Блуждают тени...

В эту ночь никто и не думал спать. Хозяйки явно принарядились и ушли куда-то по своим делам, оставив гостей сидеть дома со строжайшим наказом никуда не выходить и дверь никому не открывать. Впрочем, музыканты и сами не горели желанием высовывать нос за порог. Не сейчас, когда снаружи явно царила не иначе как Гоголевская атмосфера, и даже в окно можно было видеть, как всевозможная нечисть то и дело мелькает среди деревьев с громким визгом, рычанием и хохотом. — Им там похоже очень весело, — в какой-то момент пробормотал хмуро Пор, демонстративно отпихивая подальше от себя расписной поднос с румяными пышными пирожками. С тех пор, как Оля любезно предложила их гостям, пышущие жаром и безумно вкусно пахнущие, пирожки так и остались нетронутыми. Есть никому не хотелось. Точнее не так. Желудки их явно были неприятно пусты, но кусок в горло не лез, даже такой аппетитный. Не сейчас, когда все они места себе не находили от беспокойства. — Ещё бы не весело! — вяло огрызнулся Ренегат. — Чего бы им не веселиться, когда силы столько, что девать некуда? Людьми вон, как марионетками, управляют на раз два, убивают шутки ради, издеваются, чтобы скуку развеять! — Не все же такие! — осторожно возразил Яша. — Оля с Агатой нормальные же вроде. По столу стукнул с досадой стиснутый до побелевших костяшек кулак. — Ага! — прорычал Шура. — Андрей вон тоже поначалу нормальным казался! — Да кому казался-то?! — хмыкнул раздраженно Реник. — Сразу по нему видно было, что он конченый какой-то! Маньяк! — Так хрен ли вы тогда с маньяком этим конченным все бухали, если всё вам сразу про него ясно было?! — внезапно взорвался обычно тихий Яша. — И Мишу ему доверили… Может сейчас они и передрались бы опять, если бы на стол перед ними не прыгнул бы вдруг откуда-то из пустоты огромный, как псина, чёрный кот. — А ну-ка цыц! — промурлыкал он скрипуче. — А не то глаза повыцарапаю всем и мясо пообгладаю до белых костей! — и улегся, как ни в чем не бывало, дремать лениво прямо посреди стола подле пирожков. Парни на всякий случай притихли. Сказки в детстве так-то читали все. Достаточно много, чтобы знать, что Кот Баюн — персонаж так-то не самый добрый. Это вам не Пушкинское Лукоморье! Агата, конечно, сказала, что Кот их не обидит, но также она велела Коту следить, чтобы гости вели себя мирно. Из того, что они про Баюна знали, не сложно было предположить, что хитрый Кот вполне может съесть их, оправдавшись тем, что хозяйка сама никаких распоряжений о том, как ему быть, если гости против наказа её пойдут, не давала. Уже притихшие, музыканты пересели на диван, тесно, как воробушки на жердочке. Здесь, подальше от Кота и от окна, хотя бы не так сильно слышно было звуки творящейся снаружи вакханалии. Можно было, закрыв глаза, на мгновение представить, что всё хорошо, и сейчас они просто сидят в гримерке перед очередным концертом, а где-то в зале бушуют в ожидании их верные фанаты. Осмелев, друзья-товарищи снова стали переговариваться друг с другом, но теперь уже нарочито спокойно и тихо. Кота лишний раз драконить было боязно. Говорили о многом: о том, что, кажется, коллективно сошли с ума, о том, как вернутся домой, и что будут дальше по жизни делать, и только одну тему все мастерски старались избегать. Никто не говорил о Мише. ***** К моменту, когда вернулись Агата с Олей, гости успели там же, на диване, лениво придремать, поддавшись даже фоновым чарам мурлыкающего во сне Баюна. Но с возвращением хозяек сон у всех сняло, как рукой. Потому что если Ольга просто казалась почему-то грустной, то вот Агата похожа была сейчас на разгневанную фурию. — Да куда он отпустит его теперь, после всего, что произошло?! — почти рычала ведьма на повышенных тонах, продолжая явно давно начатый разговор. — Даже если и отпустит, разве сам мальчишка теперь уйдёт?! Нет! Не защищай Его, Оля! Не говори про обещания! Он все продумал! Вот увидишь! — Речь же об Андрее и Мише? — осторожно попытался влезть в разговор Балу, но Агата отбрила его попытку одним резким взмахом руки, безмолвно, но от того не менее однозначно, веля замолчать. Гнев хозяйкин почувствовал даже Баюн. Завилял недовольно хвостом и, подпрыгнув, исчез вдруг в облаке черного дыма. В этот миг музыканты ему невольно позавидовали. Они вот так вот просто испариться, куда им захочется, не могли, а между тем с ведьмой рядом оставаться сейчас не хотелось никому. Пусть Агата и не кричала больше, но бушевала тихо, как сухая гроза, пока обычно мягкая Ольга вдруг не взорвалась тоже, охладив в итоге чужой пыл пылом своим. С тех пор в доме повисло тревожное молчание, похожее на атмосферу в больничном коридоре около операционной. Оля с Агатой как будто чего-то ждали. А парни в свою очередь ждать пока могли только одного, чтобы им объяснили наконец, что же там происходит с Мишей, где он, всё ли с ним в порядке, и когда наконец он вернётся к ним. И вдруг, в полночь, грянул гром. Притом не метафорически, а вполне себе так реально ебанул во всю громкость, тряхнув лес так, что аж стекла задребезжи. Тихая и теплая ночь внезапно впала в яростное безумие. Снаружи застонали под порывами поднявшегося лютого ветра деревья. Хлынул стеной ливень. И среди всей этой какофонии шума раздался внезапно страшный, душу леденящий крик, не то звериный, не то человеческий. Оля в этот момент побледнела резко и выронила из ослабевших рук расписное блюдечко, а вот лицо Агаты наоборот покрыла вуалью тень. — Угробил таки… — пробормотала она хрипло и, ничего больше не сказав, шагнула решительно за порог, прямо навстречу буре. ***** Бушевала буря целую неделю. Да так, что не то что птицы и звери попрятались все по норам, гнездам и дуплам, но и нечисть лесная затаилась, кто на дне озерном, кто в норе под старым дубом, кто в пещере каменной, а кто и вовсе в землю сырую зарылся, будто и не было его. Под руку Хозяйскую тяжёлую попасть опасались все. Даже Агата, что по первости пыталась друга утихомирить, сдалась быстро, и тоже теперь из дома старалась не выходить. Опасно было в лесу. Валились под порывами ветра столетние деревья, молнии то и дело вонзались стрелами в кроны древних дубов, раскалывая их, как топором, дождь лил так, что земля уж и не успевала его пить, вышли за берега озера и реки, да даже сама твердь земная дрожала от того, как в бессильном горе своем, завывая раненым зверем, бил исступленно Хозяин кулаком по земле. Как упал он ничком там, где впиталась в почву кровь его любимого, так и с места того не сошел. Глазами невидящими глядел он в пустоту, руками когтистыми впивался в землю, обвили тело его броней древесные корни, ощетинились, будто копьями, острыми ветвями, уподобился он чудищу, стал так велик, сбросив человеческое обличье, что кроны столетних деревьев касались ветвями его спины. Так бушевал Хозяин в скорби своей безутешной семь дней. А на восьмой день, с рассветом, он затих, вновь превратился в человека, обессиленного, исхудавшего от тоски, с безумными пустыми глазами, как у слепца. Затих вместе с ним и лес, вздохнув наконец облегченно. И пока радовались все тому, что вновь свет солнечный да звёздный могут увидать, незаметно скрылся Хозяин в секретное свое убежище, туда, где никто после не мог найти его, и там, в глубине пещер, впал он в глубокий сон, похожий на летаргию, восстанавливая утраченные силы. А что же до музыкантов? Едва распогодилось, уехали они, стараниями Агаты ничего почти не помня о том, что приключилось. Да и ту малость, что помнили, помнили не так совсем, как было оно. Знать не знали они никакого Андрея, как и приютивших их красавиц колдуний. На время бури дал им кров в доме своем старый лесник. А что же Миша? А Миша аккурат перед бурей сбежал куда-то, и с тех пор больше они его не видели. Добравшись до дома наконец, они, конечно же, на уши подняли всех. Тряхнул связями Юрий Михайлович, фанаты неравнодушные впряглись и друзья музыканты, но всё было бестолку. Спасатели поискали недельку и руками только развели, мол сами вы видели, какой в лесу творился ад, под завалами такими человека искать — всё равно, что иголку в стоге сена. Тем более, что и единственный, кто кроме них там был, лесник тот самый, тоже сгинул, едва они домой вернулись. Местные сказали, что задрали старика волки. На том руки у них и опустились. Боль потери тяготила, вина кошкой скреблась на душе, но жизнь продолжалась, и как-то её надо было жить. Первое время концерты без Миши играть было мучительно и попросту обескураживающе странно. Они сбивались, фальшивили, молчали затянуто там, где по привычке ждали услышать Мишкин голос. Но и вода, как известно, камень точит, так и «Конторовцы» потихоньку привыкли, приспособились, и даже вроде как научились вновь друг с другом общаться почти как раньше, когда Мишка был рядом, и чувство вины не упиралось им пистолетным дулом в затылок. Кто-то спасался сеансами у психолога, кто-то медитировал, кто-то в зале спортивном себя загонял до изнеможения, ну и периодически все время от времени бухали по черному. Но жизнь шла дальше, шагая семимильными шагами по городам Необъятной. и только Шуре одному все чудилось порой во сне что-то странное, и он за сны эти цеплялся лихорадочно, чуя отчего-то, будто в них ждёт его разгадка какой-то очень важной тайны. Да только, жаль, на утро больная от похмелья голова ничего не помнила. ***** Проснуться, ничего о себе не зная, было странно. Странно, но отчего-то совсем не страшно. Вместо страха, всё его существо переполняло любопытство. По-детски искреннее, похожее на любопытство кошки, которая норовит залезть в хозяйскую сумку, привлеченная запахом. Он был белым листом, настолько чистым, что не помнил даже собственного имени. Воспоминания не исчезли, нет. Но они словно спрятались куда-то далеко-далеко в глубины памяти. Паутинка из тончайших золотых нитей. Он потянулся осторожно за одной, дернул, и в голове искрой вспыхнуло оно… Миша, его звали Миша. Мама называла Мишуткой, когда был маленьким. Приятным тягучим, как карамель, теплом отозвалось чье-то ласковое «Гаврила». Ах да, это же Шурик. Он правда не знал, кто такой Шурик, не помнил, но знал, что это кто-то близкий, кто-то важный. Андрей называл его нежно Мишенькой. Андрей был его альфой, Миша это знал. Это и ничего больше, кроме чувства любви и привязанности. Ещё одна ниточка задрожала — и он вспомнил чужие голубые глаза. Голубые, как небо осенью. Вспомнились золотые листья, деревья, после осени будет зима, и небо станет белым, как снег… Паутина задрожала. Разбуженные воспоминания и ассоциации цеплялись теперь одно за другое, всплывали из пустоты и, словно пазлы, вставали на свое место. Миша вспоминал и вспоминал: что-то хорошее, что потерялось где-то там, в море апатии, стертое, как ластиком, героиновыми приходами и ломками; плохое, что забыть старался специально; что-то, чего и вовсе помнить не мог, таким был маленьким тогда… Вспоминал и вспоминал, пока пёстрый беспорядок мыслей и чувств не затих наконец, оставляя его в тишине и покое. Впрочем, за кратким мигом спокойствия вскоре пришла боль… Миша знал откуда-то, что у него сейчас нет тела, но оно все равно фантомно болело каждой своей клеточкой. Особенно голова. Голова раскалывалась, словно от лютой мигрени. И только какой-то странный тихий гул, доносящийся одновременно будто бы со всех сторон, смягчал эту боль. Миша замер, прислушиваясь, позволил гулу окутать его коконом, расслабился, сливаясь с ним в одно целое, и вот уже вскоре боль ушла, а безликий монотонный гул и вовсе, словно музыкальные партии, разбился вдруг на тысячи разных мелодий, слитых в одну гармонию. Откуда-то пришло вдруг осознание того, что то, что он слышит и чувствует сейчас — это лес. Лес принял его в себя, позволил ему стать своей частью, и теперь говорил с ним на тысячах своих языков. Язык леса не был похож на обычный, человеческий язык, но отчего-то Миша знал, чувствовал, что понимает их, все те голоса в своей голове, что сейчас звали его, о чём-то спрашивали, утешали, смеялись, наперебой стремились поведать ему каждый свою историю. Голоса шептали, кричали, пели и выли, каждый по своему вещая невольному слушателю о далеких, давно уже канувших в забвение временах. И Миша благодарно внимал им, цепляясь засыпающим сознанием за проплывающие перед глазами образы мест и лиц, пока не провалился вновь в мягкое, как лебяжий пух, беспамятство. ***** Проснувшись в следующий раз, он почувствовал себя странно. Сначала показалось, что ощущение это похоже на пробуждение в первый день после возвращения из долгого тура. Когда ты спишь, как убитый, едва ли не сутки. Но нет, что-то было иначе. Миша поерзал, пытаясь устроится поудобнее, но кровать, на которой он спал, определенно была какой-то странной. А ещё в комнате было довольно-таки свежо. Достаточно, чтобы фыркнуть недовольно и открыть глаза. Будто по заказу, в этот миг прямо на нос ему приземлилась ледяная капля, а за ней ещё одна, видимо это его и разбудило. Миша вздрогнул и заозирался, пытаясь понять, где он. Кровать под ним оказалась внезапно не кроватью, а скорее странным подобием гнезда, да и вокруг не видно было стен комнаты, скорее это напоминало маленькую пещеру или нору. Сверху, вместо потолка, всё было заплетено туго ветками, и только сквозь маленькое окошечко снаружи падал свет. А ещё именно оттуда капало. Миша неуклюже попытался подняться, чтобы осмотреться, как тут же брякнулся обратно, запутавшись в чём-то длинном, похожим на сеть. И вдруг это что-то как-будто вспыхнуло огнем, отчего он заметался было в панике, но быстро замер, поражённый странной догадкой. Осторожно он коснулся своей головы, заскользил медленно пальцами вниз по шее и плечам и кивнул, как бы подтверждая верность собственного предположения. Да, это действительно были его волосы. Только очень длинные, по ощущениям едва ли не до пят, густые и мягкие. А ещё они как будто горели огнём, но совсем не обжигали, скорее просто были приятно горячими, как нагретые солнцем доски деревянного помоста на озере, где ему так нравилось порой сидеть в одиночестве в детстве на даче. Учитывая то, как свежо было в его нынешнем жилище, подобная грелка сейчас пришлась очень даже кстати. Неуклюже поднявшись на ноги, с копной волос в охапке, Миша тряхнул головой и закутался в свою шевелюру, как в одеяло. Стало до мурашек тепло, и снова захотелось спать. Впрочем любопытство всё ещё было сильнее. Потолки в нынешнем его жилище явно были не Питерские. Невозможно было даже встать ровно. Так, ссутулившись, словно Носферату из небезызвестного фильма, Миша осторожно подобрался к импровизированному окошку, и в первые мгновения тут же расчихался, утонув в клубах густого пара. Задержав дыхание и прижавшись щекой к плетёной крыше, Миша наконец выглянул наружу, но быстро отступил, жмурясь. Там, наверху, было ослепительно светло от того, как солнце играло на острой корке начавшего таять снега. Весна пришла, медленно, но верно вступая в свои права. Но как? Было ведь лето. И… воспоминания вдруг вернулись, обухом приложив его по голове. Миша вздохнул рвано и, осев бессильно на пол, схватился за грудь. Стрела, он помнил, как она ощущалась, эта резкая тянущая боль. Дрожащей рукой омега откинул волосы и замер растерянно. Белая, почти как снег, там, снаружи, кожа была чистой. Ничего: ни шрамов, ни даже татуировок. И тут Миша понял… Оно было новым — это тело. Другим. Уже не человеческим. Он не знал, кем был теперь, но точно знал, что уже не человеком. Удивительно, но осознание это не принесло с собой очередной всплеск паники. Напротив, теперь, когда в голове всё встало наконец на свои места, Миша поймал себя на том, что не ощущает ни страха, ни какой-то потерянности. Словно впервые в жизни он понимал себя и то, как ему дальше действовать, чтобы все было в дальнейшем и здесь и сейчас правильно и хорошо. Какое-то всеобъемлющее знание, глубинный инстинкт проснулись в нем, и, словно далёкий свет уличного фонаря, указывали путь там, где раньше ему виделся один лишь непроглядной мрак. Сейчас, например, этот же инстинкт подсказал ему, что просыпаться от спячки еще рано. И он же направил руку и мысли так, чтобы корни, повинуясь неозвученному желанию молодого Хозяина, затянули крышу покрепче, защищая берлогу от капели. Уже ловчее, чем в первые минуты новой жизни, Миша угнездился клубочком на своем причудливом ложе и, накрывшись волосами, устроился уютно досыпать, чтобы в отмеренное время проснуться с первыми почками на деревьях.