Бывшая принцесса

Пир в честь триумфа Адониса был воплощением разнузданной, грубой силы. Среди гостей, сохраняя маску вежливого безразличия, сидел и Хоук Белоснежный. Он наблюдал, анализировал, искал слабые места. Захват королевства-соседа пахло грозой большой войны. Торг начался после похабного тоста. Друзья Адониса требовали зрелищ. И ее вывели. Роуз вошла в зал в наряде, который был оскорблением самому понятию одежды. Она шла, глядя в точку на противоположной стене, ее лицо стало бесстрастной фарфоровой маской. Внутри же клокотал вулкан из стыда, ненависти и леденящего душу страха. Прикосновения Сайруса, ее бывшего поклонника, вызывали тошноту. «Станцуй!» — скомандовал Адонис. Она не пошевельнулась. Пощечина оглушила ее, заставила голову дернуться, но не сломила. Она продолжила смотреть в свою точку. И тогда раздался голос. Спокойный, четкий, разрезавший густой хмельной воздух, как лезвие. «Ее учили менуэтам и гавотам, а не пляскам с тамбурином. Оставь, Адонис. Похоже, она ни на что более не способна. Разве что…» Хоук предложил «оценить ее качества» лично. Начался непристойный аукцион. Цены росли, как на редкий, но порочный товар. Роуз чувствовала, как пол уходит из-под ног, погружая ее в новую бездну. «Пятьсот тысяч золотых». Тишина повисла в зале, густая и изумленная. Безумная сумма. «Я покупаю ее. Полностью. И готов утроить ставку, если у кого-то найдутся сомнения», — добавил Хоук, и в его голосе не было ни страсти, ни желания. Лишь холодный, безличный расчет. Адонис, в глазах которого вспыхнул алчный огонек, согласился, не раздумывая. Звонкая монета была весомее призрачного удовлетворения от мести. Его покои были обширны, аскетичны и залиты призрачным светом луны. Дверь захлопнулась, ключ повернулся с щелкающим финальным аккордом. «Отпустите меня!» — ее крик был полон последних остатков гордого отчаяния. «Это бессмысленно. По всем законам и бумагам вы теперь принадлежите мне», — констатировал Хоук, не отрываясь от созерцания ночного пейзажа за окном. Его профиль казался вырезанным из темного мрамора. Ее охватила истеричная, отчаянная храбрость. «Что же, милорд? Я к вашим услугам. Чего вы ждете? Церемонии?» Ее пальцы дрогнули у застежки на плече. Он пресек это движение одним стремительным, бесшумным шагом. Его руки обхватили ее запястья, мягко, но неоспоримо, прижав к твердой поверхности двери. Она почувствовала и тепло его тела, и холодную сталь в его низком голосе. «Успокойтесь. Адонис продал бы вас только тому, кто, по его мнению, продолжит ваши мучения. Вы хотите вернуться? К нему и его придворным?» «Какая разница? — в ее голосе звучала лишь смертельная усталость. — Вы заплатили за меня, как за породистую лошадь. Вы ничем от него не лучше». Он внезапно отпустил ее, подхватил на руки — легко, почти без усилия — и отнес к широкой кровати. Она отбивалась слабыми, бесполезными движениями. «А минуту назад вы сами торопили события, — в его голосе прозвучала странная, лишенная веселья усмешка. — Успокойтесь. Я не причиню вам вреда. Спите. Я останусь здесь». Он кивнул на груду тяжелых ковров и декоративных подушек у камина. В его взгляде, который она наконец-то разглядела, не было желания. Лишь усталое понимание и какая-то своя, давно ноющая боль. «Если завтра Адонис увидит нас в разных комнатах, он все поймет. А вам, полагаю, не нужны новые доказательства его «привязанности». Доброй ночи, принцесса». Он погасил основную люстру, оставив гореть лишь одинокий подсвечник. Разделся до рубашки и, отвернувшись, устроился на полу. Эта неожиданная, почти жестокая порядочность ранила ее глубже, чем любая грубость Адониса. Она отвернулась к стене, и тихие, беззвучные слезы, которых не было в темнице, наконец потекли по ее щекам. Не от физической боли. От этого непонятного, опасного проявления чего-то, что походило на человечность. Утро застало его уже одетым и собранным. Он подошел к кровати. В полосе солнечного света, пробивавшейся сквозь щель в шторах, она казалась хрупкой, как фарфоровая куколка. Ее лоб горел под его ладонью. А затем его взгляд упал на открытый участок спины, на жуткую фреску, составленную из синяков, царапин и следов укусов. Его собственные кулаки сжались так, что побелели костяшки. По скуле пробежала нервная судорога. Она застонала, бормоча что-то во сне. Он наклонился, чтобы расслышать. «…Шон… помоги… нет… прошу… Белоснежный… не надо…» Он отпрянул, словно его хлестнули по лицу. «Значит, и для нее я — чудовище», — пронеслось у него в голове. Почти против воли его рука потянулась, чтобы убрать со лба спутавшуюся прядь. Но едва пальцы коснулись кожи, она вздрогнула, и он отдёрнул руку. Вместо этого он осторожно коснулся ее плеча. «Проснитесь. Это всего лишь дурной сон». Она открыла глаза — и в них снова мелькнул тот же животный, неконтролируемый ужас. «Не трогайте меня!» — но в этом окрике уже сквозила не только паника, а какая-то смутная, стыдливая признательность за прошлую ночь, которую она тут же в себе подавила. «Нам пора уезжать. Пока Адонис не вздумал передумать». Он шел вниз по бесконечным лестницам быстро и уверенно, а она, путаясь в нелепом, стесняющем движения наряде, отчаянно пыталась поспеть. «Подождите! Я не успеваю!» — ее крик и глухой стук о камень. Он обернулся и увидел ее сидящей на ступени, потирающей щиколотку, — маленькую, измученную и беспомощную. На ее лице читалась такая взрослая, недетская усталость, что что-то в его строгой, ледяной маске дрогнуло. Он спустился к ней. «Я сказал, мы торопимся». «Вы торопитесь», — парировала она, и в этом был слабый отголосок ее прежнего, огневого характера. Он присел перед ней на корточки, и его обычно холодный взгляд неожиданно смягчился. «Сильно ушиблись?» «Не ваша забота», — буркнула она, но, попытавшись опереться на ногу, снова вскрикнула от боли. Не говоря более ни слова, он поднял ее на руки. Она замерла, ощутив его силу и неожиданную бережность движений. Он нес ее легко, не как обузу, а как нечто хрупкое и ценное. Она не сопротивлялась. Впервые за долгие дни кто-то вез ее не навстречу страданию, а прочь от него. У кареты он усадил ее на мягкие сиденья. «Вас встретит мисс Фрэнсис, моя экономка. Она обо всем позаботится». «А вы?» «Я последую верхом. Долгие поездки в карете — моя личная пытка». И, не дав опомниться, он развернулся и ушел, оставив ее наедине с мерным стуком копыт и потоком противоречивых чувств. Ненависть? Да. Осторожность? Безусловно. Но и тень жгучего, неодолимого любопытства к этому холодному, непостижимому человеку, который отдал за нее целое состояние, лишь чтобы дать ей просто проспать ночь. Замок Белоснежных возник перед ней не сияющей белизной, а суровой серой громадой, вросшей в склон угрюмой горы. Внутри царила напряженная, приглушенная суета. Гюстав, личный слуга принца, успел шепотом сообщить хозяину о буре, вызревающей в кабинете королевы, и о произволе, воцарившемся в его отсутствие. Разговор с Белоснежкой, его бабушкой, был коротким, ядовитым и бьющим точно в больные места. Она — прагматик и стратег до мозга костей. Он — упрямый идеалист, видящий мир не только шахматной доской. Упреки в расточительстве, в слабости духа, в пагубном сходстве с погибшим отцом. «Пятьсот тысяч! За опозоренную девчонку!» — ее слова повисли в воздухе, острые и тяжелые. «Ее имя — принцесса Роуз Золушка. И в этих стенах с ней будут обращаться соответственно ее титулу», — произнес он, и его голос, ставший тише, обрел качество закаленной стали, против которой не попрешь. Они говорили о необходимости брака с Амброзией, сестрой Адониса, о надвигающейся угрозе, о долге перед королевством. Он отверг все доводы. Когда он вышел, за спиной остался не только запах яблок и старых книг, но и привычная, глухая боль — боль от вечных сравнений с исчезнувшей идеальной сестрой, с легендарными родителями, боль одиночества на вершине, которую он не выбирал. В комнате экономки добрая мисс Фрэнсис тщетно пыталась облачить Роуз в необъятное платье служанки. Появление Хоука положило этим мучениям конец. Взглянув на результат, он лишь с легкой гримасой сказал: «Идемте со мной». Он привел ее в комнату, где время, казалось, остановилось. В комнату Фалы. Легкий слой пыли на туалетном столике, тишина и сундук, беззвучно поднявшийся магией из ниши в полу. «Примерьте это», — он протянул ей платье. Не роскошное, но безупречно скроенное, цвета глубокой ночи перед самым рассветом. Она повернулась к нему спиной, чувствуя на себе его взгляд, и застежка предательски застряла. Он подошел без лишних слов. Его пальцы, прохладные и точные, скользнули у нее по спине. Она затаила дыхание, ощущая каждое движение, каждое мимолетное прикосновение. Это было не насилие, но глубочайшее, тревожное вторжение в ее личное пространство, от которого кровь ударила в виски. В этой тишине, нарушаемой лишь шелестом ткани и их дыханием, висело нечто невысказанное, напряженное и живое. «Готово», — он отступил, дав ей наконец вздохнуть полной грудью. Платье сидело так, будто было сшито для нее. «Рад, что подошло. Теперь вам нужен отдых. Просто отдых». Он ушел, а мисс Фрэнсис, сияя, поведала историю этого гардероба. И, понизив голос до доверительного шепота, добавила, глядя Роуз прямо в глаза: «Он никого сюда не пускал. Ни единой души за все эти годы. Ты — первая». Роуз подошла к высокому зеркалу. Отражение смотрело на нее глазами незнакомки. Женщина в синем платье пропавшей принцессы. В ее осанке угадывалась тень былого достоинства, а во взгляде — новая, холодная и беспощадная решимость. Девушка с того бала умерла в подземелье Адониса. Эта, что стояла здесь, была другой. Закаленной в аду, купленной за безумную цену, принятой в логово врага, где странным образом смешались вражда и тайная доброта. Ее прежняя жизнь лежала в руинах. Новая, полная тайн этого ледяного замка, древней магии, незаживающих ран и, возможно, неожиданных союзов, только начиналась.