The Red Wine

      Солнце садится рано.       Зима в самом разгаре, но Рождество и Новый год уже позади, а значит, на смену праздничной атмосфере в городе придут монотонно-серые, холодные дни. И Лондон погрузится во тьму: она окутает улицы, словно толстое шерстяное одеяло, и, нехотя, всего лишь на несколько часов, будет растворяться в солнечных лучах с наступлением утра. В ней было бы легко скрыться от посторонних глаз, она помогла бы заманить очередного человека, которому повезло чуть меньше, чем остальным, в узкий переулок и позволила бы замести за собой следы, когда всё уже кончено... Любому вампиру это только на руку. А Джорджу Дэвидсону – тем более, потому что его глаза уже давно привыкли к темноте внутри, а это значит, что снаружи она его больше не пугает. Наоборот, они прекрасно сработались и стали лучшими друзьями... И всё же он здесь.       В тесной, сырой камере. Наедине со своим самым страшным врагом – самим собой.       Да, теперь всё точно кончено.       Время в этом месте течёт ужасно медленно, а тишина вот уже несколько дней не нарушается ничем, кроме мыслей, с которыми Джордж вынужден бороться в одиночку, пока идёт судебный процесс, – и эти мысли не дают ему покоя, они оглушительно кричат и заставляют его продолжать сходить с ума, когда ему казалось, что дальше уже некуда. Это – хуже, чем если бы его пытали всё время, что он находится в заключении. Джордж надеялся, что этот момент никогда не настанет – или настанет нескоро, но всё произошло гораздо быстрее, чем он предполагал. И теперь он задаётся вопросом: тот юный детектив поистине гениален или дело в том, что ошибку совершил он сам?       Но где он мог ошибиться?       Не может быть, чтобы его подвела одна единственная пуговица, сорванная с рубашки. Клочок шёлка? Прядь искусственных волос, которой теперь недостаёт на парике, который он надевал в тот день? Но ведь Эрет замёл все оставленные им следы – уж в нём Дэвидсон точно не стал бы сомневаться.       Значит, его игра оказалась недостаточно убедительной? Неужели он – великий актёр, известный своим мастерством на всю Европу, – не смог изобразить обиду, отчаяние и тоску по возлюбленному? Или он переиграл до такой степени, что показался следователям чрезмерно эмоциональным и оттого неискренним?       Быть может, всё дело в том, что к фальшивым чувствам он невольно примешивал настоящие? Ведь он действительно ощущал и обиду, и отчаяние, и тоску. А больше их всех, вместе взятых, его мучило сожаление.       Допрос, проведённый детективом недавно, заставил его взглянуть иначе на некоторые вещи и наконец-то посмотреть правде в глаза.       Он не был достоин Дрима.       Этого юношу впереди ждала целая жизнь. И пусть она продлилась бы несоизмеримо меньше, чем существование вампира, но она оказалась бы наполнена эмоциями – и это именно то, чего Джорджу так не хватало последнюю пару веков. Пожалуй, в гонке именно за ними он согласился стать актёром – вампир надеялся, что, примеряя на себя маски разных героев и купаясь в любви зрителей, сможет почувствовать хоть что-то сам. И в первое время ему это действительно удавалось: новые сценарии для разучивания, постоянные репетиции и мелкие гастроли развевали его скуку. А когда он достиг такого высшего мастерства в изображении эмоций, что вживаться в свою роль и чувствовать её перестало быть необходимостью, он переключился на одну вполне конкретную.       Бесконечные романы с самыми разными людьми, которые длились не больше пары месяцев, позволяли Дэвидсону ощутить влюблённость – то самое острое чувство, которое угасает так же внезапно, как и вспыхивает. Эти интрижки развлекали его и, что самое главное, не накладывали на него никаких обязательств, не привязывали его к чему-то или кому-то. Он не должен был строить своё будущее вокруг одного единственного, заботиться только о нём и всецело отдаваться ему одному. Джордж был уверен в том, что он неуязвим до тех пор, пока свободен, и поэтому он не собирался отдавать себя в руки кого бы то ни было. К тому же, он знал, что рано или поздно любой человек надоест ему, а скуки в столь долгосрочных отношениях, которые ему могло бы обеспечить его бессмертие, он просто не вынес бы. Впрочем, так долго ждать и не приходилось – как только очередной любовник становился неинтересен ему, он без зазрения совести избавлялся от него. Порой не самым гуманным образом (ему так и не стало жаль), а Сапнап оказался последним из таких случаев.       Только вот Дрим отличался от всех остальных. Джордж был уверен, что никогда не сможет полюбить кого-то (почувствовать это было просто выше его сил, уверял он себя долгие годы), а потом появился он.       Этому юноше было достаточно улыбнуться всего раз, чтобы из бесконечного множества тяжёлых мыслей у вампира осталась лишь одна – о том, что всецело отдать себя кому-то, пожалуй, не так уж и плохо, как ему казалось раньше. Да и чего стоил весь мир по сравнению с тем горящим взглядом, что был устремлён на него в то мгновение? А когда тот впервые прикоснулся к нему, тепла его ладони хватило не только чтобы согреть всегда ледяные руки Джорджа, но и чтобы добраться до самого его сердца – и стоило ему почувствовать то самое тепло, о котором всё это время он мог только мечтать, как всё вокруг вдруг обрело настоящие краски.       И Джордж ослеп.       С непривычки это оказалось сравнимо с ударом под дых, выбивающим весь воздух из лёгких. От такого обычно темнеет в глазах и подкашиваются колени, а сердце начинает биться быстрее – это должно было ощущаться приятно, но в ту секунду, когда Дэвидсон очнулся и осознал, что лишился твёрдой опоры под ногами, ему стало страшно.       То был страх обрести зависимость – нездоровую зависимость, которая сначала намертво свяжет ему руки, а затем разрушит всё то, что от него осталось за несколько веков жизни.       Это едва не произошло, но до того, как любовь сковала его движения окончательно, он нашёл в себе силы придушить её уже почти онемевшими пальцами. И тогда он снова почувствовал на языке вкус крови – такой сладкой, какой она ни казалась никогда.       Это была его кровь.       Все, кому не посчастливилось стать любовником или любовницей Джорджа Дэвидсона, были найдены без сердец в груди, и никто в полиции не знал, какому сумасшедшему пришло в голову так издеваться над их телами и зачем он это делал. А вот актёр легко находил этому оправдание.       Их сердца чувствовали, в отличие от его.       И он хотел забрать хотя бы каплю от этих чувств себе.       Но сердце Дрима осталось в его груди – он стал исключением из всех правил. Он не только не испугался, узнав о существовании вампиров – это была самая большая тайна, которую Джордж был готов доверить кому-либо, кто не был частью труппы, – но и полюбил его, несмотря на то, кем тот являлся. А Дэвидсон, в тот небольшой промежуток времени, когда он позволил себе любить в ответ, сделал всё, чтобы отдать полученное тепло в кратном количестве       Mon cœur – так он звал Дрима. На все вопросы юноши о том, почему он выбрал именно эти слова, вампир лишь с улыбкой отмахивался, не признавая вслух, что впервые поменялся с возлюбленным местами – вырвал из груди собственное сердце, чтобы протянуть ему.       «Потому что моим сердцем был ты».       Джордж делает глубокий вдох. Задевая стену и едва не царапая спину, скрытую за грубой тканью явно поношенной кем-то рубашки, опускается на пол и закрывает лицо руками. Выдох получается рваным, нервным. А внутри бурлит что-то настолько отвратное, выжигающее все сжавшиеся внутренности, что хочется как можно скорее разорвать эту старую, неприятно натирающую ткань и выскрести всё, пока за рёбрами ничего не останется. Ужасно. Мерзко. Больно.       Его грудь переполняет кипящая злость – злость на себя, потому что во всём произошедшем виноват он, только он. Судьба здесь ни при чём. То, что выстраивалось годами, веками он разрушил за пару мгновений: хрупкое равновесие и спокойствие, к которому вся труппа шла медленно и терпеливо, готовя почву и документы для создания правдоподобного образа одарённых актёров, чтобы наконец-то осмелиться посвятить «жизнь» – пусть даже совсем короткую – тому, что объединяло их всех – театру, в который был до беспамятства влюблён каждый из них... оно разбилось, стоило талантливому детективу перешагнуть порог «Красного Льва» – и пролить свет на настоящие лица тех, кто думал, что уже давно не боится его. Джордж был тем, кто привёл его к ним. И пока тот дотошно проверял каждую щель в полу гримёрки убитого, сверял пуговицы на костюмах и изучал ночные коридоры театра, убийце с каждым днём было всё тяжелее смотреть в глаза тем, кого он так долго считал своей семьёй.       Где бы они ни находились: в шумных ресторанах пропахшей вином и дорогим парфюмом Франции, на обучении искусству театра в солнечной Италии или в тесных, пыльных гримёрках едва начинавшего расцветать «Красного Льва» в Англии, – он ощущал себя дома. Его дом был там, где они. Он по-настоящему дорожил каждым из них.       Филом – за его внимательность и участие в жизни близких, за готовность прийти любому из них на помощь и сделать всё, что в его силах (а их всегда было удивительно много, слабость – это точно не про него). Будучи по своей природе страшным монстром, он ни разу не запачкал руки кровью – и научил их такой же осознанности и самоконтролю, он вообще обладал поразительной убедительностью – и всегда излучал столько света, что в самые трудные времена было достаточно одной его тёплой улыбки и подбадривающего взгляда, чтобы хватило на всю труппу до тех пор, пока всё не наладится. Получится ли у него наладить свою жизнь и жизнь Кристин после того, что произошло? Что будет с театром теперь? Когда руководство «Красным Львом» перешло в его руки, он выглядел счастливее, чем когда-либо до этого, и горел им много лет – а не обжёгся ли в итоге?       Техно – за мудрость, стойкость убеждений и хладнокровие, которые помогали сохранять стабильность в их компании. Он не просто следил за порядком, когда Фил был с головой погружён в какую бы то ни было работу, – он был связующим звеном, благодаря которому они не рассыпались по разным уголкам театра, а держались вместе, объединённые общей идеей. Разумный подход ко всем разногласиям, умение посоветовать что-то или по-человечески – это, пожалуй, самое важное – поддержать в нужный момент и при этом чистейшая честность и искренность во всём делали его незаменимым. Трудно ли ему теперь осознавать, что его доверие, выстраивавшееся так долго и осторожно, было предано? И что сказали бы его глаза, если бы он увиделся с Джорджем после того, как узнал правду?       Уиллом – за его до смешного беспечную лёгкость, позволявшую разряжать даже самую напряжённую обстановку – пусть и нелепой, но отвлекавшей от любых переживаний шуткой – и сочетавшуюся с серьёзным отношением к работе и близким, смышлёностью и осведомлённостью насчёт самых разных тем. С ним можно было посплетничать о ком угодно и узнать много интересных новостей, подшутить над кем-нибудь из театра и сымпровизировать очередную глупость на репетиции – к нему можно было обратиться за помощью, будучи точно уверенным, что тот выслушает и поймёт что угодно. Что ж, почти что угодно. Заслуживал ли он испытать столько боли и едва не потерять того, кому доверял и кого ценил больше всех, из-за чужой ошибки? Сможет ли он всё исправить теперь?       Кью – за честность и прямолинейность, за отсутствие какого-либо лицемерия – это, пожалуй, то, что Джордж уважал в нём больше всего. На сцене они были противоположностями: пока один мастерски притворялся и искусно менял маски из заученных эмоций одну за другой, другой проживал каждую из них с такой же искренностью, с какой вёл себя вне театра. Он, казалось, не совсем вписывался в этот мир из картонных декораций и аккуратных рисунков – именно из-за того, что сам не являлся поддельным образом. Самый молодой вампир в труппе, он всё ещё хранил в себе больше человечности, чем остальные, и потому был таким ярким, хаотичным и живым. Наверное, он острее всех ощущал каждый недоверчивый взгляд и неосторожное слово – насколько колко и обидно это было? И что он чувствует сейчас?       Такие разные на первый взгляд, они смогли найти друг в друге опору, стали родными и почти обрели счастье – то, ради чего жил каждый из них.       Джордж оказался единственным, кто принял это счастье за опасность и придушил его в ту же секунду. И, раз всё вышло так, был ли он вообще способен на настоящее счастье?       Ещё один тяжёлый вздох растворяется в душащей тишине камеры. Дрожь пробегается по пальцам, зарывающимся в растрёпанные кудри. Острые плечи вздрагивают и сутулятся, чувствуя, как слишком тяжёлый вес совершённого прижимает всё тело к холодному камню пола, словно намереваясь раздавить.       О, теперь он по-настоящему чувствует.       Но это совсем не то, чего он хотел.       Воздуха становится мало, пыльные стены сжимаются, а кровь в ушах шумит и смеётся, пока вампир захлёбывается в этом, борясь с желанием завопить. Много. Слишком много. Он не может выдержать столько. Злость, вина, боль – всё смешивается в один круговорот и оглушает его своей яркостью, силой. Взгляд стекленеет, сухие губы сбивчиво – и неосознанно – шепчут то ли о безумии, то ли о страхе, то ли о прощении, которого он не заслуживает, но всеми остатками души желает – и знает, что никогда не получит. Он почти может слышать, как что-то насмешливо нашёптывает ему о том, что теперь он обречён вечность мучиться от сожаления не в силах что-либо изменить – и тогда его рука сама тянется к жёсткому матрацу стоящей рядом койки, а пальцы забираются под него, нащупывая холодный металл...       Резкий звук заставляет Джорджа крупно вздрогнуть и громко всхлипнуть, мгновенно одёргивая руку. Наверное, со стороны это кажется жалким зрелищем. По крайней мере, недостойным актёра его уровня – уж точно. Но может ли он сделать с этим что-то, если сам он – настоящий, не играющий кого-то нарочно – рядом со своими героями смотрится совсем паршиво? Вряд ли служащий, только что хлопнувший железной дверью камеры, в этом разбирается – он лишь скупо командует подняться и проследовать за ним в зал, где судья вынесет преступнику приговор. За поясом у него блестит серебро, и оно же обжигает тощие запястья вампира, когда на них защёлкиваются наручники.       Не успел.       Солнце садится рано с наступлением зимы. Но, рано или поздно, солнце Джорджа Дэвидсона должно было сесть тоже – и вот время пришло.       Теперь тусклый, потрёпанный, лишённый всякой жизни во взгляде и движениях актёр, который ещё недавно блистал на сцене в ярких лучах софитов и с очаровательной улыбкой встречал очередную бурю аплодисментов от восхищённых зрителей, сам не замечает, как уже оказывается на скамье в зале суда.       И встречается с нечитаемым взглядом детектива на другом его конце.       Они ещё ни разу не виделись с того дня.

***

      Комната.       Комната как комната, и ничего примечательного, чего Джордж не повидал в других, в ней нет. Не считая сухой – или это пересохло в горле? – тишины, скудной обстановки и наручников, обжигающих и без того покрасневшие запястья, ничем эти четыре стены от любых других не отличаются. И эти «увлекательные» размышления, сопровождающие разглядывание стен заключённым, наконец-то прерываются, когда входная дверь, скрипя заржавелым железом, нехотя открывается и впускает в допросную человека. — Давно не виделись, детектив, — Дэвидсон тут же по-лисьи улыбается, встречая того, как любимого гостя. Пожалуй, слово «любимый» – в каком-то из его значений – он всё же смог бы употребить по отношению к юноше, потому что в конце концов тот оказался единственным, кому он позволил выслушать свою исповедь перед... а впрочем, кто знает, что его ждёт, верно? — А Вы в хорошем настроении для того, кто совсем недавно убил своего... «mon cœur», Вы ведь так его зовёте?       Былая насмешливость пропадает из карих глаз.       «Touché», как сказали бы французы, – «неплохо сыграно, один-один», как сказали бы друг другу собеседники.       Один стоит другого, как хорошее вино стоит пары десятков фунтов, как шедевр искусства в какой-нибудь галерее стоит обратить на него внимание, как зимняя ночь стоит того, чтобы остановиться и внять этой всепоглощающей тьме, и как скрип пола за спиной в пустом доме стоит того, чтобы обернуться и встретиться с ужасом лицом к лицу... Догадывается ли этот человек, с чем ему ещё предстоит столкнуться, или он решил, что страшнее уже увиденного им ничего нет? — Не перегибайте палку, детектив, — сдержанно отвечает вампир и, не позволяя улыбке соскользнуть с губ ни на секунду, опускает глаза обратно на собственные запястья. Жжётся. Неприятно, весьма неприятно жжётся и зудит – и пусть, ведь это нисколько не сдерживает его. Эти серебряные наручники окажутся бесполезны, если он действительно захочет наброситься на Туббо, и оба это понимают. У того наверняка под идеально выглаженным пиджаком спрятан пистолет, заряженный серебром.       Они могут убить друг друга в любой момент – и ни один из них не порывается сделать это первым, не держит руки наготове, не высматривает, за что удобнее будет схватиться, если ситуация этого потребует. Обоих держит любопытство. В сущности, дурацкая вещь, однажды уже подвёдшая вампира.       Но он не может не чувствовать интереса к тому, кто наконец сыграл достойную партию и сделал это почти наравне с ним, даже будучи всего лишь человеком. В комнате для допроса сейчас раздаются его шаги, такие же уверенные, как и всегда. Этот детектив ступал туда, куда другие не сунули бы и носа. Он знал, где и когда нужно отбросить страх и идти навстречу неизвестному, даже если порой оно пугало до дрожи. И каждый раз он оставался уверенно стоять, хотя, казалось, его нога ступала в пропасть.       Однажды Туббо промахнётся, и Джорджу даже жаль, что он не увидит этого своими глазами. — Что ж, — юноша присаживается напротив и деловито сцепляет изящные пальцы в замок. Его аккуратный внешний вид, сдержанность в эмоциях и смелость в движениях только подчёркивают: он точно знает, что получит от этой встречи. — Хватит с нас любезностей. Я полагаю, Вам они тоже надоели.       Заключённый ограничивается коротким: «О, ещё как», — и надменно уводит взгляд в сторону.       Они молчат, позволяя лёгким пропитаться воздухом, заряжённым напряжением с первых же секунд, как они оказались в одном помещении, но молчат недолго: через пару секунд Туббо режет натягивающуюся нить словами, острота которых подобна вампирским клыкам: — Расскажите мне обо всём, мистер Дэвидсон.       И в это мгновение они чувствуют, как трещат искры между ними, слетает очередная бумажная маска, безнадёжно тлеет что-то внутри. Оба думают, что понимают друг друга, как английский алфавит. Оба осознают, что это не так: небесная гладь не отражается в чернеющей пустоте бездны. — И, пока не поздно, покайтесь в том, что сделали.       Омрачённое выражение лица вампира тут же сменяется на почти искреннюю усмешку, и, улыбаясь, он даже не прячет клыки – быть может, показывает их нарочно, подчёркивая свои слова, в которых слишком отчётливо звучит ирония: — Вы знаете, Бог меня не простит. Не простите и Вы. — Как и Вы себя после оглашения решения суда.       Детектив то ли намекает на возможное смягчение приговора, то ли просто не осознает, что Дэвидсон давно не прощает себя, а ещё давнее – не извиняется перед собой.       Внезапно обретает форму Тишина: она будто выходит из головы Дэвидсона и заполняет собой пространство. Он почти может видеть, как она, присев на углу стола поблизости, располагается поудобнее и всматривается в убийцу пустым взглядом.       Молчит.       Это же Тишина. Она не умеет смеяться. А ещё она слепа и глуха к тому, как люди тщетно пытаются выдавить её из помещений, словно это уродливый прыщ на лице социума. Они не желают обращать внимание на то, кто она на самом деле. Приятельница Скуки, сестра Покоя...       Последний уже давно не навещал Дэвидсона – возможно, утерял его адрес среди бесконечно меняющихся домов, улиц и стран. Да и вряд ли он когда-то найдётся, даже если вампир этого захочет. Зато другая долгие годы жила с ним, как надоедливая вошь – не выводясь из головы, несмотря на все прилагаемые усилия.       Но сейчас, в присутствии детектива, Скука гостит у кого-то другого. В этот короткий («И, к сожалению, уже совсем не золотой», — мелькает в мыслях) час она отступила.       Тишина продолжает пристально смотреть на Джорджа. Она пялится своими страшными глазами, которых и нет на самом деле. Ни глаз, ни ушей, ни рта... Пустое, абсолютно...       Вампир несколько раз моргает.       Она раздражает что-то в нём настолько, что он почти забывает о зуде серебра на запястьях. И не просто так: после того, как он стал центром сцены, театра, вселенной, сыграл главную роль в жизни стольких людей, чтобы в кульминации обернуться главным злодеем и отобрать её, и в конце концов оказался главным подозреваемым, безразличие этой унылой наблюдательницы выводит его из себя.       Наконец, заинтересованный – каков контраст! – взгляд человека напротив с поразительной лёгкостью вырывает из лёгких вампира сначала вздох, а затем и слова. Много слов. Они следуют одно за другим – так последовательно и связно, что Джордж удивляется этому сам. Он даже задаёт детективу вопросы. И когда он говорит, его голос звучит так ровно и непринуждённо, словно актёр репетировал свою «исповедь» много раз. Вслух и про себя, перед собственным отражением в зеркале и перед сном, лёжа в постели и за столом. Чувствовал, что ходит по грани и следует быть осторожнее, но всё же споткнулся, когда совершил убийство прямо в театре. Не смог пересилить себя и увести Дрима на «прогулку», ведь иначе это нежное, хрупкое человеческое тело гнило бы на улице, оставленное на растерзание падальщикам – и это вовсе не о птицах.       Джордж не позволил бы им. Он ставил Дрима гораздо выше этого. — Он не был единственным.       И тогда Тишина, начавшая действовать на расстроенные нервы вампира, растворяется.       За этими словами следуют имена, внешние особенности, воспоминания о смехе тех людей в последние часы их жизни и места, где вампир когда-то оставил их охладевающие тела. Не все из них – более того, почти никто –оказываются известны Туббо. Но тот не перебивает. Он даже не задумывается об истинности услышанного, потому что знает, что Дэвидсон не врёт. Не в этот раз.       Детектив уже предполагал, что Дрим не был единственной жертвой на счету вампира. Эта мысль посетила его дважды. Сначала – когда они с Томми едва начали искать улики и обозначать подозреваемых. В какой-то момент ему даже показалось, что сложность расследования обусловлена не их неопытностью, а блестящими навыками убийцы. Грамотного, умелого убийцы со своим счётом тел. Однако чуть позже Туббо отмёл эту идею – но только ради того, чтобы в итоге обратиться к ней вновь, когда коллеги добрались до подноготной инцидента в театре. Он размышлял: Джордж, его весьма убедительная игра в отчаянного «лебедя» и не слишком убедительные оправдания на допросе, а ещё пренебрежение, читаемое в каждой усмешке прямо в глаза детективам, и...       Та встреча в коридоре театра поздним вечером. — Их было пять. Или семь, я сбился со счёта в Мадриде.       Часов с собой у Туббо нет. Он нарочно не стал брать их, чтобы не знать, сколько времени пройдёт, когда этот разговор закончится. — Первой, как ни странно, была девушка.       Обычно в романах они все такие – нежные и чувственные, порой чересчур драматичные, – и та не стала исключением. Погибая в его руках, она смотрела на него так, будто её пару мгновений назад не просто отвергли и предали, а лишили жизни. Ах, постойте-ка...       Джордж улыбается.       Ножа с собой у него не было – да и незачем, ведь он быстро овладел техникой идеального убийства, не оставляющего после себя улик, свидетелей и подозреваемых.       Он помнит: её кожа была бледной, почти не отличалась от его собственной в свете растущей луны. Возможно, раньше та милая леди нарочно белила её косметикой, но Джордж мог с уверенностью сказать, что он не почувствовал горького вкуса пудры на губах, когда коснулся её тонкой шеи. А когда подрагивающие от волнения пальцы вампира скользнули к её груди, молодое сердце всё ещё билось. Перекачивало что-то, и его остатки продолжали циркулировать в обмякавшем теле. Ещё пару раз оно содрогнулось в его руках, завораживая и очаровывая своими отчаянными – и совершенно бесполезными – попытками вырваться и спастись.       Если быть честным, до того момента Джордж даже не предполагал, что человеческое сердце можно делить на «вкусные» и «невкусные» части. Но он не станет отрицать, что ему понравилось, хотя на самом деле оно не такое аппетитное, как его обычно описывают другие вампиры. Текстура из тонких мышц, наполненные солёной жидкостью полости, смешавшиеся на языке бескислородная и, наоборот, перенасыщенная им кровь... Надо признать, в этом извращении определённо что-то было.       Несмотря на тщетные попытки детектива скрыть это, вампир с наслаждением замечает, как того передёргивает.       Нечто особенное было и в одной из следующих жертв убийцы – Сапнапе. — Они не спрашивали меня, куда я иду.       Это был человек-контраст. Пылкий, бесстрашный и почему-то всегда загорелый мальчишка превращался едва ли не в стыдливого щеночка, стоило Джорджу обнять его, как бы невзначай провести рукой по талии или бёдрам, коснуться его губами. Огненный вызов пропадал из отведённых куда-то в сторону – чаще влево – глаз, колкости так и не срывались с языка. А затем на его лице поочерёдно сменяли друг друга удивление, смущение и неловкость – строго в этом порядке. — Я просто шёл. Свидание, прогулка в одиночестве или очередное расставание – они не уточняли.       Джордж не знает, догадался ли Сапнап о настоящей сущности своего возлюбленного. Возможно, тот умер без горького осознания, что его предали. А что касается его сердца – вкус оказался таким же, как у той девушки и всех остальных любовников до него, не самым изысканным.       На протяжении нескольких дней после этого Дэвидсона преследовали удушье и лёгкая боль в груди, хотя внутри не было ощущения, что он поступает неправильно. Ему просто неоткуда было взяться. Как и привязанности ко всем брошенным им куколкам. — Но они, по правде говоря, безумно волновались за меня. Я объяснял всё тем, что меня бросили. Или испугались покидать свой дом ради меня, поэтому предложили расстаться. После того, как Сапнап «сбежал», меня беспокоила тяжесть в груди. — Чувство вины? — Что? — мягкая улыбка на губах, испивших так много крови невинных людей, вмиг напоминает Туббо о том, кого он допрашивает. А Джорджа, очевидно, нисколько не смущает его сущность – монстр, который почти гордится этим. — Нет. Просто усталость из-за выступлений и переездов.       Конечно, ни о какой вине не может быть и речи. Его сопровождало лишь разочарование: никто из всех этих людей, вопреки ожиданиям, даже в последние минуты своей жизни не смог развлечь его как следует. Один был похож на другого: удивление на лице, затем испуганный вскрик и чистейший ужас в глазах, потом слабые удары и попытки сопротивляться, чтобы остаться в живых, а после этого – обмякающее в руках тело, мутнеющий взгляд, подкашивающиеся колени и стремительно бледнеющая кожа. Вампир даже не замечал, как насыщался горячей кровью, потому что слишком внимательно наблюдал за их реакцией, выискивал что-то... пусть даже не веселящее, но хотя бы любопытное. — Они думали, что это из-за расставаний, потому и не задавали вопросов. С француженкой они почти не были знакомы, а вот с Сапнапом... — Джордж вдруг усмехается. — Я не сомневаюсь: они бы убили меня, но они всё ещё не знают, что его давно нет в живых. И когда я нашёл себе новую пассию в Испании, никто даже не стал спрашивать. Думали, что я пытаюсь заглушить боль.       Предельно ясно и то, что, помимо любовников, Джордж увлёкся другим «развлечением» – отказался от своего вегетарианства. Втайне от остальной труппы, конечно. Но разве после вкушения человеческой крови спустя десятки лет воздержания и питания грязью животных, можно оторваться? О, совсем нет. Возможно, Квакити даже понял что-то. Пьянящий запах железа, помутневший взгляд карих глаз, удовлетворённая улыбка, – что угодно могло выдать его. Но даже если Кью и заметил это, он ничего не сказал. Ни ему, ни другим. Ах, эта эмпатия... Жаль предавать её. — Уилл и Кью однажды даже обратились ко мне: спросили, как я, и... предупредили, что я всегда могу рассчитывать на их поддержку, если вдруг почувствую, что мне плохо, грустно или тяжело. Они не говорили об отмене спектаклей, конечно. Просто имели в виду, что они мои друзья: Техно, Фил, эти двое... Всё время.       Улыбка на его губах на мгновение заметно тускнеет. Будто на секунду убийца чувствует что-то, если он всё ещё способен на это.       Всё время...       Они были рядом, когда Джорджа охватила апатия и когда его поглотила пустота. Ни о чём не подозревая, они протягивали руку, пока тот всё больше приближался к бездне. И даже на самом её краю они не оставляли его одного.       Слова Техно – там, в кафе, в день допроса всей труппы... он помнит их до сих пор.       И он ненавидит себя за это. — Только их не трогайте, — вдруг произносит Джордж одними губами, не поднимая глаз на детектива. — Они уже не простят меня, даже если бы очень хотели. Но я не хочу, чтобы они ещё и ненавидели.       Туббо в ответ молчит. Что он может сказать? «Да, конечно»? «Нет, тронем»? Оба варианта окажутся ложью, потому что их начальник ещё ничего не говорил по этому поводу. Томми так вообще не знает, что вся труппа – вампиры. Туббо не стал ему рассказывать.       Но ужас, посетивший его на сцене во время «Макбета», он определённо ещё долго будет помнить. — Дрима они тоже любили. Я бы даже сказал, обожали – и было за что. Я чуть не начал ревновать, — коротко посмеивается вампир.       Дрим оказался не в том месте, не в то время. Вместо него должна была погибнуть какая-нибудь полька или немка – кто угодно, но не он.       Он не заслуживал этого. — Я не считаю его вместе с остальными.       Дрим, сколько бы вампиру ни хотелось отрицать это сначала, был чем-то иным. Джорджу всегда говорили, что в каждом есть что-то особенное, но всё это казалось ему бредом, пока он не встретил этого человека. Именно в Дриме нашлось что-то, что зацепило его.       Зацепило, как рыбу на крючок удочки. Как висельник цепляется за петлю на своей шее, почувствовав, что земля вдруг ушла из-под его ног. Как стрела с крюком цепляет мясо, не позволяя безболезненно вытащить себя.       Сражает насмерть. — Он не как остальные.       Джордж сам не знает, что показалось ему необычным в этом юноше с волосами пшеничного цвета. У него была девушка, немка. Такого же цвета волосы, даже на ощупь они были похожи – вились, путались вокруг пальцев и мягко щекотали шею во время объятий. Ощущалось это приятно. От её волос пахло лавандой, чисто и опрятно, а от его – лесными травами. Он не пользовался никакими ароматическими маслами, но эти волосы всё равно чувствовались особенными. Просто потому, что это был Дрим.       Веснушки на его лице почти не выделялись – и вообще, веснушчатых людей много повсюду, и у каждого свой узор: чьи-то размером с монетку, а у кого-то они мельче мушек; сливаются или вразброс, только на лице или на плечах, ярко-рыжие или бледные, едва заметные. Его были самые обычные, нормальные – не слишком мелкие, не слишком крупные, не слишком разбросанные, но и не слишком близко расположенные. Однако Джордж выучил расположение всех скоплений этих маленьких точек на лице Дрима, как текст своей самой любимой драмы: на носу, на переносице, под правым глазом и на уголке скул, чуть-чуть возле уха и даже на его плечах – на левом их больше, чем на правом, но Джордж не задумывался, почему.       Он задумывался, почему именно эти светлые руки заняли его внимание. На первый взгляд такие же, как у всех, с аккуратными пальцами, немного выпирающими костяшками и в меру ухоженными ногтями. Ни единой раны, по которой руки Дрима можно было бы отличить от сотни других, но Дэвидсон уверен, что в этой сотне – а может, тысяче, миллионе или миллиарде – выбрал бы именно его. Не понимает, как, но выбрал бы.       Его голос – не очень высокий, но певучий; не сказать, что глубокий – если это не утро, – но и не слишком звонкий; и при всём этом такой приятный, что Джордж слушал его день и ночь, всё время, что они проводили вместе, – и не уставал.       Это даже страшно. В Дриме нет ничего слишком примечательного – он настолько «обычный», что можно без труда найти такого же по внешности, по голосу, возможно, даже по смеху. Но Джордж никогда не стал бы искать другого.       У Дрима не было ни одной причины становиться «тем самым» для вампира, как и у того не было причин счесть его таковым. Но что-то случилось – что-то, чего Джордж совсем не ожидал. Он даже не думал, что с ним может такое произойти.       И всё же, почему? — Я не уверен. — О чём Вы? — с осторожностью отзывается детектив.       И правда. Он же не сказал вслух ничего, кроме... — Неважно, — Дэвидсон сдержанно качает головой, возвращаясь к реальности. Реальности, где Дрима больше нет, где его давно остывшее тело отдыхает под землёй, вдали от вампира, забравшего его жизнь своими ледяными руками. Жжение на запястьях даёт ощущение искупления – мнимое, слишком незначительное по сравнению с самим грехом. — Я не хотел его убивать.       «Все так говорят», — почти срывается с губ детектива, но он вовремя останавливает себя и воздерживается от комментариев. Да, все так говорят, но в этот раз Туббо сам полюбопытствовал. Перебивать – бредовая идея. Перебивать такими словами – тем более. — Он не заслуживал смерти. Он развевал мою скуку, и я должен был поиграть с ним, а после выбросить. Как и всех остальных людей, которых я встречал во время тура по Европе.       Любого пробрала бы дрожь от подобных признаний. И Туббо тоже. Подумать только – он говорит о живых людях: о тех, у кого были свои характер, любящие близкие и целая жизнь, – говорит о них, как о неживых вещах, которые развлекают, пока не сломаются. Как о предметах без души. Совсем не придавая значения тому, что он легко забрал их жизни – и их уже не вернуть.       Но что самое жуткое – это существо выглядит и ведёт себя, как нормальный, здоровый человек. Он совсем не похож на жестокого убийцу, с наслаждением вырывавшего сердца из людей одно за другим и оставлявшего их догнивать в тёмных перелесках и переулках, как тряпичных кукол. Если бы они случайно разминулись где-нибудь на улицах Лондона, Туббо и в голову не пришло бы, кто прошёл мимо него. Точно так же ни о чём не подозревали и жертвы вампира. — Но чем дольше я был рядом с ним, тем отчётливее я чувствовал, как на моей шее затягивается петля, — его голос не выдает ни проблеска печали или радости. Он не счастлив, не зол, не обижен. — Двойная петля: одна – вокруг моей шеи, вторая – вокруг его. Смерть заберёт одного – следом уйдёт и второй, а я не хотел умирать. Поэтому я поторопился взять лезвие и обрезать её, слишком напуганный тем, что могло последовать дальше.       Всё началось с того, что он искал эмоции, которые помогли бы ему пробудиться после долгого сна, полного равнодушия ко всему, и вернули бы его к жизни, наполненной красками. Ему были нужны ощущение собственного превосходства, веселье и азарт, немного драмы и, конечно, счастье. Однако за годы вампирской жизни он почти позабыл, что настоящее счастье не познается без тоски, и тогда он захотел хотя бы эгоистичного удовлетворения – такого, чтобы ему было хорошо, независимо от чего-либо или кого-либо. Он предпочёл получить всё лучшее сразу, и поначалу несправедливая жизнь дала ему это – и веселье, и азарт, и возможность забавляться с другими, всё ещё оставаясь на порядок выше их всех.       А потом появился Дрим, и Джордж понял, что, когда за твоё мнимое «счастье» так трепетно переживает он и когда за его настоящее счастье не менее трепетно переживаешь ты, это превращается... во что-то слишком сложное и оттого нежеланное для него. Стоило ему подпустить кого-то слишком близко, позволить дотронуться до своей души – и он был готов вырвать собственные лёгкие, чтобы не дышать.       Быть зависимым и понимать это, осознавать свою уязвимость, вызванную лишь одним человеком, появившимся в его жизни слишком спонтанно и вдруг занявшим в ней столь значимое место... Да, это тоже было чувством.       Но не тем, которое ему было нужно.       Это не безусловная любовь без страданий, без проникновения под кожу друг друга, без слияния душ. Это не то.       Всё закончилось тем, что он предал ценности своих друзей, их общее дело и их самих. Но это всё ещё вина судьбы, не его. Он-то знает: этого никогда не должно было произойти.       А случившееся в гримёрке было лучшим решением для всех.       Для Дрима, который рано или поздно возненавидел бы его, осознав, какое чудовище он подпустил к себе; который должен был сбежать, едва узнав, кто такой Джордж на самом деле, а не довериться ему и возыметь такой контроль над вампиром, изначально собиравшимся убить его, сожрать заживо, достать сердце из его груди, обнажить его чистоту перед миром и показать, что такая наивность не приводит ни к чему хорошему.       Для Джорджа, который знает, что свобода – единственное, к чему он привык. Люди могут любить его сколько вздумается, но влюбляться в ответ, чтобы мучиться и тосковать во время разлуки, испытывать слабость перед прикосновениями, краснеть от простейших слов... Зачем? Это явно лишнее. — Он украшал мою жизнь. Не так, как другие, но это было великолепно. И всему нужно знать меру.       А теперь он готов оправдывать свои действия чем угодно, лишь бы не дать этому противному червю внутри – сожалению – выесть его мозг и лишить разума окончательно.       Как же писал Шекспир? «Как не поверить, раз мы подымем громогласный плач по мертвым?»? Что ж, по крайней мере, Джордж может уверенно сказать, что первый его плач по погибшему не был наигранным. — Меня ждет смертная казнь, не так ли? — он наконец поднимает взгляд на лицо детектива и не сдерживает смешок: тот заметно напряжен. Совсем не удивительно, ведь он только что несколько часов просидел в закрытом помещении с монстром, который так любезно поведал ему во всех подробностях о нескольких жестоких убийствах, единственной целью которых было развлечение. Наверное, Дэвидсон действительно выглядит отвратительно со стороны. — Точный приговор огласят в суде, — бормочет Туббо, вырванный из собственных размышлений. — Но, как я могу предположить сейчас, да.       Лицо вампира вдруг озаряется настолько довольной улыбкой, что на секунду детектив даже сомневается в её искренности. Чему он так обрадовался? Смертная казнь ведь подразумевает смерть, а не сладкую, полную славы и успеха жизнь. — Выглядите слишком счастливым для того, кто умрёт со дня на день, мистер Дэвидсон. — Я просто не хочу провести целую бесконечность в скуке, вот и всё.

***

      Железная дверь оглушительно грохочет за спиной Джорджа, вновь отсекая его от целого мира, но в этот раз – навсегда. Он запоздало передёргивает плечами, пытается сморгнуть пелену, застелившую глаза и не дающую взгляду сфокусироваться на чём-либо, и судорожно втягивает воздух в лёгкие. На плечи лёг новый груз, который теперь давит с ещё большей силой, поэтому держаться на почти не гнущихся ногах становится сложнее с каждым глухим ударом в груди, и сначала ему приходится опереться о ближайшую стену, а затем он медленно опускается на пол. Вампиру кажется, что за пару часов здесь стало гораздо холоднее, но на деле он просто не замечает, что кончики его пальцев начали неметь задолго до того, как он вернулся, и причина кроется совсем не в январских морозах снаружи.       В его ушах до сих пор звучит объявленный приговор. Именно из-за него всё внутри Дэвидсона леденеет. И чем чётче вырисовывается осознание, тем страшнее становится.       Пожизненное заключение.       Ему предстоит провести здесь всю оставшуюся жизнь – целую бесконечность. Взаперти, без возможности развеять свою скуку и разбавить одиночество хоть какой-нибудь компанией или развлечениями, которые были доступны ему на свободе. Но самое главное – он останется наедине со своими мыслями.       Воспоминания о целых веках, оставшихся позади; сожаления о совершённых ошибках, которых с каждым днём будет обнаруживаться всё больше; предположения о том, как всё могло бы сложиться, поступи он однажды по-другому, – всё это не даст ему покоя. Последние несколько дней тишины стали пыткой для него, но даже их хватило, чтобы Джордж убедился: со временем он просто сойдёт с ума здесь. И он не уверен, что этот момент так далёк, как он предпочёл бы верить.       Но он не хочет этого.       Он не хочет, чтобы для него всё закончилось так.       Всё не может закончиться так.       Твёрдость камня за спиной и шорох одежды, пока вампир притягивает колени к груди; алые разводы, оставленные закатившимся за горизонт солнцем на тяжёлых, свинцовых тучах в маленьком окне, и въевшийся в кожу запах сырости, — все ощущения внезапно размываются, и Дэвидсону кажется, что он лишь наблюдает за всем этим со стороны. Он пытается убедить себя в том, что последние события – всего лишь игра его воспалённого воображения, и на самом деле он в любой момент может уйти отсюда, вернуться к привычной обстановке в Красном Льве, продолжить свою актёрскую жизнь с теми, кого он давно знает. Но «игра» не заканчивается, видение не рассеивается, сбежать не удаётся.       И тогда его окатывает тревогой, словно ведром ледяной воды, от которой руки и ноги стынут, дыхание захватывает, а сердце замирает.       Один.       Навсегда.       Нет, нет, нет!       Кровь, снова противно смеясь, стучит по вискам, как молот по железной наковальне, и голова гудит и раскалывается то ли от этого невыносимо громкого звука, то ли от силы, с которой пальцы натягивают кудри. Воздуха не хватает, но в горле встаёт ком – он неприятно давит, не давая вдохнуть как следует. На сухих, раздражённых глазах выступают слёзы. О, сколько раз Джорджу приходилось играть это на публику, чтобы заставить окружающих поверить в его скорбь! Тогда он ещё не знал, каким жутким может быть настоящее отчаяние. Оно заставляет сердце бешено колотиться, норовя разбить грудную клетку, оно душит, вызывая оцепенение, оно расходится по всему телу вместе с крупной дрожью, обманывает разум и изгоняется лишь одним способом.       Собственная рука, которая по-прежнему ощущается чужой, оказывается неожиданно тяжёлой, когда снова тянется сначала к железным прутьям спинки кровати, а затем – к продавленному матрацу и вслепую находит там револьвер.       Помутнённое сознание отказывается воспроизводить воспоминание о том, как заключённому удалось пронести его под одеждой и оставить здесь. И уж тем более не удаётся точно вспомнить, почему из всех серебряных пуль, которые в последние недели были надёжно спрятаны в кармане брюк, осталась всего одна, – но вероятно, он случайно обронил их где-то в коридорах театра. Нашёл их кто-нибудь или нет – уже не имеет значения. Ничего больше не имеет значения.       Щелчок.       По бледной щеке скатывается слеза после того, как глаза невольно жмурятся, ослеплённые блеском начищенного металла в полутьме камеры.       И стоит холодному дулу коснуться виска, как боль резко усиливается.       Всего лишь одно короткое движение – надавить на курок, – и никакого «навсегда». Останутся только бесконечные тишина, темнота и покой – теперь он кажется куда желаннее, чем эмоции, который на деле не стоили столь яростной погони. Спустя долгие века, наполненные красочными, но изматывающими событиями, он наконец сможет уснуть, крепко и надолго.       Джорджа не пугает та пустота, от которой его отделяет выстрел. Гораздо страшнее то, что ждёт его, если этого выстрела не произойдёт.       Но ему хватит смелости.       В конце концов, это станет его освобождением.       Пальцы всё ещё бьёт дрожь, поэтому приходится приложить некоторые усилия, чтобы покрепче ухватить револьвер и нащупать курок. Ещё раз судорожно вздохнув, он не без труда пытается сглотнуть ком в горле и крепко зажмуривает глаза, до разноцветных, размытых пятен.       Именно таким и было его существование. Ярким, но лишь смутно, отдалённо напоминающим жизнь. Впрочем, надо признать, что его всё же нельзя назвать плохим в итоге...       Оглушительный грохот сотрясает стены тесной камеры, а гуляющий по коридорам сквозняк подхватывает его и разносит эхо по всему зданию, привлекая всеобщее внимание.       ...Но история Джорджа Дэвидсона подошла к концу.       Время опустить занавес.

***

      За окном поезда, замершего у станции с названием на незнакомом языке, падает мелкий, неприятно-колючий снег, больше похожий на моросящий дождь, и хмурится небо. В купе теплее, светлее и, вероятно, тише, потому что от всей суеты других пассажиров, снующих по остальному вагону и станции, его огораживает плотно закрытая дверь. На небольшом столике два стакана с чёрным чаем, всё ещё заваривающимся и обжигающим клубами горячего пара, дожидаются запоздалого завтрака. Сонные глаза скользят по мелькающим за стеклом пальто, шапкам и сумкам, не цепляясь ни за что конкретное, а взгляд обретает сознательность, только когда дверь купе резко распахивается, впуская внутрь зимний мороз, тепло свежей выпечки и запах краски со страниц едва-едва напечатанной газеты. — Ты не поверишь! — свёрток с душистыми булочками из местной пекарни и чай оказываются сдвинуты в сторону, уступая место газете, раскрытой на новостной заметке с фотографией до боли знакомого, а теперь почти не узнаваемого места. — Наш «Красный Лев»... ты только посмотри на это!       Оба сердца сжимаются при виде такого театра.       На чёрно-белой фотографии языки пламени, жадно глотающие один этаж за другим, выдыхая тёмный, ядовитый дым, выглядят особенно жутко. Горит сцена, где когда-то выступали лучшие актёры Лондона, горят залы, где многие из них провели тысячи часов, репетируя новые спектакли, горят гримёрки и коридоры, которым принадлежали самые дорогие воспоминания о повседневной жизни в стенах великого театра. Этот огонь куда сильнее обычных людей, пытающихся с ним бороться, поэтому совсем скоро от «Красного Льва» останутся лишь обугленные развалины. А от долгих лет работы в нём – только рассказы, да и те со временем утихнут.       Тяжкий вздох и хруст бумаги, сжимаемой напряжёнными пальцами, раздаются в купе поезда, до которого сузился весь мир. — Очень жаль, что всё закончилось... так.       Пройдут годы, десятилетия, века – и об этом забудут, как и обо всём, что существовало раньше. Жизнь на этом не остановится. Так было всегда. Но почему-то боль от этого становится только сильнее. — Как думаешь, Фил сделал это своими руками? — Конечно. Он бы не позволил никому другому.       Одни руки откладывают газету и раскрываются для объятий, которые другие тут же принимают. Холодные пальцы путаются в мягких кудрях, тёплые – проходятся по жёсткой ткани неснятого пальто, успокаивая. Ещё минуту никто не произносит ни слова, отдавая честь театру и своим воспоминаниям о нём. — Наверное, так даже легче – двигаться дальше, зная, что теперь мы точно не вернёмся.       В ответ – короткий кивок. — Возвращаться некуда.       И, словно вздыхая вместе с ними, поезд протяжно гудит, оповещая всех пассажиров об отправке. Впереди – долгая дорога. В другой город, в другую страну.

В другую жизнь.