Бывшая принцесса

Утро после бала-маскарада выдалось серым и безрадостным. Тяжёлые снеговые тучи, принесённые северным ветром, легли на плечи горных пиков, и казалось, сам замок Белоснежных съёжился под их неподъёмной тяжестью. Из высоких стрельчатых окон сочился жидкий, разбавленный свет, не способный разогнать тени, затаившиеся по углам. Где-то далеко, в недрах замка, гудел ветер — глухо, протяжно, словно сама гора стонала от холода. Роуз проснулась с ощущением, будто ей на грудь положили каменную плиту. Она полежала несколько минут, глядя в резной потолок, где знакомые узоры складывались в причудливые, почти живые фигуры. За окном завывал ветер, и этот звук напоминал ей о вчерашней ночи — о том, как она стояла на балконе, о том, как смотрела на Хоука, целующего Амброзию, о том, как её собственное сердце разбилось на тысячу осколков. Она всё помнила. Каждое слово, каждое прикосновение, каждую секунду их разговора после того, как Амброзия утащила его прочь. *«Вы слышали слова, но не поняли смысла».* Что он имел в виду? Какой смысл скрывался за его философией о цепях и свободе? Почему он говорил о жертве, о «сознательном отказе от тепла»? Для кого? Ради чего? *«Холод — надёжная защита. Надёжнее любых других иллюзий».* Его последние слова. Брошенные ей в лицо, как перчатка. И она ответила ему тем же — сказала, что станет холодной, незаметной, эффективной. Частью интерьера. Как глупо. Как по-детски глупо. Роуз села на постели, обхватив колени руками. Ночная рубашка, тонкая и совсем не греющая, липла к телу. В комнате было холодно — камин давно прогорел, и слуги ещё не приходили разжигать его заново. Она поёжилась, но не стала звать прислугу. Холод был почти приятен — он отвлекал от мыслей, которые, точно крысы в подземелье, грызли её изнутри. Она вспоминала его лицо, когда маски упали. В бале-маскараде была своя жестокая магия: под прикрытием они оба — Ворон и Феникс — позволили себе быть почти настоящими. Он говорил с ней не как принц с пленницей, а как человек с человеком. Его слова были полны такой горькой, выстраданной мудрости, что у неё до сих пор сжималось сердце при мысли о них. А потом — поцелуй Амброзии, публичный, демонстративный, и то, как его глаза остекленели. Как он позволил. Как принял это как данность. *«Это был необходимый акт публичной демонстрации. Ничего личного».* Ничего личного. Конечно. Всё в его мире было «ничего личным» — помолвка, поцелуй, предстоящая свадьба. Всё было расчётом, стратегией, шахматным ходом. И она — она тоже была частью этого расчёта. Фигурой на доске. Пешкой, прошедшей через всю доску, но так и не ставшей ферзём. Роуз уткнулась лбом в колени. Ей хотелось плакать, но слёзы, казалось, замёрзли где-то внутри, не в силах пробиться наружу. Она слишком устала для слёз. Слишком много их было за последние месяцы — сначала от горя, когда пал её замок и погибла её семья; потом от унижения в темнице Адониса; теперь от этой новой, режущей боли, которой она даже не могла дать имя. В дверь постучали. — Ваше высочество? — раздался голос мисс Фрэнсис. — Я принесла завтрак. И у меня новости. Роуз медленно подняла голову. Вытерла лицо ладонями, хотя на нём всё равно не было слёз. Провела пальцами по спутанным волосам, поправила сбившееся одеяло. — Войдите. Мисс Фрэнсис вошла, неся поднос с чайником, чашкой и тарелкой свежих булочек. Добрая экономка всегда умудрялась доставать для Роуз что-то особенное, даже когда Белоснежка приказывала кормить «гостью» тем же, чем и прислугу. Сегодня булочки были с корицей и яблоками — запах, который обычно вызывал у Роуз улыбку. Но не сегодня. — Выглядите вы, дитя моё, неважно, — констатировала мисс Фрэнсис, ставя поднос на низкий столик у камина. Она подошла к каминной решётке и принялась умело разжигать огонь, её морщинистые руки двигались быстро и сноровисто. — Совсем не спали? — Спала, — солгала Роуз. — Просто мало. — Ох, не лгите мне. Я вас уже изучила. — Экономка выпрямилась, отряхивая руки от золы. Пламя весело заплясало на поленьях, и в комнате сразу стало теплее, тени отступили в углы. — Но новости мои, боюсь, не добавят вам радости. Роуз напряглась. Она потянулась за чашкой, но пальцы дрогнули, и она отдёрнула руку. — Что случилось? — Сегодня утром было оглашено: начинается официальный предсвадебный цикл его высочества и принцессы Амброзии. — Мисс Фрэнсис говорила ровно, но в её голосе проскальзывали нотки сочувствия, почти материнского. — Два месяца до свадьбы. И все гости, что прибыли на бал-маскарад, остаются здесь. На весь цикл. Принц Тревис и леди Лин-Лин, принц Шон, леди Астория, принц Адонис — все они остаются. Будут и новые гости — делегации из соседних королевств, представители союзных домов. Это будет долгий сезон, дитя моё. Очень долгий. Два месяца. Шестьдесят дней. Роуз почувствовала, как внутри что-то обрывается — тонкая нить, на которой держалась её надежда, что всё это скоро закончится. Шестьдесят дней в одном замке с Амброзией, которая смотрит на неё как на грязь под ногтями. С Адонисом, чьи прикосновения всё ещё жгут её кожу воспоминаниями о темнице. С Белоснежкой, которая не упустит ни единой возможности её унизить. Шестьдесят дней наблюдать за тем, как Хоук готовится к свадьбе с другой. Шестьдесят дней играть роль «гостьи» и «политической ответственности», улыбаться, когда хочется кричать, и держать спину прямо, когда хочется упасть. — Я понимаю, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Он прозвучал почти ровно — она уже научилась этому в замке Белоснежных. — Спасибо, что предупредили. Мисс Фрэнсис посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. В его глубине читалось что-то похожее на гордость — или на печаль. — Герцогиня Белоснежка просила передать, что сегодня после полудня вы должны будете присутствовать на церемонии открытия цикла. В малом тронном зале. — Она помедлила, поджав губы. — И ещё... она сказала, что вам надлежит надеть что-нибудь «подобающее скромному положению». Роуз криво усмехнулась. «Подобающее скромному положению». Другими словами — ничего, что могло бы привлечь внимание. Ничего, что могло бы напомнить гостям, что она — наследная принцесса, а не служанка, поднятая из грязи по чьей-то прихоти. Ничего, что могло бы затмить сияние «идеальной невесты» Амброзии. — Я поняла, — повторила она. — Благодарю вас, мисс Фрэнсис. Когда экономка ушла, Роуз ещё долго сидела, глядя в огонь. Она завтракала медленно, без вкуса, отламывая кусочки булочки и запивая их остывающим чаем. Пламя плясало, искры взлетали в дымоход, и ей казалось, что она сама — одна из этих искр, обречённая погаснуть в холодном воздухе ледяного замка. Два месяца. Шестьдесят дней. И каждый из них будет битвой. --- Церемония открытия предсвадебного цикла была именно тем, чего Роуз ожидала: пышной, холодной и глубоко фальшивой. Малый тронный зал, обычно пустовавший и использовавшийся лишь для частных аудиенций, преобразился до неузнаваемости. Его стены, сложенные из серого горного камня, были задрапированы серебряными лентами и белыми розами — цветами, которые в этом замке, казалось, росли прямо изо льда, не нуждаясь ни в солнце, ни в тепле. Магические светильники, подвешенные под потолком, разливали ровное, голубоватое сияние, от которого лица гостей казались бледными и неживыми. Собравшиеся — делегаты от союзных королевств, представители знатных домов, придворные — стояли вдоль стен, образуя живой коридор, по которому проходили главные действующие лица этой постановки. Их было много, больше, чем на балу-маскараде, и Роуз понимала, что с каждой неделей цикла их будет становиться всё больше — по мере приближения свадьбы в замок стянутся все, кто хоть как-то связан с двумя великими домами. Первой вошла Белоснежка. Высокая, царственная, она двигалась с грацией женщины, которая привыкла повелевать и не привыкла просить. Её платье цвета свежевыпавшего снега было расшито крошечными бриллиантами, которые вспыхивали и гасли при каждом шаге, создавая иллюзию, что королева окутана морозной дымкой. Её лицо, всё ещё красивое, несмотря на возраст, было бесстрастным, но в глазах читалось выражение абсолютного удовлетворения — так смотрит полководец на поле битвы, где его армия одержала решительную победу. Она села на малый трон, стоящий справа от главного, и оглядела зал взглядом, который не упускал ни единой детали. Роуз стояла в тени одной из колонн у дальней стены, стараясь слиться с камнем, и всё равно чувствовала, как этот взгляд скользнул по ней — оценивающе, пренебрежительно, словно отмечая галочку в длинном списке дел. За Белоснежкой последовали Хоук и Амброзия — вместе, рука об руку. Сердце Роуз сжалось так сильно, что ей пришлось на мгновение прикрыть глаза. Она знала, что так будет. Она готовила себя к этому всё утро. Но увидеть их вместе — реальных, живых, соединённых этим публичным жестом — оказалось больнее, чем она ожидала. Амброзия была ослепительна. Её платье из тёмно-зелёного бархата струилось до самого пола, расшитое золотыми нитями в узорах, напоминающих змеиную чешую. Её волосы были уложены в сложную причёску, украшенную изумрудами, а на лице сияла та самая улыбка — безупречная, холодная, триумфальная. Она держала руку Хоука так, будто он уже принадлежал ей — не как жених, а как собственность. Хоук был в чёрном. Без украшений, без вышивки, без единого знака отличия, кроме перстня с гербом Белоснежных. Его камзол сидел безупречно, его осанка была пряма, его лицо — абсолютно спокойно. Но Роуз, наученная горьким опытом, видела то, чего не видели другие: лёгкое напряжение в уголках губ, едва заметную скованность движений, и главное — его глаза. Они были пусты. В них не было ни тепла, ни гнева, ни радости, ни печали. Только бесконечная, вымороженная пустота. Они прошли к центру зала, и герольд ударил жезлом о каменный пол. — Дорогие гости, возлюбленные союзники и верные друзья нашего дома! — Голос Белоснежки, всё ещё сильный и звучный, разнёсся под сводами. — Сегодня мы открываем священный предсвадебный цикл, который соединит два величайших королевства — Белоснежных и Спящих — в единый, нерушимый союз. Два месяца отделяют нас от того дня, когда мой внук, наследный принц Хоук Белоснежный, и принцесса Амброзия из великого дома Спящих станут мужем и женой. По залу прокатился вежливый шёпот одобрения, смешанный с осторожными аплодисментами. Кто-то из гостей переглядывался со значением, кто-то смотрел на Амброзию с откровенным восхищением, кто-то — на Хоука с любопытством, пытаясь разгадать, что скрывается за его ледяной маской. — Эти два месяца будут наполнены торжествами, приёмами и церемониями, — продолжала Белоснежка. — Каждый день будет посвящён той или иной традиции наших домов, чтобы гости могли воочию убедиться: этот союз — не просто политическая сделка, но союз сердец, освящённый веками истории. *Союз сердец*. Роуз едва сдержала горькую усмешку. — Мы также проведём ряд важных переговоров, касающихся дальнейшей консолидации наших земель и укрепления границ. Все вы — свидетели и участники этого великого события. *Консолидация земель. Укрепление границ.* Красивые слова для того, чтобы обсуждать раздел королевства, которое когда-то принадлежало её семье. Роуз чувствовала, как в груди закипает знакомая смесь ярости и бессилия. Она сжала руки в замок, спрятав их в складках серого платья — того самого «подобающего скромному положению». — А теперь, — Белоснежка сделала паузу, и в глубине её глаз промелькнуло что-то острое, почти жестокое, — я хочу представить вам особую гостью нашего замка. Роуз замерла. — Принцесса Роуз Золушка! Имя прозвучало как удар хлыста. Десятки голов повернулись в её сторону, десятки пар глаз впились в неё с любопытством, удивлением, а где-то — с неприкрытым злорадством. Роуз стояла в тени колонны, и ей хотелось просто исчезнуть, раствориться в камне, но она знала: Белоснежка именно этого и добивается. Она хочет, чтобы последняя наследница поверженного трона выглядела испуганной мышью, дрожащей в углу. Живым трофеем, выставленным на всеобщее обозрение. Роуз подняла голову. Выпрямила спину. И вышла из тени. Она шла сквозь толпу, и шёпот за её спиной нарастал, как морской прибой. Она слышала обрывки — «та самая?», «из королевства Золушек», «говорят, её купили на аукционе», «бедная девочка, что она здесь делает?». Каждое слово впивалось в неё, как игла, но она не позволила себе даже поморщиться. Она шла ровным шагом, глядя прямо перед собой, и только побелевшие костяшки спрятанных в складках платья пальцев выдавали её напряжение. Дойдя до центра зала, она остановилась. Она не стала опускаться в реверансе — только склонила голову ровно настолько, насколько требовал этикет, и ни на дюйм больше. И встретила взгляд Белоснежки — прямой, открытый, гордый. В зале повисла тишина. На секунду Роуз показалось, что она видит, как на лице старой королевы мелькает тень раздражения — та явно ожидала большего унижения, более сломленной жертвы. Но тень исчезла так же быстро, как появилась. — Принцесса Роуз, — произнесла Белоснежка, и её голос прозвучал сухо, словно она читала скучный документ, — будет присутствовать на всех мероприятиях цикла. Мы рады предоставить ей кров и защиту в это непростое время. *В это непростое время*. Как будто речь шла о неурожае или суровой зиме, а не о том, что её семью убили, а королевство захватили те самые люди, с которыми Белоснежка сейчас заключает союз. Роуз снова склонила голову — всё с той же минимальной вежливостью — и, не дожидаясь разрешения, отступила обратно в тень колонны. Сердце колотилось где-то в горле, кровь стучала в висках, но она не дала себе ни единой слабины. Она стояла и смотрела вперёд, пока Белоснежка заканчивала свою речь, пока Амброзия сияла, пока Хоук стоял неподвижной статуей — и ни разу, ни единого раза он не посмотрел в её сторону. Когда церемония закончилась и гости начали расходиться, Роуз почувствовала, как кто-то касается её локтя. Она обернулась. Тревис. — Боги, — выдохнул он, и его обычно весёлое лицо было бледным и напряжённым. — Ты держалась как королева. — Я и есть королева, — тихо ответила Роуз, не узнавая собственный голос. — Просто пока без королевства. Он хотел что-то добавить, но в этот момент к ним подошла Лин-Лин — высокая, прямая, как клинок. Она ничего не сказала, только посмотрела на Роуз долгим, оценивающим взглядом, а потом коротко кивнула. В этом кивке было больше поддержки, чем в иных речах. Роуз почувствовала, как к горлу подступает ком, и быстро отвернулась. — Мне нужно побыть одной, — сказала она. — Извините. И ушла, не дожидаясь ответа. --- Библиотека встретила её привычным запахом старых книг, пыли и воска. Здесь было пусто — все гости и придворные были заняты подготовкой к первому из бесконечной череды приёмов, которыми будет наполнен предсвадебный цикл. Роуз прошла в свой любимый угол — к высокому окну, выходящему на восточный склон горы, — и опустилась в глубокое кожаное кресло, такое старое, что подлокотники были отполированы до блеска ладонями многих поколений читателей. Два месяца. Эта мысль по-прежнему не укладывалась в голове. Она думала, что после бала гости разъедутся, и она сможет хотя бы на время забыться в привычной рутине — уроки на льду, тренировки, бесконечные дни в четырёх стенах. Но теперь всё становилось только хуже. Теперь она будет вынуждена каждый день — каждый день! — видеть Амброзию, играющую роль счастливой невесты. Каждый день видеть Хоука, играющего роль счастливого жениха. Каждый день притворяться, что ей всё равно. Она закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Воспоминания о вчерашней ночи нахлынули с новой силой — его лицо, когда маски упали, его глаза, живые и полные боли, а потом — поцелуй Амброзии, и то, как этот свет в его глазах погас, словно задули свечу. Их разговор на балконе. Она перебирала его в памяти снова и снова, пытаясь найти ключ к его словам. *«Самая большая свобода, леди Феникс, — это не отсутствие цепей. Это возможность выбрать, за что себя приковать. И высшая форма этой свободы — когда ты выбираешь цепь сознательно, зная, что она отнимет у тебя всё… чтобы дать кому-то другому шанс на ту самую сказку о перерождении, в которую ты сам уже не веришь».* Что это значило? Какие цепи он выбрал? Кому он даёт шанс? Почему он говорил об этом с ней — и именно тогда, на балу, перед тем как всё рухнуло? Роуз снова и снова прокручивала эти слова, но они рассыпались в её руках, как сухой песок. Слишком сложно. Слишком запутанно. Или, может быть, слишком просто, а она просто не хочет видеть очевидного? — Я знал, что найду тебя здесь. Она вздрогнула и обернулась. В дверях библиотеки стоял Тревис. Он был без своего обычного нарядного камзола, в простой белой рубашке и тёмных штанах, и выглядел так, будто сам сбежал с какого-то скучного мероприятия. Его волосы, как всегда, были взъерошены — он вечно запускал в них пальцы, когда нервничал. — Можно? — спросил он, указывая на соседнее кресло. — Конечно. Тревис сел, вытянул длинные ноги и вздохнул с таким облегчением, будто сбросил невидимый груз. — Терпеть не могу эти церемонии. Вся эта пышность, эти лживые улыбки, эти речи... Меня от них тошнит. Серьёзно, Роуз, ты не представляешь, как я мечтаю о том дне, когда мы с Лин-Лин просто сбежим куда-нибудь в горы и будем жить в маленьком домике, где не будет ни придворных, ни протоколов, ни этой... мишуры. — Понимаю, — ответила Роуз, и впервые за день её голос прозвучал почти тепло. — Но вы же будущий король. Вам придётся к этому привыкнуть. — Не напоминай. — Он поморщился. — Лин-Лин, кстати, тоже их ненавидит. Она вчера сказала, что скорее согласится провести месяц в осаждённой крепости, чем ещё один день на этих, как она выразилась, «политических танцульках». — Он улыбнулся — широко, открыто, совсем по-детски. — Я её обожаю. Роуз улыбнулась в ответ. Тревис обладал редким даром: он мог разрядить любую атмосферу одной фразой. Рядом с ним даже ледяной замок казался чуть менее холодным. — Как она? — спросила Роуз. — Лин-Лин. Я видела её мельком после церемонии, но не успела поговорить. — О, она в порядке. Сейчас где-то в оружейном зале, машет мечом. Сказала, что если не подержит в руках что-нибудь острое хотя бы час, то просто взорвётся от напряжения. — Он помолчал, и улыбка немного угасла. — А ты как? — Я? — Роуз сделала паузу, подбирая слова. — Я... выживаю. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Тревис посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом. В его добрых карих глазах читалось что-то похожее на понимание — и на печаль. — Знаешь, вы с Хоуком очень похожи, — сказал он наконец. Роуз напряглась. Её спина выпрямилась сама собой. — В каком смысле? — Вы оба отвечаете на вопросы так, чтобы ничего не сказать. — Он усмехнулся, но в его усмешке не было веселья. — Он тоже «выживает». Всегда. Сколько я его помню. С детства. Это его любимое слово. Когда я спрашивал, как у него дела, он всегда отвечал: «Выживаю». Как будто жизнь — это поле боя, а не... ну, не то, чем она должна быть. Роуз почувствовала, как внутри что-то сжимается. Она вспомнила ночную музыку, услышанную однажды из башни. Вспомнила слёзы на его лице, которые не должна была видеть. Вспомнила, как он стоял один в музыкальной гостиной, и его скрипка кричала вместо него. — Расскажи мне о нём, — попросила она тихо. — О том, каким он был. До того, как стал... таким. Тревис откинулся в кресле и задумался. За окном падал снег — крупные хлопья медленно кружились в воздухе, словно время в библиотеке текло иначе, чем в остальном замке. — Он был другим, — начал Тревис. — Снаружи он всегда был серьёзным. Всегда выполнял долг. Всегда слушался бабушку. Ты должна понимать: после того как погибли его родители, а Фала исчезла, Белоснежка стала для него всем. Она воспитывала его одна, и она... — он запнулся, подбирая слова, — ...она считала, что наследный принц не имеет права на слабость. На слёзы. На чувства. Что всё это — мишени для врагов. — И он стал идеальным, — прошептала Роуз. — Да. — Тревис вздохнул. — Снаружи. Но внутри... я знал его до того, как всё случилось. Его родители погибли, когда ему было семь. Фала исчезла, когда ему было двенадцать. Я помню его до этого — он был серьёзным, да, но в нём был огонь. Он строил снежные крепости — не просто так, а рассчитывая каждый блок, как настоящий архитектор. Он мог часами возиться с бездомными животными — у него был пёс, Блэки, которого он выходил, когда тот почти замёрз. Он играл на скрипке не потому, что его заставляли, а потому, что... ему было что сказать. Понимаешь? Роуз слушала заворожённо. Перед её глазами вставал образ, который она уже частично знала по рисункам Тревиса, но теперь он обретал объём и жизнь. — А потом, — продолжал Тревис, и его голос стал тише, — когда Фала исчезла... он изменился. Он стал ещё холоднее. Белоснежка не давала ему горевать — она говорила, что принц не имеет права на слёзы. Что он должен быть сильным. Что его сестра была «идеальной», и он должен быть таким же. И он... он просто заморозил всё внутри. Все чувства, всю боль, все воспоминания. Превратился в ледяную крепость. Роуз молчала. В горле стоял ком. — Я слышала его музыку, — сказала она наконец, и её голос прозвучал хрипло. — Однажды ночью. Несколько недель назад. Я... я не спала, услышала скрипку, поднялась в башню и стояла за дверью. Тревис поднял на неё удивлённый взгляд. — Ты была в башне? Ты слышала, как он играет? — Да. — Она помедлила. — Он плакал, Тревис. Играл и плакал. Повисла тишина. Тревис долго смотрел в пол, потом медленно покачал головой. — Я слышал его однажды. Давно. После того, как Белоснежка узнала о Блэки и отдала пса леснику. Он играл всю ночь. Я хотел зайти к нему, но... не решился. — Он поднял глаза на Роуз. — Он не прощает свидетелей своей слабости. — Но это не слабость! — Роуз подалась вперёд. — Чувствовать — это не слабость. Плакать — это не слабость. Это... это человечно! — Для него — слабость. — Тревис смотрел на неё серьёзно, без своей обычной мягкой улыбки. — Бабушка вбила ему это в голову так глубоко, что он сам в это поверил. Что любая привязанность — это мишень. Что любовь — это уязвимость. Что он должен быть выше всего этого. И он старается, Роуз. Каждый день старается быть тем, кем его хотят видеть. Но... Он замолчал, будто колеблясь. — Что «но»? — тихо спросила Роуз. — Когда ты появилась, — медленно сказал Тревис, — я впервые за много лет увидел трещину в его броне. Он стал... напряжённее. И одновременно — живее. Как будто лёд начал таять. И это пугает его до смерти. Потому что если лёд растает, под ним обнаружится... он сам. А он не уверен, что там ещё что-то осталось. Роуз почувствовала, как сердце пропускает удар. Она вспомнила его слова на балу: «Холод — надёжная защита. Надёжнее любых других иллюзий». — Я не понимаю его, — сказала она. — Он то защищает меня, то отталкивает. То говорит загадками, то молчит. То смотрит на меня так, будто я — его последняя надежда, то делает вид, что меня не существует. Я не знаю, что он чувствует. Я даже не знаю, видит ли он во мне нечто большее, чем... политическую проблему. Тревис посмотрел на неё с выражением, которое она не смогла расшифровать. — Я скажу тебе одну вещь, Роуз. — Он встал с кресла, одёрнул рубашку. — Хоук никогда и никому не давал платья своей сестры. Никогда не пускал никого в комнату Фалы. Никогда — за всю свою жизнь — не защищал кого-то так, как защищает тебя. Если ты думаешь, что для него ты просто «политический актив», ты ошибаешься. Он направился к выходу, но у двери остановился и обернулся. — Вопрос в другом: готов ли он сам себе в этом признаться? — Он помедлил. — И готова ли ты ждать, пока он решится? Он ушёл, оставив её одну в тишине библиотеки, где только снег за окном продолжал свой бесконечный, безмолвный танец. --- Вечером Роуз сидела на подоконнике в своей комнате, глядя, как последние отблески серого дня угасают за вершинами гор. Она думала о словах Тревиса, о детстве Хоука, о его страхах и его броне. О платье Фалы, которое она носила. О комнате, в которую он её пустил — её первую и единственную. И о той ночи в башне. О его слезах. Она достала из шкатулки сложенный листок с нотами — тот, что нашла в библиотеке после разговора с Тревисом несколько дней назад. Мелодия, написанная его рукой, и её силуэт на полях — летящий рядом с нарисованной птицей к далёким горам. Она провела пальцем по карандашной линии, и её губы дрогнули. Что бы он ни говорил на балу, что бы ни делал сейчас, есть вещи, которые невозможно объяснить долгом. Невозможно списать на расчёт. И одна из этих вещей — этот листок. Завтра возобновлялись их уроки на льду. Она знала это, потому что мисс Фрэнсис упомянула, что его высочество распорядился подготовить озеро для тренировок. Он обещал учить её — и, несмотря ни на что, продолжал выполнять это обещание. Может быть, это было единственное, что ещё связывало их. Единственное пространство, где он позволял себе быть почти настоящим. Роуз прижала листок к груди и закрыла глаза. Два месяца. Шестьдесят дней. Целая вечность. Но где-то в этой вечности были скрыты ответы, которые она искала. И она их найдёт. Даже если для этого ей придётся растопить лёд вокруг его сердца — по капле, по крошечной капле. За окном выл ветер, но в комнате было тепло. И впервые за долгое время Роуз уснула без слёз.