнулся мокрой кошкой и, вспыхнув вновь волосами, тут же обсох. Оля, за этим наблюдая, только посмеялась, но всё же предостерегла, что ему-то огонь собственный не навредит, но если слишком уж сильны будут чувства, а про самоконтроль он забудет, то может кого и поджечь ненароком. Волосы вообще оказались забавной штукой. Они то гасли, становясь привычно тёмными, то вдруг вспыхивали живым пламенем. Но по большей части огонь в них просто мигал завораживающе красными искрами, словно тлеющие угли. Расплетенные, они мягкими волнами окутывали его коконом до самого пола. Непривычно конечно, но в тоже время они как будто жили своей жизнью, ни за что не цепляясь, не путаясь и не прилипая, куда не нужно, в общем и целом не доставляя никаких неудобств. Как в мультиках. А ещё… Ну это Миша не сразу заметил, а только когда уже вертелся перед зеркалом, рассматривая такого непривычного себя, облаченного в выданные Олей широкие штаны и свободную рубаху… Ещё у него были зубы. Но даже не те, что ему нашаманил стоматолог, а свои, родные. Не только целые при этом, а ещё и как будто бонусом ставшие длиннее и острее на клыках. Очередное подтверждение того, что отныне он — не человек. Еще одним подтверждением, не менее внезапным, стал аппетит. Совершенно нечеловеческий. Миша так-то и не заметил поначалу, как за раз «уговорил» столько еды, сколько хватило бы на троих здоровых альф, а когда заметил, то засмущался страшно. Впрочем, Оля с Агатой его тут же поспешили заверить в том, что в таком аппетите нет ничего плохого, а заодно пояснили, что пока он ещё не научился черпать силы из энергетических источников, его тело обслуживает себя знакомым и понятным способом. С тем, сколько он съел, Миша опасался, что из-за стола он выкатиться колобком, и откровенно удивился, когда понял, что всё съеденное как будто в топке сгорело, и сейчас он всё ещё, пусть и самую капельку, но голоден. Это точно было уже как-то слишком, и Миша точно не стал бы продолжать обедать, если бы сама хозяйка дома не сунула ему в руку большой румяный пирожок а в другую не вручила кружку молока. — Впервые вижу молодое божество, — сказала она Агате с улыбкой. — Этот мальчик такой неуклюжий и милый! Миша покраснел и хотел было возразить, что никакой он не мальчик. Ему вообще-то почти тридцать. Но под снисходительным взглядом Агаты живо вспомнил, что возраст нынешних его собеседниц исчисляется сотнями лет, и сник. Впрочем, уже в следующее мгновение заинтересовала его другая часть Олиных слов. — Божество? — переспросил он неуверенно. — Сложно сказать пока, — отозвалась Агата задумчиво. — Существа такой силы не рождались уже очень очень давно. Даже отец не знает, кем ты переродился. Но уж точно не кем-то из мелкой нечисти! — закончила она с усмешкой. — А кто твой отец? — поинтересовался Миша и натурально обалдел, услышав короткое «Кащей». Мда, к новой реальности ему еще предстояло привыкать и привыкать. — Можно было бы подумать, что ты — новый Хозяин, — поддержала беседу Оля. — Но Хозяин всегда один. А он жив и сила при нём. Агата нахмурилась легонько и покачала отрицательно головой. — Нет! Его сила другая. Определенно, он связан с лесом, но иначе. Тебя ведь спас цветок. Что ты загадал? Миша напрягся. Честно, он плохо помнил последние свои минуты в человеческом теле. Помнил, что было очень больно, что навалилась свинцовой тяжестью слабость, что было страшно и обидно умирать. Помнил лицо Андрея, искаженное ужасом и горем, и красоту волшебного цветка помнил тоже. Но что загадал… — Не помню, — пожал он виновато плечами. — Я тогда плохо соображал. — Ну и ладно! — с лёгкостью закончила Агата свой допрос. — Не заморачивайся с этим! Всё равно через какое-то время ты либо вспомнишь всё, либо твои силы сами проявятся по полной. Ох и задашь ты нам ещё жару, чую, прежде чем научишься себя контролировать! — закончила она улыбаясь немного нервно. Миша неловко повел плечами. Мог бы возразить, но не стал. Зачем, если и сам он понимал, что права Агата. У него оно всегда ведь было так. Все новое осваивалось через приключения: на свою и на чужие головы. А тут освоить предстояло магию: непонятную и опасную. В последнем он имел несчастье убедиться. Прочувствовать на собственной шкуре, скажем так. — Ты главное не бойся, слышишь? — предостерегла Агата. — Бояться в этом деле — худший вариант! То, чего боишься, под контроль взять не получится! Просто постарайся доверять себе и не переживай, если что-то будет не получаться. Миша хмуро кивнул. Он просто вспомнил вдруг Андрея и тот его экспириенс с отрыванием головы оборотня. Интересно, а может ли он теперь также? Значит ли это, что теперь он опасен? В том же Андрее силы физической было, да и есть, немерено. И вот к слову об Андрее… Можно было бы подумать, что он о нём забыл, раз до сих пор ничего о нём не спросил, но на самом деле Миша… наверное боялся. Боялся того, что опасения его подтвердятся. Что сейчас, когда, пусть и не по своей воле, но он изменился целиком и полностью, его прошлая жизнь отделилась от него непреодолимой пропастью, его близкие его похоронили, и он оказался вдруг в незнакомом и чужом ему мире… И вот посреди всего этого очень страшно было бы узнать, что единственный, на кого он мог бы опереться в новой жизни, возможно давно уже его забыл. Почему его приютили Агата с Олей? Почему именно Агата первой встретила его после перерождения? Почему не Андрей? Не мог ведь он не знать. Тогда почему не пришёл? Не хочет видеть? Нашел себе кого-то другого? Потерял интерес? — Так так! — вырвал его из пучины мрачных мыслей голос Агаты. — Вижу, кто-то загнался. Миша вздрогнул и только сейчас заметил, что волосы его вновь вспыхнули. — Ты лучше сразу спрашивай, если что тебя беспокоит! — посоветовала Ведьма весьма настойчиво. — Не накручивай себя! Так только хуже будет! «А ведь и правда» — подумал Миша и, собравшись с силами, на одном дыхании выдал, как выстрелил: — Почему Андрей не пришел?! На самом деле, он заранее уже готовился к худшему, но услышать такое он точно не ожидал. — Да потому что он — идиот! — рявкнула Агата раздраженно. — Он боится, что ты не захочешь его видеть, — пояснила Оля. — Думает, что ты на него обижен. Миша захлопал растерянно глазами. Вот так раз! Оказывается, Андрей боится примерно того же самого, чего и он. Нет, если так подумать, право на обиду у него действительно было. Из-за Андреевой прихоти разрушилась вся его жизнь, в том числе ему буквально пришлось умереть. Но ненавидел ли Миша его после этого? Определенно нет! — Он очень переживал, когда всё случилось! — сказала вдруг Оля, видимо решив оправдать товарища хоть немного. — Буквально чуть не угробил весь наш лес! — присоединилась к ней Агата. — Оля потом с ног сбилась лечить деревья и зверей. Он — идиот, но он очень тебя любит! — Очень очень! — подтвердила Оля. А Агата, явно будучи менее снисходительной, добавила категорично: — Но ты не беги его искать! Пусть придет сам! Не ребёнок! Должен уже взять на себя ответственность за свои поступки и решения! Миша только тяжело вздохнул, признавая, что она права. Да и все-таки остался ещё где-то в глубине души мелочный страх того, что Андрею он не нужен. Поэтому дождаться, пока Андрей придёт сам, было сейчас лучшим вариантом. Что же до Андрея… Хотел ли он этой встречи? Абсолютно точно да! Он грезил ей, как одержимый, всё время, начиная с того мгновения, когда узнал, что любимый его жив. Почувствовал это он не сразу. Прошло два месяца после той страшной бури, которую он обрушил на лес в порыве слепого всепоглощающего горя, когда, «зализав раны», он выполз из своего убежища, где всё это время восстанавливал силы. И вот тогда то, позволив себе краткий момент затишья в бесконечном потоке самоненависти, он вдруг почувствовал рождение новой силы. Чужой, но одновременно отчего-то такой знакомой. Спящей кошкой она мурлыкала где-то в глубине леса, не просто знакомая, родная. Манила к себе неодолимо, и Андрей бросился слепо на её зов, до последнего боясь даже надеяться. Он нашёл быстро его, холм с норой внутри, заваленный крепко деревьями во время бури. Нашёл, но не стал открывать. Как нельзя лезть под скорлупу, доставая еще не вылупившегося птенца. Пока что время для этого не пришло. Но уже сейчас он видел туманные очертания знакомой хрупкой фигурки, свернувшейся в клубочек. Всё, что тогда он мог сделать — это укрыть надёжнее своё чудо ветвями и силой, чтобы никто не потревожил эту колыбель. К зиме это был уже не призрачный силуэт, а сотканное будто из огня тельце. А весной… Весной Миша наконец проснулся. И в этот день, Андрей, который раньше приходил к нему ежедневно и сидел подле норы часами, вдруг испугался. Испугался и спрятался, боясь того, о чем так долго мечтал. Малодушный глупый страх. Так он позволял ему владеть собой ещё два дня, пока на третий не сдался наконец отчаянному желанию наконец увидеть ЕГО. Увидеть и обнять, окончательно убеждаясь в том, что он реален. Что его Мишенька действительно жив. И вот ранним утром третьего дня ноги принесли его к дому Агаты. В волчьем обличье он подкрался к нему, намереваясь подглядеть хоть в окно за своим ненаглядным. Вот только в доме Миши не было. Андрей почуял это быстро. А затем, откуда-то поблизости донеслась до его слуха нежная трель гитары. С колотящимся бешено сердцем он пошёл на её зов. И в этот момент, когда взгляды их встретились, история закольцевалась.