The Red Wine

            Заканчивается третья и последняя на сегодня репетиция – и актёров, только что отыгравших финальную сцену, провожают за кулисы тихие аплодисменты директора и ещё нескольких сотрудников театра, ненадолго освободившихся от своих дел и пришедших посмотреть на труппу. Конечно, это не сравнится с овациями, которые прогремят в огромном зале, где находится главная сцена «Красного Льва», после заключительного акта «Макбета» сегодня ночью – и всё же даже небольшая похвала и поддержка от друзей заставляют улыбнуться и почувствовать гордость за проделанную работу.       Хотя, признаться честно, даже самые бурные и восторженные аплодисменты не в силах облегчить усталость, которая копилась весь сегодняшний день и собиралась напряжением в шее, плечах и спине после каждой отработанной сцены. И если труппа продолжит в том же духе, то до долгожданного выступления через несколько часов они просто не дотянут – и тогда их прекрасную игру Лондон, увы и ах, лицезреть не сможет. Эх, Лондон-Лондон…       «Всё плохо».       Именно такая мысль посещает Уилбура, когда он оглядывает приятелей с ног до головы – талантливых, ярких и безупречных, но всё ещё до ужаса вымотанных актёров.       Но, помимо этой, в его голове возникает ещё одна мысль. Шорох снимаемых одежд и деталей костюмов едва не заглушает её, и Уилл почти отмахивается от неё, как вдруг, стоя перед зеркалом и разглядывая себя в отражении, он понимает, что идея не такая уж и глупая, как ему показалось сначала.       Вампиры, безусловно, могут питаться человеческой пищей: с наслаждением уплетать запечённый картофель или тёплые слойки с клубничным джемом, – но кровь навсегда останется для их организма незаменимой.       Да и действует она гораздо лучше обычного кофеина…       Ребята снуют по репетиционному залу с самого утра – а сейчас уже без малого семь часов вечера. До выступления остаётся всего три часа, а значит, совсем скоро театр наполнится людьми, пришедшими за сплетнями и слухами. Едва ли найдутся те, кто действительно будет уделять внимание сцене, произведению и старательной игре актёров – тем более когда есть такая тема для обсуждений: тёмное, жуткое и мерзкое пятно убийства не сошло с имени «Красного Льва» до сих пор, как будто это произошло вчера.       Тем временем на улице заметно смеркается, – уже смерклось! – а для голодного кровопийцы это может означать только одно.       Когда директор скрывается за дверями своего кабинета, чтобы разобраться с какими-то бумагами, касающимися дела об убийстве, а оставшиеся актёры из обеих трупп «Красного льва» разбредаются по залу, чтобы свернуть декорации, обсудить предстоящее выступление и передать что-то гримёрам и костюмерам, Уилл быстрыми и уверенными шагами направляется в сторону Кью, который, как и остальные, уже на полпути к двери на выход. — Пойдём поохотимся? — тихо предлагает он, понизив голос почти до шёпота, чтобы больше никто их не услышал. — До спектакля три часа, нашёл время, — отзывается тот, поднимая взгляд на друга. — Думаешь, Фил нам за это не даст по шапке? — Конечно даст. А мы не привыкли? — Чёрт с тобой, пойдём.       И покидают зал они уже вдвоём.

***

      Да, «Красный Лев», как и прежде, живёт своей жизнью, а актёры продолжают трудиться, и бесконечные репетиции не оставляют им ни минуты на отдых. Строки из «Макбета», повторённые не одну сотню раз за всю долгую карьеру труппы, уже снятся актёрам – если поспать ночью вообще удаётся. И хотя вампирам сон как таковой не нужен, совсем без отдыха труппе всё равно приходится тяжело. Особенно Уилбуру с Квакити, ведь они узнали то, чего не должны были, и теперь их беспрестанно гложут мысли о всевозможных вариантах того, что могло произойти за кулисами сцены в ту проклятую ночь на самом деле.       Потребовалось приложить чуть больше усилий, чем обычно, чтобы убедить Филзу отпустить их «туда и обратно», когда до начала спектакля, от которого в этот раз зависит репутация всего театра, остались считанные часы. Их счастье, что сегодня у директора не было сил на более долгий спор с двумя такими же уставшими, как и он сам, актёрами, и спустя десять минут непрерывных уговоров тот всё-таки согласился, но с одним условием: «Только быстро».       Стоит им через чёрный ход покинуть театр и оказаться на улице, вдали от всей суеты – и ночная тьма накрывает, словно гибкая волна, окутывает, словно мягкое одеяло, утягивает в себя, словно густое и вязкое болото.       Болото – пожалуй, именно так ощущаются последние несколько дней постоянного пребывания в напряжении и тяжёлых раздумьях. Жуткие и пугающие предположения о том, что, как казалось раньше, невозможно, не отпускали ни на секунду, а Квакити и Уилбур, утопая, изо всех сил старались цепляться за реальность: помощь с декорациями, украшение театра к приближающемуся Новому году и бесконечные репетиции. Они – ещё недавно враги, но теперь они, позабыв все ссоры и колкости, сказанные друг другу, хватаются друг за друга, чтобы пережить это вместе и не сойти с ума в этом круговороте событий. Они – почти сломленные, загнанные в угол собственными мыслями, потерявшие доверие ко всему вокруг, всё чаще обмениваются многозначительными взглядами на репетициях, а по ночам прячутся в своих гримёрках, с тревогой перешёптываясь о будущем труппы. Они – «взрывной дуэт», как их прозвала публика за энергичность, беспечность и всегда оптимистичный настрой, но сейчас от оптимизма в представляемых ими перспективах ничего не осталось, а готовы взорваться разве что их головы, полные самых страшных догадок.       Им нужен отдых. И хотя сейчас максимум, который они могут себе позволить – маленькая охота, пока у них есть немного времени перед выходом на сцену, они не могут не воспользоваться такой возможностью и хотя бы ненадолго сбежать от происходящего.       В этот раз Лондон встречает двух великих актёров, не замеченных никем на выходе из театра, спокойно и равнодушно. Редкие фонари едва освещают широкие дороги и мрачные дома, ноги вязнут в грязи, смешанной со снегом, а прохожих людей становится всё меньше по мере того, как Квакити и Уилбур забредают в самые дальние районы города. Вокруг тихо – слышатся лишь хруст снега или хлюпанье слякоти под ногами вампиров, пока они идут молча, погружённые в свои мысли, но такие настороженные, что стоит Кью почувствовать неподалёку присутствие кого-то, кроме Уилла – и он тут же останавливается, предостерегающе выставив руку в сторону. Уилбур тут же «врезается» и останавливается вслед за юношей. — Кью? — в недоумении спрашивает он, натягивая капюшон тёмной накидки ниже, чтобы скрыть лицо.       Тот оглядывается вокруг, его глаза, при таком слабом освещении кажущиеся чёрными, как смоль, в поисках кого-то чужого внимательно обводят каждый дом, каждое дерево, каждый поворот поблизости.       Но не найдя никого, он лишь неровно вздыхает. Тогда Уилл замечает, насколько напряжены плечи его друга.       И ему становится жаль. — Ты… — он запинается, понимая, что будет слишком неуместно спрашивать, в порядке ли Квакити, потому что очевидно, что нет. — Ты как?       Тот опускает руку, но всё ещё не двигается с места. Он заглядывает в карие глаза напротив, его мутный и тусклый взгляд кажется Уилбуру настолько тяжёлым, что под его весом возникает непреодолимое желание извиниться.       Квакити понял. Они всегда понимали друг друга раньше. — Я не знаю, — тихо отвечает брюнет, прежде чем извинения успевают слететь с обветренных губ Голда, и это его самое честное признание за сегодняшний вечер. — Я правда не знаю. Столько всего происходит в последнее время… а я уже давно перестал понимать, как мне следует реагировать, чтобы не ошибиться.       Уилл замечает, как осторожно тот подбирает слова, и поэтому внимательно вслушивается в каждое. Он прекрасно понимает, что имеет ввиду Кью, потому что они оба уже очень сильно ошиблись однажды – начали подозревать друг друга в том, чего ни один из них никогда в жизни не сделал бы. И все колкости, сказанные ими в стремлении задеть как можно больнее, все презрительные и недоверчивые взгляды, которыми они обменивались, чтобы обидеть посильнее, все подозрения, выдвинутые лишь для того, чтобы обвинить другого и оправдать себя… всё это того не стоило.       Как Уилбур вообще мог подумать так о Квакити? — Извини, — это вырывается быстрее, чем он успевает осознать сказанное, совсем запутавшийся в своих мыслях и случайно озвучивший одну из них. — Ты слишком много извиняешься. — Я слишком много чувствую.       Тот прав, он действительно извиняется очень часто в последнее время: за то, что случайно задел плечом, пока шёл мимо, за то, что перебил в разговоре, за то, что в этот раз решил пропустить завтрак в пекарне и не предупредил, и за то, что заставил слишком долго ждать себя перед последней репетицией – за всё, что, в общем-то, Кью мог пережить и без лишних извинений со стороны друга. И всё же каждый раз Уилл звучал так искренне и виновато, что юноше казалось, он извиняется совсем не из-за того, что пропустил завтрак или опоздал на репетицию – а за что-то гораздо страшнее, чем это. От внимательных глаз не укрывалось и то, что обычно самый беспечный, раньше шутивший больше всех актёр теперь выглядит так, словно на его плечах лежит очень тяжёлый груз, который не даёт ему вдохнуть, постоянно давит, и тот не может ничего с этим сделать, продолжая задыхаться. Как будто всех этих многочисленных извинений недостаточно.       На самом же деле Квакити хватило бы даже простых объятий. — Всё в порядке, Уилл. Я не злюсь. — И всё, что я наговорил тебе… — продолжает тот, словно не услышал ответа, а его глаза смотрят прямо в душу Кью, будто пытаясь зацепиться за что-то в ней. — Знаешь, я не думаю, что действительно верил в то, что это ты.       Оба замолкают, осмысливая прозвучавшие слова. И для этого им требуется немного больше времени, чем они рассчитывали. — Как думаешь, теперь всё станет как раньше? — наконец, тихо спрашивает Квакити, сам не до конца понимая, что имеет ввиду: только их с Уилбуром отношения или же отношения во всей их труппе. — Нет. Точно нет, — отзывается тот едва слышно, — но мы можем попытаться всё исправить. Хотя бы между нами.       И вместе они начинают двигаться снова.       Квакити ищет взглядом хоть одну заблудшую душу, которой сегодня ночью не повезёт встретиться лицом к лицу с настоящим вампиром, а Уилбур… он просто плетётся рядом. — А ты точно не будешь… — Нет.       Кью, впрочем, не сомневался в том, что услышит именно такой ответ. Уилл не пьёт человеческую кровь – только не ту, что принадлежит жертвам, которых он мог бы без труда поймать на случайной улице. — У меня уже есть, — он запускает руку во внутренний карман своего пальто, и на мгновение в его ладони мелькает небольшой пакет, наполненный тёмно-алой жидкостью — донорская кровь, заранее полученная им из больницы.       Значит, всё это время у него была с собой кровь, ради охоты на которую они покинули театр за несколько часов до начала спектакля.       Значит, у него вовсе не было острой необходимости пойти поохотиться именно сейчас, когда по тёмным улицам бродит так мало людей.       Значит, он позвал Квакити, только чтобы поговорить с ним, выяснить все отношения и ещё раз извиниться перед за свои ошибки. — Как скажешь.       Значит, ещё не всё потеряно между ними.       Если Кью, время от времени выходя на охоту в город, ищет подходящих жертв и тщательно отбирает их, но не убивает, а лишь забирает у них немного крови, то Уилл не нападает на людей совсем. Когда-то давно они охотились вместе, но один вечер, навсегда запомнившийся им, всё изменил. И это воспоминание сохранилось в памяти обоих так чётко, словно то страшное событие произошло вчера, а не почти тридцать лет назад. — Всё ещё не можешь её отпустить? — вопрос, в котором слышится неподдельное сочувствие, едва долетает до Уилбура, снова потонувшего в своих размышлениях о том вечере.       Однако он знает, что Квакити не осудит его за любой ответ, который он даст, и поэтому он признаётся честно: — Не могу, — эти слова звучат просто и искренне, брюнету даже не требуется посмотреть в глаза другу, чтобы убедиться в том, что это правда. — Каждый день думаю о ней и не могу простить себя за это.       Она всегда была добра к нему, её хрупкие руки были самыми мягкими, и только в её нежных объятиях он чувствовал себя по-настоящему дома. Она была невероятно красивой – больше, чем любое искусство в мире, и Уилл мог бы написать тысячи её портретов, но так и не суметь передать всё очарование, которое видел в её влюбленных глазах. Она была удивительно умной и начитанной для своего времени, и когда они познакомились в маленьком провинциальном городке Англии, она была в самом расцвете своей прекрасной юности: ей было всего восемнадцать лет, когда он убил её собственными руками.       У неё могла быть целая жизнь впереди, но он оборвал её так просто – одним неосторожным ударом в порыве эмоций, который должен был стать лёгкой и отрезвляющей пощёчиной во время ссоры из-за какой-то мелочи, но, не удержав равновесия, она задела виском угол стоявшего рядом стола и потеряла слишком много крови, чтобы выжить.       Он никогда не забудет, как она выглядела, когда умирала у него на руках. Никогда не забудет, как в ушах у него стучало собственное сердце, пока он отчаянно пытался зажать глубокую рану первым попавшимся под руку полотенцем, и оно в считанные секунды окрашивалось в ярко-красный. Никогда не забудет омерзительный запах железа, ударивший в нос, когда она последний раз взглянула на него, прежде чем покинуть его навсегда.       Кому принадлежал тот стон боли, громом раскатившийся по тесной, тёмной комнате? Ей или ему? Им обоим?       С того момента не прошло ни дня, когда он не думал бы о ней. Ни дня, когда он не винил бы себя за то, что сделал. Ни дня, когда он не чувствовал бы на своих руках липкую кровь, которую он не отмоет до конца жизни.       И он больше никогда не желал видеть этот страх во взгляде человека, когда он попадается в руки вампиру и перед его глазами проносится вся жизнь, потому что он уверен, что именно сейчас она оборвётся.       Сколько бы лет ни прошло, это по-прежнему разбивает ему сердце.       Поэтому он пьёт только донорскую кровь – ведь она ничем не отличается от крови любого другого человека, пойманного на улице. Ничем, кроме того факта, что отдана добровольно. Кровь животных тоже подходит, но больниц в Лондоне гораздо больше, чем кроликов, и если время от времени там будет пропадать несколько пакетов крови, это не нанесёт большого ущерба. — Не бери в голову, — коротко отмахивается он, и двое вампиров продолжают поиски.       До спектакля остаётся два с половиной часа.       И за то время, что они ищут подходящего человека для Квакити, обстановка немного разряжается. Больше не возвращаясь к тяжёлым темам, не думая о том, что сейчас происходит в театре и между актёрами труппы, не представляя, что ждёт их впереди, они позволяют себе беззаботно шутить, устраивать маленькие перепалки и разыгрывать сценки, даже если они одни на «сцене», и никто, кроме них самих, этого не видит. — А вон на того посмотри, — Уилл хватает друга за руку и притягивает ближе, привлекая его внимание, а затем указывает на чей-то тёмный силуэт вдали. — Как он тебе?       Кью принимает такой вид, будто его только что глубоко оскорбили. — Да ты посмотри на него! — возмущается он, поднимая на того взгляд, горящий напускной обидой. — У него ноги заплетаются, и он еле ходит – сразу видно, что подшофе. Негоже самому Квакити, известному актёру из величайшего театра Лондона, пить кровь, отравленную дешёвым алкоголем! — Тебе не угодишь, — Уилбур в ответ цокает языком, отпускает его руку, выпрямляется и продолжает идти прямо, слыша, как за его спиной Квакити тихо усмехается и старается не отставать.       Уже на обратном пути, сытые и довольные, они наслаждаются тишиной Лондонских улиц поздним зимним вечером. Впрочем, тишина эта длится недолго. — Что ты думаешь о… «Макбете»?       Внезапный вопрос Уилбура застаёт врасплох, и Кью оборачивается на него.       Он видит Уилла не в первый раз. Не во второй и даже не в третий, и вместе с этим вдруг приходит осознание, что они друг с другом целые столетия. Невообразимо долгое время они смотрели друг на друга, шутя и плача, радуясь мелочам и недовольствуясь общими трудностями. Могли смотреть друг на друга и не замолкать, рассказывая одно за другим, третье следом и четвёртое вдогонку, проводя дни и ночи в сплетнях и обсуждениях. Могли молча смотреть друг на друга в минуты, когда нужно было поддержать, и все слова заменяли только крепкие, защищающие от всех зол мира объятия, в которых они растворяли свою тревогу, как кубики сахара в горячем чае. И даже мерное «побрякивание ложкой о стенки чашки» – вся смута и шум вокруг – утихало и не могло отвлечь их больше.       И лишь в этот раз они допустили такую ошибку.       Они оба ошиблись, и потому Кью не мог узнать в человеке рядом своего самого близкого друга, приятеля, поддержку, тихий шёпот и успокаивающие объятия, того, кто значил для него целый мир.       Но сегодня он вновь может видеть того, кого знал столько лет назад.       Уилбур изменился.       Но он всё ещё очень дорог Квакити. — Что ты имеешь ввиду? — спрашивает он после небольшой паузы, которая, наконец, не похожа на натянутую пружину, которая вот-вот слетит и щёлкнет их по лицу.       Уильям отвечает не сразу. — Волнуешься о выступлении? — А чего о нём волноваться? — Кью отводит взгляд в сторону, поражённый осознанием, что перед ним стоит его Уилбур. Его, а не чей-нибудь ещё. Не убийца вовсе и не предатель вековой дружбы. Всего лишь Уилбур. — Мы столько раз репетировали, столько раз… — Я понимаю.       Перебивают его, конечно, бесцеремонно, и что это вообще такое – спрашивать, а потом обрывать на полуслове… но тот не злится.       Улыбается. Расслабленно улыбается. — Но что ты думаешь насчёт… него? — юноша судорожно выдыхает, потому что иначе эта тяжесть порвала бы его лёгкие. Она разорвала бы и сердце в клочья, если бы только Уилл не осмелился задать этот вопрос, чтобы разделить свою тревогу с другом.       Потому что для него всё снова кажется невыносимо бессмысленным и давящим на грудную клетку с весом сотни мостов, железных дорог, поездов и карет. Тяжесть всех улиц Лондона скапливается в его груди, и редкие прохожие по мере приближения к театру заставляют его чувствовать себя только хуже. Всё кажется таким ужасным ровно до того момента, пока он не решает поделиться чувствами с кем-то родным. — Он поступил отвратительно, — брови Квакити съезжают к переносице, его лицо приобретает недовольное выражение. Он мог бы многое сказать Джорджу, если бы в этом был хоть какой-нибудь смысл.       Если бы это только вернуло им всё, что Джордж забрал.       И это не только жизнь Дрима. — Надеюсь, что те мальчишки обо всём догадаются, — в его голосе слышится искренняя надежда. Уилбур хмыкает.       Они не говорят об этом вслух, потому что оба знают, что думают об одном и том же: они не собираются сдавать своего бывшего приятеля. Что бы ни происходило, они больше не хотят прикасаться к этой истории, а уж тем более делиться ею с кем-либо ещё.       Даже если они захотят рассказать, им придётся рассказать всё. А это может дойти до таких деталей, что вся их вампирская сущность будет вынуждена раскрыться, вывернуться наизнанку и предстать перед детективами в обнажённом, нечеловеческом виде.       Стоит ли говорить о том, что они этого не хотят?       Кроме того, что они выдадут всё о Джордже, они могут выдать самих себя, могут выдать других – тех, кто этого точно не заслужил.       Это не тот ход событий, который они хотели бы увидеть.       Да и, если честно, видеть они больше не хотели бы вообще ничего и никого.

***

      Этим вечером удача оказывается на их стороне: по дороге обратно в театр они перестают замечать как прохожих, так и время, неумолимо бегущее вперёд и приближающее начало выступления. И, несмотря на то, что физическая усталость после долгих репетиций всё ещё лежит на их плечах, груз – или, по крайней мере, его часть – с души наконец то упал, и дышать стало немного легче.       И вот двое актёров молча идут по длинным коридорам, жизнь в которых кипит и бурлит, никогда не стоит на месте. Эти коридоры позабыли о тишине и сегодня: повсюду снуют люди, которые о чём-то переговариваются, несут костюмы и декорации, спорят и волнуются – и их можно понять, ведь до начала «Макбета», визитной карточки труппы, осталось всего ничего. Квакити с Уилбуром следовало бы тоже поторопиться и пойти готовиться, но последнему хотелось напоследок взглянуть на кое-что.       Кью не интересуется, зачем – знает, что Уилл всё равно не ответит и останется только гадать, что ему понадобилось в этом месте. А тот твёрдо решил, что именно сейчас он хочет хотя бы на пару минут вернуться туда, где всё началось.              Конечно, для Джорджа все эти страшные события берут своё начало куда раньше – вряд ли он так внезапно и спонтанно решил, что убить близкого друга всей труппы прямо перед выступлением будет хорошей идеей. Но для Уилбура и Квакити всё началось именно здесь.       Когда двери малого зала, где они выступали в ролях жалкого бедняка и возмущённого дворянина, хлопают за их спинами, глаза Уилла устремляются к сцене и…       И встречаются со взглядом сидящего на краю сцены убийцей. — Ох, — Дэвидсон тихо усмехается, и этот звук эхом отражается от стен пустого зала, — не ожидал увидеть вас здесь. — Надо признаться, мы тоже.       Квакити вскидывает бровь и пилит Джорджа недовольным взглядом, таким пристальным, словно хочет прожечь в нём дыру.       В нём и в… Что это в его руках? — Не переживайте, — убийца слабо улыбается, опуская взгляд на белую ткань, лежащую у него на коленях. — Я не собираюсь вредить или мешать вам. Вы можете заниматься тем, зачем пришли. — Верно, — Уилбур кивает и делает шаг вперёд, наконец, выходя из оцепенения. — Ты не собираешься, потому что уже это сделал.       Оба актёра проходят вперёд между рядов, останавливаясь перед самой сценой. Теперь у них не остаётся никаких сомнений в том, что за ткань покоится бесполезной тряпкой на коленях Джорджа – это всего лишь его рубашка, без пуговицы и с вырванным клоком ткани.       Всего лишь его триумфальная рубашка.       Та самая, что выдала его с потрохами. — Желаете услышать от меня что-нибудь? — Дэвидсон первым нарушает тишину после затянувшегося молчания.       Друзья не двигаются с места, он – тоже. Лишь с какой-то печалью, отдалённо напоминающей скорбь или сожаление, он улыбается и неподвижно взирает на рубашку у себя в руках.       Зачем он это сделал?       Неужели хоть что-то стоило всех обид, недопониманий, слухов, оскорблений и подозрений? Неужели есть в мире что-то такое, что может заставить личность пойти на убийство самого близкого человека?       Что в его голове? — Хотим, — Уилбур отвечает за них обоих, наверное, слишком резким тоном и переводит многозначительный взгляд на Квакити.       «Кажется, у тебя уже есть что-то на уме?»       «Да». — Для чего? — вопрос звучит громко и твёрдо, но голос даже не пытается скрыть обиду и злость на того, кто оказался виноват во всём, что происходило в труппе, на самом деле.       Ответа нет. — Для чего тебе это было нужно? — Уилл повторяет свой вопрос, едва сдерживая порыв подойти ближе и схватить Джорджа за воротник, но мягкое прикосновение чужой ладони к плечу возвращает ему рассудок. — Какие могут быть причины на то, чтобы вот так убить? Разве он не был тебе близок?       Дэвидсон молчит.       Он молчит, и это раздражает ещё больше – будто пытается притвориться невинным, несправедливо оскорблённым чужими словами, будто его молчание могло бы быть хоть сколько-то свято.       Но у этого кровопийцы давно не осталось ничего святого. — Отвечай, Джордж.       И ему нет смысла играть на публику дальше. По крайней мере, на эту. — Мне стало скучно.       Всё внутри Уилбура замирает, и он поднимает ошеломлённый взгляд на вампира – такого же вампира, как он сам, и в эту же секунду ему становится противно от мысли, что у них есть хоть что-то общее.       Квакити, услышав такое откровенно жалкое и недостойное признание, теряется. Может, это он глуп, раз не разделяет этого? Но как бы то ни было, понять такое он просто не способен – и пытаться нет смысла. — Скучно, значит? — он слегка дёргает головой – слишком напряжён, – и его с новой силой захлёстывает гнев — самый страшный, тот, что просыпается при абсолютном бессилии. — То есть теперь тебе весело, да? Повеселился ты? Хватило? — Мне не весело, — Джордж все ещё не поднимает взгляда. Он не хочет смотреть в эти тёмные, горящие глаза напротив – знает, что увидит там.       Увидит боль, негодование и обиду. Увидит собственное отражение – и тусклую улыбку на своём лице. — Мне на самом деле… очень грустно, если бы только вы могли понять… — тихо отзывается он, и его голос даже не вздрагивает, пока он пытается пояснить, что значила обыкновенная скука для него. — Вы знаете, я живу гораздо дольше вас, успел повидать всякое – но в последние… десятилетия я перестал чувствовать какие-либо эмоции. Совсем перестал. И меня это так сильно пугало… Но теперь я чувствую грусть. И, если это в рамках нашего с вами понимания… — Нет, — отрезает Уилбур, не давая ему договорить. — Это не в рамках нашего с тобой понимания – оно вышло слишком далеко за его пределы. — Ты прав.       И Джорджа вдруг пробирает смех.       Он смеётся – очень звонко и заливисто, как над очень хорошей, остроумной шуткой, прежде чем замолкнуть и больше не проронить ни слова.       А Уилл, всё ещё стоящий напротив него, вдруг вспоминает, как несколько месяцев назад они репетировали небольшую сценку… что-то из Уальда, если он не ошибается. И тогда в его голове далёким эхом отзываются слова, принадлежавшие именно его персонажу:       «Недурно, если дружба начинается смехом, и лучше всего, если она им же кончается».       Какое забавное совпадение: десять лет назад, когда Фил, собрав свою первую труппу актёров, пригласил каждого из них в театр, чтобы они познакомились друг с другом, первое, что Уилбур услышал, стоя на пороге малого репетиционного зала – звонкий смех Джорджа. Он сначала услышал юношу и только потом увидел. С этого началась тесная дружба двух вампиров, таких разных и на первый взгляд несовместимых, но быстро нашедших очень много общего и ставших близкими друзьями.       Как хорошо, что их с Дорианом, лживым и эгоистичным, дружба закончилась на точно таком же смехе.

***

      Юноши покидают зал в растерянном молчании. Оба поражены глупостью чужих помыслов, у обоих не находится слов, оба чувствуют, что отвратительное, липкое болото вот-вот затянет их с головой обратно. Они хотели держаться подальше от виновника всей суеты в театре, но в итоге встретились с ним лицом к лицу; пришли в зал за тем, чтобы напоследок взглянуть на сцену и, наконец, попытаться отпустить прошлое, но теперь мрачных мыслей у них ещё больше. Казалось, они услышали от Джорджа всё, что хотели – тогда почему они не чувствуют никакого удовлетворения?       Из размышлений актёров выводят сразу две вещи: хлопок двери репетиционного зала, которая почему-то во второй раз закрылась за их спинами, и неожиданный, но знакомый голос, зовущий их по именам.       И шорох подолов роскошного платья. — Эрет? — Именно, — растягивая ударный звук, мужчина расплывается в спокойной, весьма приятной (и оттого ужасно подозрительной) улыбке и обводит актёров взглядом. — Он говорил одними драматичными фразами, не так ли?       Квакити осторожно поднимает взгляд на Эрета – который, к слову, значительно выше него, что делает это немного затруднительным, – и чувствует себя странно. Конечно, не так, как при встрече с Джорджем – гораздо легче и расслабленнее, но он по-прежнему не может скинуть со своих плеч напряжение, крепко держащее его в своей цепкой хватке, как в тисках.       Что-то здесь есть. Прямо в этих по-лисьи прищуренных глазах. — И давно ты нас подслушиваешь?       Эрет неопределённо мотает головой и уводит взгляд в сторону, но при всём старании у него так и не выходит выглядеть неоднозначно. Одна лишь глуповатая улыбка, которая мелькает на его губах каждый раз, когда он врёт в глаза, обрекает всю его неумелую актёрскую игру на провал. — Ты хочешь нам что-то рассказать?       Уилбур задаёт вопрос прямо, без увиливаний, подтекстов и намёков. На мгновение он даже удивляется собственной прямолинейности и твёрдому голосу — а не слишком ли грубо он спросил? — но когда он замечает появившуюся на лице напротив снисходительную ухмылку, все его сомнения испаряются. — Да, — так же прямо отвечает Эрет, кивая в подтверждение своих слов. Он не актёр, и долго джонглировать метафорами у него не получится. — Не хотите пройтись?

***

      Недолгая, но слишком содержательная прогулка по коридорам театра принесла много подробностей.       И о том, как Эрет согласился помочь Джорджу со скрытием некоторых улик, но отказался открыто врать следователям. И о том, как Дрим на самом деле был напуган в последние секунды жизни – настолько, что вырвал клочок волос из дорогого парика вампира; этот клочок мог бы раскрыть личность убийцы куда быстрее, чем какая-то пуговица. Пуговица, которую, честно признаться, Эрет упустил – но не столько по невнимательности, сколько управляемый голосом разума и, если только немного, совести. Костюмер ясно видел в бездушных глазах Джорджа: одно убийство прокладывало путь к следующему, вряд ли тот сможет остановиться.       Насколько хорошими друзьями они бы ни были, Эрет не готов рисковать жизнями других людей. Он просто не посмел обрезать последнюю нить к разгадке, последний шанс следователей выйти на верный след. Это просто не то, на что он способен в здравом уме.       А он пока, слава тебе, Господи, умом не тронулся.       Чего, к сожалению, нельзя сказать о Джордже. — Ты доверяешь Эрету? — вдруг спрашивает Кью, когда они остаются вдвоём. — Он ведь рассказал ему, что мы всё знаем. И они могли... — Они не стали, — отрезает Уилбур, выныривая из болота собственных размышлений.       Он понял Квакити с полуслова, сразу догадался, что тот имел ввиду, и тут же прервал его попытку высказать это предположение.       Они не стали. По какой бы то ни было причине, Уилл и Квакити в полном порядке – убийца не задел их даже пальцем.       А что уж там за причины – нежелание, отсутствие необходимости или нехватка времени – разбираться Уилбур не хочет.       Вампир сам не замечает, как из его груди вырывается шумный вздох.       Но он не может не заметить мягкое прикосновение чужих ладоней к его плечам, которое плавно перетекает в тёплые объятия.       Они стоят так совсем недолго, понимая, что именно этого им не хватало столько времени – не хватит и сейчас, – но даже эти несколько секунд теперь на вес золота.

***

      Шум и гам, окружающий их, свёл бы с ума любого, не привыкшего к суете театра. Переодевания, костюмы, ремни, парики, белая пудра и стучащие каблуки, две труппы, еле умещающиеся за кулисами, смех и тихие перешёптывания, шорохи декораций и шаги по сцене от одного края к другому – всё это обилие звуков создаёт особенную атмосферу, тёплую и дружескую. У всех мандраж перед выступлением накануне Нового года – сейчас они собираются выступить в последний раз в этом году, а потом все разбегутся украшать дома, готовить еду, наматывать на шею платки потеплее, бронировать столики в ресторанах и греться в кофейнях.       Все в волшебном, востороженном предвкушении.       И в эту атмосферу внезапно вмешиваются двое джентльменов, лица которых здесь уже запомнил каждый. — Здравствуйте, — мгновенно подскочившая с места у гардероба девушка вдруг оказывается перед следователями. — Чем вам обязаны? — Мисс Амси, верно? — Томми чуть наклоняет голову в сторону и приподнимает на своей макушке шляпу в знак приветствия, осторожно заглядывая за её плечо. — Мистер Саймонс? — Да, да, — его взгляд возвращается к невысокой девушке перед ним, а губы растягиваются в удивительно вежливой улыбке. — Могу я попросить Вас позвать мистера Дэвидсона? Он необходим нам как близкий человек убитого, ибо по нашему делу раскрылись новые детали и хотелось бы обсудить с ним некоторые моменты лично. Если удобно, в пекарне на первом этаже. — Конечно, конечно, только вот-вот начнётся «Макбет», в котором у мистера Дэвидсона одна из главных ролей, и мы никак не можем отвлечь его. А вот после спектакля – пожалуйста, — Амси энергично кивает и жестом руки подзывает к себе другого юношу. Тот, к удивлению обоих детективов, оказывается выше не только неё, но и самого Томаса – чуть ли не на голову. — Ранбу, загляни к Джорджу. Он, кажется, уходил в малый репетиционный зал. Скажи, что после выступления его будут ждать в пекарне. — Будет сделано, — парень улыбается девушке одними глазами и исчезает в считанные секунды. — Благодарю, — Том ещё раз приподнимает шляпу на голове и, ловко огибая снующих мимо него людей, удаляется обратно в зал, чтобы вживую увидеть игру поистине непревзойдённого мастера.

***

      Удивительно.       То, как легко в этот раз Джордж смог перевоплотиться в прекрасную леди Макбет – персонажа, которого он блестяще отыгрывал из раза в раз, начиная с их дебютного спектакля и заканчивая сегодняшним выступлением, что должно стать последним для их прежней труппы. То, как хорошо он вживается в свою роль и убедительно подбивает сомневающегося Макбета на убийство. То, как изящно он двигается по сцене, уверенно произнося свои реплики, меняя изображаемые эмоции, словно маски, хотя всего час назад в его тусклых глазах, когда он сидел на краю сцены малого репетиционного зала, не отражалось вообще ничего.       Он знает, что это его последнее выступление. И именно поэтому он должен блистать ярче, чем в день дебюта, чем во время тура по Европе, чем когда-либо. Он – кукла, красивая кукла, на которую столичная элита пришла посмотреть в канун Нового года. Они все ждут его несравнимой игры, того, как он будет и дальше менять маски, перевоплощаясь в кого-то, кем он на самом деле не является.       Поэтому не подведи, Джордж – удиви их своей безупречной игрой. Удиви их – и умри.       Всё это не в рамках понимания Уилбура и Квакити, снова и снова выходящих на сцену, чтобы принять участие в очередной сценке.       «Макбет» – визитная карточка этой труппы, произведение, с которого они начали свою блестящую карьеру, и после дебюта оно ставилось в «Красном Льве» ещё не один раз. Позовите актёров внезапно разыграть какой-нибудь отрывок оттуда – и они смогут сделать это, даже не притронувшись к тексту пьесы, потому что все слова давно заучены, все эмоции давно подобраны, все движения давно отточены.       Но именно сейчас, после всего, что произошло между ними, Уилл вслушивается в каждую фразу, сказанную Джорджем на сцене, и не может не видеть в этом куда больше смысла, чем видел сам Шекспир, закладывая его в свои собственные строки – директор их театра в те годы ещё был человеком. — Ужели не поверят, — восклицает Джеймс – актёр из второй труппы «Красного Льва», которого поставили на роль Макбета вместо убитого, — когда мы сонных слуг измажем кровью и пустим в дело их же два кинжала, что это их вина?       Джордж, переодетый в очаровательную леди Макбет, подлетает к тому со спины, кладёт руки на его напряжённые плечи и, лукаво улыбаясь, вкрадчиво шепчет на ухо: — Как не поверить, раз мы подымем громогласный плач по мертвым?       Уилбур чувствует, как его сердце пропускает удар. — Я решился – и напряг всю мощь мою на страшное деянье, — наконец, объявляет Макбет, соблазнённый уговорами своей леди и теперь готовый на страшное убийство. — Идём спокойно, ибо мир – простец. И ложью лиц прикроем ложь сердец.       Держась за руки, они вместе скрываются за кулисами под бурные аплодисменты, и на этом первый акт заканчивается.       Одна сцена сменяется другой, актёры обеих трупп выходят на сцену, встречаемые и провожаемые аплодисментами.       Сюжет уже близится к своему концу, когда Квакити в роли Малькольма завершает четвёртый акт, обращаясь к владельцам шотландских областей с призывом возвращаться к королю. — Макбет созрел: пора стряхнуть плоды, и промысел всевышний избрал орудья, — его глубокий голос звучит спокойно и безмятежно, а сам он разводит руки в стороны, едва удерживаясь от того, чтобы скользнуть взглядом в сторону друга за кулисами сцены. — Сбрось душевный гнёт: пусть ночь длинна, а всё же день придёт.       И Уилбур вдруг осознаёт, что двое детективов, пристальные взгляды которых он мгновенно почувствовал, стоило ему впервые выйти на сцену, здесь совсем не просто так. Эта ночь действительно оказалась длинной, своей жуткой темнотой она пугала и отталкивала, однако день, когда свет правды прольётся, разгоняя кромешную тьму, уже пришёл.       А несущие этот свет люди уже здесь.       Значит, Джордж, выйдя сегодня на главную сцену «Красного Льва», уже пропал.

***

      Взгляд Джорджа с тенью тревоги бегает по коридору, а сам он с каждым твёрдым шагом становится ближе к следователям. Или они к нему.       Какие «новые» детали могли обнаружиться в этом деле? Можно подумать, что они не закрыли его за неимением улик и недостатком доказательств? Какие самонадеянные и упёртые мальчики.       И всё же они хотят что-то сказать ему. Причём с глазу на глаз. Даже пришли в театр перед главным выступлением уходящего года и просидели в зале все несколько часов, терпеливо наблюдая за его игрой. И почему-то Дэвидсона ни на секунду не покидало ощущение, что именно с него они не спускали глаз весь спектакль. Скажи он это вслух – прозвучало бы эгоистично, будто у юноши слишком большое самомнение.       Но это именно то, что он чувствовал.       А теперь вот он – уже без грима, прежнего костюма и парика, без малейшего намёка на то, что каких-то двадцать минут назад он стоял на сцене, блистал в свете софитов и купался в зрительской любви и славе, восхищённых возгласах и аплодисментах, наравне с остальными актёрами. Теперь он обычный человек – такой же, как и те, что ждут его в пекарне у Паффи.       Что они выдумали на этот раз? Неужели Эрет…       Шаг, другой, третий – и он оказывается у входа. За дверями слышатся уже знакомые ему голоса, самый громкий из них опять принадлежит блондину. — Ну и когда он придёт? Выступление кончилось полчаса назад, — юноша откидывается на спинку своего стула и едва не переворачивается вместе с ним. — Откуда я знаю? Ты ходил предупреждать его о времени, это тебя надо спросить, — Туббо, подбрасывая в воздух и тут же ловя несколько крошечных серебряных пуль, найденных им в одном из коридоров театра, звучит немного нервно. — Не надо никого спрашивать, джентльмены, — Джордж вежливо постукивает по деревянному косяку двери, заявляя о своём присутствии. — Я уже здесь. — Наконец-то, — завидев вампира, Туббо выдыхает и возвращается на своё место. — Присаживайтесь, мистер Дэвидсон.       Кажется, до этого он наматывал круги мимо стола. Ничем не отличается от своего напарника, разве что старается контролировать своё волнение. Люди.       Дэвидсон усаживается за стол прямо напротив них, закидывает ногу на ногу и беспечно складывает руки в замок на своем колене. Он их не боится – ему нечего их бояться. Что бы сейчас ни произошло, он готов к любому исходу.       Даже если исход этот – его арест. — Мистер Дэвидсон, — Том странно – или просто непривычно – улыбается. Он, кажется, не пытается создать напряжённую атмосферу, и поэтому ведёт себя так расслабленно. — Расскажите-ка нам ещё раз, как Вы узнали об убийстве.       Уже забыли? А как же записи, которые его напарник так усердно вёл во время их прошлой встречи в рамках расследования? Ещё пусть скажут, что потерялись.       Но увиливать смысла нет. — Я узнал об этом от своих друзей: один из них нашёл тело во время нашего выступления, и по всему театру поднялся шум.       В голубых глазах напротив – лишь спокойствие и уверенность. Но это напрягает вампира больше, чем если бы тот повышал голос или намеренно провоцировал неудобными вопросами. — Хорошо, а где Вы находились непосредственно во время спектакля?       Как же это всё глупо. — Я находился на сцене – на протяжении всего выступления я был или там, или за кулисами, — Джордж невольно фыркает от несмышлёности следователей. Он ведь актёр! Неужели есть ещё какое-то место, где он мог находиться во время спектакля? Очевидно, что нет. — И если вам моих слов недостаточно… уж поверьте, это может подтвердить любой из моих друзей и каждый юный зритель, пришедший на то представление... — Хм, — Томми ставит локти на стол, подбирая голову ладонями. Пытливым взглядом он впивается в тёмные глаза напротив – и видит тень сомнения, мелькнувшую в них на долю секунды. — Если верить Вам, то… — он неторопливо достаёт из кармана какой-то маленький предмет и кладёт на стол перед Джорджем, — эта пуговица сама сбежала с Вашей рубашки и оказалась на месте преступления ровно накануне Вашего триумфа на сцене?       Молчание, повисшее между двумя собеседниками, напрягает Туббо, с подозрением вглядывающегося в глаза вампира со стороны. Мало ли, что тот может выкинуть. Однако его напарник и верный друг в эту же секунду выглядит так, будто вот-вот разразится смехом – настолько довольно тот улыбается, видя замешательство их подозреваемого. — Что такое, мистер Дэвидсон? Не признаёте вещицу?       Всё с самого начала шло именно к этому. — Значит, всё-таки догадались, — после затянувшегося молчания, наконец, отвечает Джордж, опуская взгляд и противно усмехаясь. — Догадались.       Вот и конец его маленькой игры. — Неплохо сработано, — вампир не может удержаться от похвалы. Всё ещё не поднимая глаз, он странно усмехается вновь. — Спасибо, — ухмыляется в ответ Томми, просиявший от их с Туббо победы. Заслуженно. — Давайте Ваши руки. — Я хочу задать вам последний вопрос, — произносит вдруг актёр, не возмущаясь, не противясь, а лишь послушно протягивая руки вперёд. — Откуда узнали? — Ваш костюмер помог. — Который из них? — Тот, что младше. Фанди, кажется.       Щелчок, как звонок, объявляющий об окончании спектакля, раздаётся в воздухе, и руки Джорджа опускаются, теперь закованные в наручники. Металл красиво сверкает на его бледных запястьях. Но они всё равно не так прекрасны, как руки Дрима, когда-то державшие его так же.

***

      Уилл очень отчётливо помнит тот разговор с Техно в вечер, когда их труппа должна была выступать на сцене для детей, а Дрим ещё был жив. Это произошло всего несколько дней назад по календарю, но по ощущениям миновала уже целая вечность.       Техноблейд – всегда спокойный, собранный и непоколебимый. Он стал вторым другом-вампиром после Филзы для едва обращённого Уилбура несколько веков назад, а когда они решили взойти на сцену театра и начали готовить документы, придумывая себе новую биографию, Техно и Уилл назвались братьями. В шутку, конечно, но вот уже более десяти лет они родственники в глазах всего Лондона и даже больше – всей Европы. И это именно то, как они себя ощущают.       Поэтому когда Уилбур заходит в тупик, Техноблейд – самый первый, к кому он обращается за советом, зная, что мудрый старший брат точно подскажет действительно хороший способ, как решить любую проблему.       Потому что чувства к Квакити, в которых он окончательно запутался – то, с чем ему слишком тяжело справиться в одиночку. Уиллу нужен взгляд со стороны, а Техно – тот, кто может помочь ему.       И он не ошибается.       Техноблейд совсем не меняется в лице, и лишь взгляд его светло-голубых, как лёд, глаз немного смягчается, когда он видит перед собой Уилбура, всегда энергичного, безалаберного и легкомысленного, таким – смущённым, скромным и чувственным, пока рассказывает о том, что он ощущает, когда его лучший друг рядом. Ответ на простой вопрос «Что мне делать, Техно?» находится очень быстро. — Признайся ему.       Уилл, собиравшийся сказать ещё что-то, внезапно застывает, растерянно моргает несколько раз и поднимает взгляд на брата. Ему послышалось? — Что? — Я вижу, что ты его любишь, — спокойно отзывается Техноблейд, сидя в своём излюбленном кресле и расчёсывая роскошные волосы, пока они оба находятся у него в гримёрке. И прежде чем Уилбур возразит, говоря, что он любит каждого из труппы, потому что они все его близкие друзья, мужчина добавляет: — И я вижу, как ты его любишь. Единственное, чего я в этой ситуации не вижу — смысла скрывать твои чувства от него.       Уилл, притихнув, задумывается над словами Техно, а тот продолжает с безмятежным видом распутывать волосы, чтобы потом заплести их в аккуратную косу. Никто из них не говорит ни слова, пока он лёгкими и отточенными движениями переплетает мягкие пряди между собой, и только когда он заканчивает перевязывать косу светлой лентой, раздаётся тихий, но воодушевлённый голос: — Тогда я признаюсь ему сегодня же! — Уилбур расплывается в улыбке, смотря куда-то перед собой, и заметно оживает. — Как только закончится «Робин Гуд», и мы сойдём со сцены – я сразу же признаюсь ему!       Техно лишь тихо смеётся в ответ, позабавленный этим внезапным энтузиазмом, а затем притягивает брата в объятия, чтобы взъерошить его кудрявые волосы и пожелать удачи. Быть может, очарованный Уилл этого не замечает, а он со стороны прекрасно видит, что Кью смотрит на того точно такими же влюблёнными глазами. А это значит, что у них всё будет хорошо.       Если бы только Уилбур знал, как всё может поменяться за один вечер.       Но вот сейчас он сошёл со сцены после блестящего выступления с «Макбетом», глаза Квакити горят точно так же, как его собственные, и они оба смеются, обсуждая, насколько хорошо сыграли свои роли. Это прекрасный момент, чтобы признаться, но заветные слова комом застревают в горле Уилла, пока он вдруг не осознаёт, что может предложить другу совершенно иное. — Квакити, — его тон вдруг становится серьёзным, а взгляд охладевает, когда он всё же решается. — Да?       Время пришло. Пути назад нет. — Ты бы хотел… Нет, не так, — Уилбур хмурится, подбирая такие слова, чтобы звучать более уверенно. — Согласен ли ты… Согласен ли ты сбежать вместе со мной?       Кью, опешив, застывает на месте, а его тёмные, блестящие глаза уже не смеются. В первую секунду со стороны он выглядит так, будто уверен, что неправильно понял слова Уилла. Во вторую он словно не верит в услышанное. А в третью он тихо отвечает несколькими вопросами: — Ты хочешь сказать… из театра? Насовсем? — Да, — выпаливает юноша, беря руки друга в свои, и начинает торопливо и сбивчиво шептать, словно боясь, что их услышит кто-то посторонний: — Насовсем, навсегда. Сбежим от бесконечный репетиций, от известности, от всей суеты вокруг. Я хочу сделать это именно с тобой, Квакити. Пожалуйста, давай сбежим!.. — Подожди, — Кью выглядит растерянным, — навсегда – и совсем без предупреждений? — Что ты, нет конечно! Мы расскажем Филу с Техно и… Нет, только им двоим. Они поймут, я уверен. Ты согласен? Согласен? — Я… — тот мнётся, отводит взгляд, кусает губы, пытаясь взвесить все за и против. Однако он быстро приходит к выводу, что всё это бесполезно и ответ на вопрос Уилла только один. — Да. Согласен.       Уилбур вдруг понимает, что ещё никогда не был настолько счастлив.

***

      Первые рассветные лучи пробиваются сквозь густые тучи, и ещё тусклое, словно до сих пор спящее зимнее солнце заглядывает в пекарню на первом этаже «Красного Льва», где величайшие актёры театра, всегда неотразимые и безупречные на сцене, а сейчас сонные и вялые, готовятся встречать новый день.       Техно, поленившийся заплетать косу и просто завязавший длинные волосы в низкий хвост, задумчиво смотрит в окно, наблюдая за редкими прохожими. Квакити и Уилбур, очевидно, не спавшие этой ночью, время от времени обмениваются многозначительными взглядами и выглядят так, будто готовят какой-то заговор. Фил, единственный из всей компании, кто чувствует себя относительно бодро, листает меню в поисках чего-то нового, вместо обычного чёрного кофе.       И лишь одно место за круглым столом пустует.       Но каждый из компании – потому что они уже не могут назвать себя старой, дружной труппой – понимает, что его больше никогда не займут.       Как же прав оказался Уилл тем солнечным утром, назвав их небольшую встречу за завтраком «золотым» часом. Потому что теперь актёры отдали бы всё золото мира, чтобы хоть на минуту снова почувствовать те спокойствие, безмятежность и воодушевление, которые окружали их тогда, собравшихся в полном составе за дружескими разговорами и вкусной едой. Несколько дней назад их согревали шутки, смех и улыбки, которыми они обменивались друг с другом, сейчас – лишь слабое тепло печки из кухни, да и то не особо помогает избавиться от неприятного озноба. В то утро в зале их было десять, сейчас – всего четыре. Всё ещё немало, но достаточно, чтобы каждый почувствовал себя… одиноко в какой-то степени.       Стоило ли хоть что-то того, что сделал он?       Никто не знает. Да и размышлять об этом нет никакого смысла – что сделано, то сделано, никого не вернуть, и даже если бы кто-то из них попытался, ничего уже никогда не станет как прежде.       Им всем жаль.       Но они должны двигаться дальше.       Они пытаются завести беседу на хоть какую-нибудь тему, пока ждут свой заказ, и оказывается, что им действительно есть что обсудить. — Вампиры в городе осмелели после новостей из театра.       Техно бросает это небрежно, несмотря на то, что тема достаточно серьёзная: после того, как стало известно об убийстве юной восходящей звезды «Красного Льва» – да и не просто убийстве, а вампирами – уши востро держат не только люди. Вампиры, вдруг почувствовав необходимость заявить о себе, как это сделал некто в театре, наполнились решимости начать выходить из тёмных углов и закоулков, чтобы нападать на людей прямо на улице.       Нападать и убивать.       Техно, как и Фил, с кем он поделился этой новостью первым, очень глубоко сожалеет о том, что не всем вампирам с веками суждено нажить себе ума. Не у всех хватает сил остановиться и отцепиться от обмякающей в руках жертвы. Спустя столетия, которые оставили за собой много ошибок и не меньше попыток их исправить, Филза научился контролировать жажду и питаться не только кровью – и он учил этому каждого найденного и обращённого им вампира. Превратив их в самых настоящих убийц по своей природе, он взял на себя ответственность воспитать и образумить каждого, кого своими же клыками обрёк на бессмертие – и каждому он помог научиться управлять своими дикими желаниями.       И пусть даже Джордж по собственному желанию отверг всё это – оставшаяся часть их компании сохранила разум. Однако, несмотря на это, во всём мире, к сожалению, найдётся ещё много других вампиров, для которых чужая жизнь – не имеющая цены безделушка, пустой звук, ничто.       И один из таких напал на Техноблейда прямо на улице среди бела дня.       Выскочил внезапно и накинулся на него, как бешеное, одержимое кровью животное – и тут же получил с размаху в лицо.              «Любой вампир, даже рождённый таковым, происходит от человека, и забыть о человечности – просто низко».       Именно эту мысль хотел донести Техно, когда с силой впечатал неудавшегося охотника в кирпичную стену ближайшего дома. — Рехнулся, что ли? — он недовольно нахмурил брови, наблюдая за тем, как незнакомец рычал и рыпался в попытках высвободиться из его хватки.       Куда уж там – из хватки Техноблейда? Да вы изволите шутить, господа? — Пусти меня! — наконец, послышался женский, придушенный и крайне возмущённый голос. — Я тебя в клочья порву!.. — Неужели Вы меня не признали, мисс?       Вампирша перестала дёргаться, принюхалась и только после этого чуть расслабилась. — Тьфу, чёрт, — раздражённо сплюнув куда-то в сторону, она увела взгляд в сторону. Конечно, мало кому приятно, когда его тычут носом в его же ошибку. — Не признала. — Вы, мисс, — однако Техно не спешил ослаблять хватку: лично ему она никакого вреда не причинила бы, но вот, вырвавшись, сбежать и поскорее вгрызться в глотку кого-нибудь другого запросто могла бы, — бросьте это дело. Глупостями занимаетесь. Убивать – это удел жалких и грязных тварей. Не относите же Вы себя к подобным? — Не отношу, — та фыркнула и предприняла ещё одну попытку побега – безуспешно. — Но и слушать случайного прохожего я не собираюсь!       Техно снисходительно улыбнулся, смерив её оценивающим взглядом: как бы дерзко эта вампирша себя ни вела, она всё же не выглядит, как окончательный отброс и отморозок.       Значит, не всё потеряно? — Вы ведь вампир чистых кровей, позвольте предположить? — Ну. — Но ведь идея чистых кровей пошла от людей, — не переставая улыбаться, он вдруг слегка дёрнул её за плечо. — А эти одежды? Кто их сшил? — …Люди, я думаю? — Как думаете: кого в городе больше – таких же вампиров, как мы, или людей?       На этот раз девушка серьёзно задумалась и только спустя несколько секунд молчания ответила: — Людей, конечно. — А кто кого больше убил: мы людей или они нас? — Да что за вопросы у тебя дурацкие! — вампирша встрепенулась и нетерпеливо дёрнулась вновь, надеясь высвободиться. Её что, на допрос привели? — Ну-ну, Вы же в силах на них ответить, не так ли?       Что за глупые манипуляции?        — Ну, мы людей, — неохотно отозвалась она и тут же с упрёком добавила: — А чего нам теперь, с голоду помирать? Ты сам наверняка не одного убил, а?       Техноблейд в ответ лишь хмыкнул, а в его глазах загорелся какой-то странный огонёк.       Много.       Много жизней он отнял в свои первые вампирские годы.       Он был зависим от крови ещё сильнее, чем сейчас люди зависят от слухов и сплетен.       Он был монстром.       И только Филу удалось остановить его.       Вышло не с первого раза.       Но ни одной души Техноблейд больше не забрал с тех пор, как Филза рассказал ему всего о паре аспектов жизни – весьма любопытных и повергающих в самый настоящий, почти животный ужас перед людьми.       Мало кто говорит о том, на какие бесчеловечные поступки способны люди.       Зато Фил добровольно поведал ему об этом самым леденящим душу способом... — Ни разу, — решив, что признаваться честно и подавать плохой пример лучше не стоит, Техно снова хмыкнул. Однако добавить щепотку правды для большей убедительности он лишним не посчитал, поэтому тут же отметил: — Но соблазн был.       ...И, как ни странно, Техноблейд благодарен Филзе за это.       Кто знает, сколько ещё жизней он унёс бы в приступе жажды крови… — Ха! — девушка нагло засмеялась прямо ему в лицо, а тёмный капюшон спал с её головы. — Так и знала! Ничем ты не лучше меня – просто подстроился под мир людей... — И тут ты снова ошиблась, — мужчина снова улыбнулся, довольный собой – однако в этот раз его улыбка быстро превратилась в зловещую, а его голос вдруг упал ещё ниже, и он едва не прорычал следующие слова: — Я лучше, потому что я сдерживаю этот порыв. А ты – жалкая, потому что не можешь противостоять ему и кидаешься на всех подряд, как дикое животное. Думаю, ты знаешь, что люди уже давно научились подчинять себе животных и теперь наслаждаются их мясом на обед? Или тебе стоит напомнить, как это выглядит?       Девушку как ледяной водой окатило.       Она шумно сглотнула, но не проронила больше не слова, смотря на вампира перед собой с тенью испуга во взгляде.       Он превзошёл её. — Ну так? — Что? — Предпочтёшь быть их следующим блюдом или станешь той, с кем они наравне сядут за стол?       Стоит ли говорить, что после тех слов девушка начала извиняться и просила её отпустить?       А Техноблейд, взявший с неё обещание сделать действительно разумный выбор, не посмел более задерживать её.       Значит, не всё потеряно.       Когда Тина приносит заказ на небольшом подносе и актёры принимаются за трапезу, в повисшем между ними молчании Кью не может не испытывать желания сказать хоть что-нибудь, лишь бы не слышать этой тишины. Это их последняя утренняя встреча в пекарне, и они просто не могут провести её так.       Поэтому он легонько пихает локтём в бок Уилла, а тот, поняв намёк, делает глубокий вдох и, наконец, начинает говорить: — У меня есть очень важная новость, которую вы должны услышать, — его голос ровный и глубокий, как всегда, и он звучит уверенно, хотя Квакити легко может заметить по тому, как с началом речи забегали его глаза, насколько тот волнуется сейчас, сообщая об их решении Филу и Техно. — Мы с Квакити подумали и решили, что… — Уже покидаете нас?       Взгляд Уилбура останавливается на директоре театра, и его карие глаза встречаются с изумрудно-зелёными глазами напротив, в которых нет ни капли ревности или осуждения, а только сочувствие и понимание. Вот за что он так любит Фила – даже в самых трудных и неоднозначных ситуациях тот всегда остаётся на стороне своих «детей» и искренне сопереживает им. — Да. В последнее время на нас всех обрушилось так много потрясений, что встать на ноги и оправиться полностью уже не получится, да и… — Самой первой и известной всей Европе труппы «Красного Льва» больше нет, — заканчивает за него Квакити, тяжёлым взглядом обводя друзей. — Мы устали. И мы хотим на отдых.       Труппы больше нет. Все прекрасно понимали это и раньше, но стоит Кью признать это вслух – и каждый чувствует, как внутри что-то болезненно сжимается – сердце, которое ещё способно чувствовать.       Их сердца связывают больше десяти лет общих воспоминаний об их актёрской деятельности: о том, как они обучались этому мастерству, об их первых успехах на сцене, о тысячах репетиций днями и ночами, о целом туре по Европе длиною в год… И никто не забудет всего этого до конца своей жизни. — Знаете, — Техно вдруг подаёт голос, выводя всех остальных из размышлений, — в разные периоды жизни я общался с каждым из вас по-разному. С кем-то больше, а с кем-то – меньше. С кем-то я поладил сразу, а с кем-то мы устроили бессчётное количество перепалок, прежде чем стали друзьями…       Вся компания молча внимает его речи, и кто-то согласно кивает на его слова, кто-то беззвучно усмехается, а кто-то мягко и безмятежно улыбается. — Но те годы, что мы проработали с вами вместе в этом театре – они останутся в моей памяти как лучшие годы моего существования. Спасибо вам, друзья. — Эй, — сидящий рядом Уилбур похлопывает «брата» по плечу и весело улыбается, — мы с тобой ещё увидимся – и не один раз. У нас впереди целая… вечность, верно? — Это точно, — поддерживает его Филза с теплотой в голосе. — Поэтому не прощаемся? — заключает Квакити, со звоном ставя свою теперь уже пустую кружку из-под чая на стол. — Не прощаемся, — раздаётся хор в ответ.

***

      Крупные хлопья снега неспешно кружатся в воздухе, падая на припорошённую землю; тут и там слышны поздравления «с наступающим» и весёлые новогодние песни; лёгкие покалывает от мороза с каждым глубоким вдохом, и в воздухе, где смешались ароматы хвои, выпечки и мандаринов, чувствуется праздничная атмосфера.       Ещё один год подошёл к концу, и за это время изменилось многое. Люди приходят и уходят, взгляды меняются, всё идёт своим чередом, но главное – уметь принять и отпустить. Пожалуй, это самое важное, что Квакити усвоил в этой «жизни». — Забавно выходит, — печально улыбается Уилбур, и на его слегка покрасневших от мороза щеках появляются ямочки, — получается, с новым годом мы начнём новую жизнь.       Кью мрачно усмехается и переводит взгляд на площадь, к которой они медленно приближаются: в самом её центре гордо возвышается роскошная ёлка, а вокруг неё снуют весёлые и счастливые люди, готовые к празднику, до начала которого осталось совсем немного. Весь Лондон сейчас отмечает либо дома с семьёй, либо в ресторанах с коллегами, либо на красиво украшенных улицах с друзьями.       А вот они с Уиллом в этот раз встретят Новый год вдвоём. Среди сотен других людей, обменивающихся подарками и поздравлениями на заснеженных улицах и площадях, но в то же время вдали от них всех. Не в театре, где они столько раз слышали дружное «с Новым годом!» и звонкий смех, когда актёры всё ещё воодушевлены после отыгранного пару часов назад, последнего в уходящем году спектакля, а все остальные работники театра довольны тем, как быстро и ловко они накрыли на стол в пекарне для всего театра. Теперь «Красный Лев» позади. Всё будет совсем по-другому – и он пока не знает, как именно, но, по крайней мере, он и Уилл вместе, и этого достаточно, чтобы чувствовать себя таким же радостным, как все эти люди. — Кью.       Квакити ощущает, как Уилбур сначала осторожно, почти боязливо касается холодными пальцами его ладони, а затем мягко берёт его за руку. — Что? — Я люблю тебя.       Ему давно пора было сказать это.       Кью растерянно моргает несколько раз, смотря куда-то перед собой. Даже не замечает, как расплывается в глуповатой, но такой счастливой улыбке. — Я тебя тоже.       А вот Уилл замечает. И радуется, как ребёнок.       Биг-Бен вдруг начинает бить, громко и раскатисто, гулко и звучно, торжественно и празднично. Эти размеренные удары Уилбур и Квакити, держась за руки, слушают молча. Оба загадывают желание – одно и то же. Они не находят (да и не ищут) омелу – вместо этого Уилл одним осторожным движением притягивает Кью к себе, склоняется над ним и оставляет на его губах мягкий, невероятно нежный поцелуй, в который он вкладывает всю любовь, что переполняла его сердце годами. И когда тот тепло улыбается в ответ, и он замечает, как тёмные, уже совсем не кажущиеся тусклыми, глаза напротив сияют – бой часов, восклицания и поздравления людей на площади, весь мир отходят на второй план.       Их счастье благословляет тысяча огней фейерверков, загремевших в воздухе, как только часы пробивают двенадцать.       Потрёпанные жизнью и последними событиями, измотанные и уставшие, но всё ещё полные надежды и веры в светлое будущее, они, наконец, готовы оставить театр позади и начать с чистого листа. — Счастливого Нового года. — Пусть он станет особенным.

«Что бы ни случилось, теперь я всегда буду рядом».