Бывшая принцесса

Утро началось с записки. Она лежала на серебряном подносе рядом с завтраком — сложенный вдвое листок плотной кремовой бумаги, запечатанный каплей воска без герба. Роуз сразу узнала этот почерк — твёрдый, с резкими наклонами букв, без единой лишней завитушки. Почерк Белоснежки. Она видела его на приказах, расклеенных в служебных помещениях замка, и на официальных документах, что иногда лежали на столах в библиотеке. *«Принцесса, сегодня после полудня вам надлежит явиться в мой кабинет для обсуждения вашей роли в предсвадебных церемониях. Третий колокол. Не опаздывайте».* Ни подписи, ни печати. Только этот приказной тон, не оставляющий сомнений в том, кто его отправил и как именно будет проходить «обсуждение». Роуз отложила записку и долго смотрела в окно, где серое небо роняло на горы бесконечные хлопья снега. Она знала, что этот момент настанет. После церемонии открытия предсвадебного цикла, после того как она публично была представлена как «особая гостья», должно было последовать продолжение. Более личное. Более болезненное. Старая королева не упускала возможностей напомнить Роуз о её месте — и это место было где-то между прислугой и комнатной собачкой. Мисс Фрэнсис, принесшая завтрак, заметила её настроение и, как всегда, попыталась подбодрить: — Выше нос, дитя моё. Старая королева любит показывать зубы, но кусает она только тех, кто показывает страх. — Я не боюсь её, — ответила Роуз, и это была почти правда. — Я просто устала. — Усталость пройдёт, когда появится цель, — экономка поправила салфетку на подносе. — А цель у вас есть. Вы просто о ней временно забыли. Роуз подумала об этом. Цель. Вернуть королевство. Отомстить. Выжить. Когда-то эти слова жгли её изнутри, как огонь. Теперь они превратились в тлеющие угли — всё ещё горячие, но уже не дающие прежнего света. Она слишком погрязла в ежедневной борьбе за достоинство, чтобы думать о великих свершениях. Но мисс Фрэнсис, как всегда, была права. Цель должна быть. Иначе всё это — унижения, холод, ожидание — теряло смысл. --- Малый кабинет Белоснежки находился в восточном крыле, и путь туда лежал через галерею портретов. Роуз шла медленно, не торопясь на встречу, которую предпочла бы вовсе пропустить. Лица предков Белоснежных смотрели на неё со стен — строгие, надменные, одинаково лишённые тепла. Но у одного из портретов она, как всегда, задержалась. Молодая женщина со светлыми волосами, в простом платье, с доброй улыбкой. Мать Хоука. Роуз узнала о ней от Тревиса, а потом нашла это изображение сама и с тех пор всегда останавливалась перед ним хотя бы на минуту. Ей казалось, что эта женщина — единственная в этом замке, кто не смотрел бы на неё с презрением. — Я знаю, вы бы не одобрили всё это, — прошептала она портрету. — Ваш сын... он запер себя в ледяной тюрьме. И я не знаю, как его освободить. Портрет молчал. Но Роуз стало немного легче — просто от того, что она произнесла это вслух. --- Кабинет Белоснежки был обит тёмно-синим шёлком, и единственным источником света служил камин и высокое окно, за которым кружил снег. Сама королева сидела в кресле с высокой спинкой, прямая, как клинок, в платье серебристого цвета, напоминающем замёрзшую воду. Перед ней стоял чайный столик, и когда Роуз вошла, она не поднялась — только указала на низкий стул напротив, словно приглашая просительницу. — Принцесса Роуз. Пунктуальность — это похвально. Садитесь. Роуз села, чувствуя, как внутри медленно закипает знакомая смесь гнева и унижения. Она ненавидела этот стул — он был ниже кресла королевы ровно настолько, чтобы сидящий на нём чувствовал себя ребёнком перед взрослым. — Итак, — начала Белоснежка, разливая чай, — предсвадебный цикл набирает обороты. Впереди два месяца церемоний, приёмов и торжеств. У каждого участника — своя роль. Я пригласила вас, чтобы обсудить вашу. Она протянула Роуз чашку — тонкий фарфор, почти невесомый. Жест был вежливым, но в нём сквозила та же небрежность, с какой подают милостыню. — Моя роль, — медленно произнесла Роуз, принимая чашку. — И в чём же она заключается? — В том, чтобы быть незаметной. — Белоснежка отпила чай, не сводя с неё глаз. — Вы будете присутствовать на всех мероприятиях — это важно для поддержания видимости того, что мы заботимся о вас. Но вы не должны привлекать к себе внимания. Никаких ярких платьев, никаких громких речей, никаких... дерзких выходок, которые вы так любите. Вы — тень. Ваше дело — стоять в задних рядах, улыбаться, когда улыбаются все, и молчать, когда молчат все. Никто не должен вспоминать о том, что вы — наследница павшего королевства. Никто не должен задумываться о том, что земли, которые сейчас обсуждаются за столами переговоров, когда-то принадлежали вашей семье. Вам ясно? Каждое слово падало точно и безжалостно, как камень на стекло. Роуз почувствовала, как пальцы сжимаются на чашке, как фарфор нагревается в ладонях, и на мгновение ей захотелось швырнуть эту чашку в стену. Но она сдержалась. — Ясно, — сказала она ровно. — Надеюсь, что да. — Белоснежка поставила свою чашку с тихим стуком. — Вы, вероятно, думаете, что я жестока. Что я получаю удовольствие от вашего унижения. Но поверьте, принцесса, я действую исключительно в интересах стабильности. Ваше присутствие здесь — это бомба замедленного действия. Каждый ваш жест, каждое ваше слово может быть использовано врагами короны. Мой внук проявил... милосердие, купив вас. Я этого милосердия не разделяю. Но я терплю вас — пока вы знаете своё место. Роуз подняла голову и встретила её взгляд. — Моё место, — произнесла она тихо, но твёрдо, — там, где я сама его выберу. Я здесь не по своей воле, но я и не ваша собственность. И, с вашего позволения, я не собираюсь становиться тенью только потому, что вам так удобно. В кабинете повисла тишина — звенящая, натянутая как струна. Белоснежка смотрела на Роуз долгим, изучающим взглядом, и в глубине её глаз промелькнуло что-то похожее на уважение — холодное, как всё в этой женщине, но всё же уважение. — У вас острый язык, — произнесла она наконец. — Это может быть оружием или ядом. Решать вам. Но в этом замке, принцесса, острые языки имеют свойство обрезать своих владельцев. Запомните это. Она поднялась, давая понять, что разговор окончен. — Вы свободны. Завтра — «День Спящих». Вы будете присутствовать. В задних рядах. В скромном платье. Без речей. Идите. Роуз поднялась и, не опускаясь в реверансе, направилась к двери. У порога она на мгновение остановилась. — Ваше величество, вы сказали, что доброта — это непозволительная роскошь. Но я помню, какой была моя мать. И я знаю, какой была мать вашего внука. Они были добры. И сильны. Может быть, сила и доброта не исключают друг друга. Она вышла прежде, чем Белоснежка успела ответить. --- Остаток утра Роуз провела в библиотеке. Ей нужно было успокоиться, а книги всегда действовали на неё лучше любых успокоительных средств. Она сидела у окна, перелистывая старый трактат о зимних цветах, когда дверь открылась и вошёл Тревис. — Я искал тебя, — сказал он, присаживаясь в соседнее кресло. — Слышал, ты была у Белоснежки. Как всё прошло? — Она хочет, чтобы я была тенью. — Роуз отложила книгу. — Чтобы стояла в углу, молчала и не отсвечивала. — И что ты ответила? — Что я не её собственность. Тревис хмыкнул и запустил пальцы в волосы — свой вечный нервный жест. — Ты ей дерзила. Боги, Роуз, ты хоть понимаешь, насколько она опасна? — Понимаю. — Роуз посмотрела в окно. — Но я не могу позволить ей растоптать меня. Если я прогнусь сейчас, то прогнусь всегда. Тревис помолчал, потом тихо сказал: — Знаешь, Хоук в детстве тоже пытался ей дерзить. Всего пару раз. Она его сломала. Не сразу — постепенно, по кусочку. Отобрала собаку, запретила играть с друзьями, заставила часами переписывать учебники стратегии. Когда я спросил его, почему он не сопротивляется, он ответил: «Потому что сопротивление бесполезно. Она всё равно победит. Лучше просто смириться». Роуз перевела взгляд на него. — Ты хочешь сказать, что мне тоже лучше сдаться? — Нет. — Тревис покачал головой. — Я хочу сказать, что если ты будешь продолжать в том же духе, тебя сломают так же, как его. Но если ты сломаешься... то кто тогда растопит его лёд? Он встал и направился к выходу, но у двери остановился. — Кстати, Хоук просил передать его извинения: уроки на льду он пока отменяет. Возникло слишком много дел с предсвадебным циклом. Но он хочет начать учить тебя фехтованию. В оружейном зале. Сегодня после полудня. У Роуз перехватило дыхание. — Он... хочет учить меня фехтованию? — Да. Сказал, что на льду ты уже научилась держать равновесие. Пора научиться держать оружие. — Тревис улыбнулся одними уголками губ. — По-моему, это хороший знак. Он не стал бы тратить время на того, кто ему безразличен. Он ушёл, а Роуз осталась сидеть у окна, глядя на падающий снег и чувствуя, как сердце бьётся быстрее обычного. Уроки фехтования. Он сам предложил. Несмотря на холод, несмотря на стену, которую он возвёл между ними после бала-маскарада, он по-прежнему хотел её учить. Может быть, это действительно что-то значило. --- Оружейный зал находился в старой части замка, и Роуз никогда здесь раньше не была. Это была огромная комната с высокими сводчатыми потолками и стрельчатыми окнами, выходящими на восточную стену. Вдоль стен тянулись стойки с оружием — мечи, рапиры, копья, алебарды, — а каменный пол был покрыт старыми циновками, истёртыми до дыр. Пахло железом, маслом и старой кожей. Хоук ждал её у центральной стойки. Он стоял спиной к двери, поправляя манжет на тренировочном камзоле — тёмно-сером, без украшений, простом, но сидящем на нём безупречно. Услышав её шаги, он обернулся, и его лицо было таким же, как всегда в последние дни — холодным, спокойным, абсолютно непроницаемым. — Принцесса. Вы вовремя. — Я стараюсь, — ответила она, подходя ближе. — Тревис передал мне ваше предложение. Должна признаться, я удивлена. — Чем именно? — Он взял со стойки две рапиры — лёгкие, учебные, с затупленными остриями. — Тем, что вы вообще хотите продолжать меня учить. После того, что было на балу. После того, что я вам сказала на балконе. Он помедлил, глядя на рапиры в своих руках. Потом протянул одну ей. — То, что было на балу, не меняет моих обязательств. Я сказал, что научу вас защищаться. Я не отказываюсь от своих слов. Роуз взяла рапиру. Рукоять была прохладной и гладкой, а клинок оказался тяжелее, чем она ожидала. Она взвесила её в руке, пытаясь привыкнуть к весу. — Это не ответ, — сказала она. — Вы уклоняетесь. — Я не уклоняюсь. — Он встал напротив, поднимая свою рапиру. — Я просто не вижу смысла обсуждать то, что уже прошло. — А я вижу. — Она сжала рукоять крепче. — Вы танцевали со мной. Говорили со мной — не как с пленницей, а как с равной. А потом позволили ей поцеловать вас у меня на глазах и сказали, что это «ничего личного». Как мне это понимать? Его лицо не изменилось, но в глазах на долю секунды что-то мелькнуло — быстрое, почти неуловимое. — Понимайте как хотите. Я не обязан давать вам объяснения. — Конечно, не обязаны. — Она усмехнулась, и в этой усмешке было больше горечи, чем веселья. — Вы вообще никому ничего не обязаны объяснять. Вы — идеальный принц. Вы всё делаете правильно. А я просто глупая девчонка, которая не понимает ваших великих стратегий. — Вы не глупая, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на раздражение. — Вы одна из самых умных женщин, которых я знаю. Но иногда вы позволяете эмоциям брать верх над разумом. — Может быть, потому что у меня есть эмоции? В отличие от вас? Эти слова повисли в воздухе. Хоук смотрел на неё, и в его глазах — ледяных, серо-голубых, — было что-то, чего она не могла прочитать. Не гнев. Не презрение. Что-то глубже. — У меня тоже есть эмоции, — сказал он наконец, и его голос был тихим, почти усталым. — Просто я научился их не показывать. Он поднял рапиру, давая понять, что разговор окончен. — Начнём. Стойка: ноги на ширине плеч, корпус развёрнут, запястье расслаблено. Оружие — это продолжение вашей руки, а не посторонний предмет. Попробуйте. Роуз встала в стойку, как он сказал. Рапира дрожала в её руке — от напряжения, от непривычной тяжести оружия, от всего этого дня, разом навалившегося на плечи. — Запястье слишком напряжено, — констатировал Хоук. — Вы держите клинок так, будто он сейчас укусит. Расслабьтесь. — Я расслаблена, — солгала она. — Неправда. — Он подошёл ближе и кончиками пальцев поправил её запястье, чуть опуская его вниз. Его прикосновение было коротким, почти безличным, но Роуз всё равно почувствовала, как по коже пробегает странный холодок. — Вот так. Теперь попробуйте сделать выпад. Она сделала выпад — резкий, агрессивный, вкладывая в него всю свою накопленную за день злость. Хоук легко уклонился, парировав её клинок одним ленивым движением. — Слишком много эмоций, — сказал он. — Вы атакуете не меня. Вы атакуете свою злость. Но злость не умирает от удара рапиры. Она только растёт. — Тогда что мне делать с этой злостью?! — Она снова бросилась в атаку — несколько быстрых, нерасчётливых ударов, которые он отразил с той же лёгкостью. — Ваша бабушка унижает меня, ваша невеста меня презирает, а вы... вы ведёте себя так, будто я — пустое место! — Я не веду себя так. — Нет, ведёте! — Она опустила рапиру, тяжело дыша. — Вы смотрите сквозь меня. Говорите со мной как с посторонней. Делаете вид, что ничего не было — ни танца, ни разговора, ни... ничего! Хоук опустил свою рапиру. На мгновение его лицо потеряло свою обычную бесстрастность, и он выглядел просто уставшим. Очень уставшим. — Я делаю это не потому, что вы мне безразличны, — тихо произнёс он. — Я делаю это потому, что... — Он осёкся. — Продолжим урок. — Нет! — Роуз шагнула к нему. — Закончите фразу. Потому что что? Он долго смотрел на неё, и в этом взгляде читалась борьба — та самая, которую он так тщательно скрывал. Потом он отвернулся. — Потому что это сложно. И вы это знаете. Поднимайте рапиру. Роуз хотела продолжить, но поняла, что сейчас он больше ничего не скажет. Она подняла рапиру и встала в стойку. — Хорошо. Урок так урок. Они продолжили. Он учил её отражать атаки, уходить в сторону, использовать инерцию противника. Его голос был ровным, инструкции — чёткими, но в каждом движении чувствовалось что-то напряжённое, невысказанное. Роуз старалась не думать об этом и просто следовать его указаниям. Это было почти медитативно — двигаться, падать, подниматься, снова двигаться. И в какой-то момент она поймала себя на том, что ей нравится. Нравится это странное искусство — превращать свою слабость в силу, свою ярость в расчёт. — Лучше, — произнёс Хоук после очередного её выпада. — Вы учитесь быстрее, чем я ожидал. — Это комплимент? — Она подняла бровь. — Это констатация факта. — Для вас это одно и то же. Он не ответил, но уголок его губ чуть дрогнул — почти улыбка. Почти. --- Их урок прервало появление Адониса. Дверь открылась без стука, и на пороге возникла его фигура — ленивая, вальяжная, в тёмно-бордовом камзоле с серебряной отделкой. Он окинул зал взглядом, который задержался на Роуз чуть дольше, чем того требовали приличия. — Какая идиллия, — протянул он, заходя внутрь. — Ледяной принц учит свою собственность махать железом. Прямо семейная сцена. Только музыки не хватает. — Адонис, — холодно произнёс Хоук, и его голос мгновенно стал жёстче. — Ты не предупредил о визите. — Решил сделать сюрприз. — Адонис прошёлся вдоль стойки с оружием, проводя пальцами по рукоятям мечей. — Тем более что моя сестра просила присмотреть за порядком. Ты же знаешь, как она относится к... дисциплине. — Твоя сестра может не беспокоиться. Я контролирую ситуацию. — О, я вижу. — Адонис взял со стойки одну из рапир и взвесил её в руке. — Но знаешь, что говорят? Доверяй, но проверяй. Может, проведём маленькую проверку? Роуз напряглась. — Какую именно? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Маленькую дуэль, — Адонис улыбнулся — широко, почти дружелюбно, но в его глазах горел тот самый хищный огонёк, который она так хорошо знала. — Ты против меня. Посмотрим, чему тебя научил наш ледяной гений. — Она не готова к дуэли, — резко сказал Хоук. — Мы только начали. — О, я не буду в полную силу. — Адонис уже вставал в позицию, его движения были ленивыми, но в них чувствовалась скрытая угроза. — Просто маленькая проверка. Ты же не боишься, Золушка? Это был вызов. И Хоук, и Роуз понимали это. Отказаться сейчас — значило показать слабость. Дать Адонису повод для насмешек. Подтвердить, что она — игрушка, а не боец. — Я согласна, — сказала Роуз прежде, чем Хоук успел возразить. — Чудесно! — Адонис поднял рапиру. — Нападай, маленькая Золушка. Она встала в стойку. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя дышать ровно. Выпад — резкий, точный. Адонис легко парировал, отступив на шаг. — Неплохо. Но слишком медленно. Она атаковала снова — серией ударов, которые Хоук показывал ей полчаса назад. Адонис отражал их играючи, его движения были ленивыми, почти скучающими. — Давай, Золушка, не разочаровывай меня! — Его улыбка стала шире, в ней промелькнуло что-то жестокое. — Или твой учитель слишком мягок с тобой? Может, мне взять тебя на пару уроков? Я умею быть... жёстким. — Достаточно, — произнёс Хоук, делая шаг вперёд. — Адонис, дуэль окончена. — Подожди, я ещё не закончил. — Адонис не обернулся. — Давай, Золушка, последний удар. Покажи мне всё, на что ты способна. Роуз тяжело дышала. Руки дрожали, пот стекал по вискам, но она снова встала в стойку. Она знала, что проигрывает. Знала, что Адонис просто играет с ней, как кошка с мышью. Но сдаться сейчас означало бы проиграть не дуэль — нечто большее. Она сделала выпад — слишком быстрый, слишком резкий. Адонис, вместо того чтобы парировать, грубо ударил по её клинку, выбивая рапиру из рук. Роуз пошатнулась, потеряла равновесие и начала падать — прямо на остриё его клинка. Время замедлилось. Она увидела, как остриё приближается к её груди. Увидела, как Адонис не успевает — или не хочет? — отвести оружие. И в тот самый миг, когда клинок должен был пронзить её, перед ней возник Хоук. Он двигался быстрее, чем она могла представить. Одно мгновение — и он оказался между ней и клинком, заслоняя её своим телом. Меч Адониса, нацеленный в Роуз, вошёл ему в бок — глубже, чем должно было, с влажным, чудовищным звуком, от которого кровь застыла в жилах. Роуз закричала. Адонис отступил, выдёргивая клинок. На его лице мелькнуло выражение, похожее на досаду — не на ужас, не на раскаяние, а именно на досаду, как будто всё пошло не по плану. Хоук пошатнулся, но устоял. Его рука прижалась к боку, и сквозь пальцы начала сочиться кровь — тёмная, густая, пугающая. — Убирайся, — произнёс он, и его голос был спокойным — слишком спокойным для человека, из которого только что вынули меч. — Это был несчастный случай, — быстро сказал Адонис, отступая к двери. — Она сама споткнулась. Ты это видел. — Убирайся. Сейчас же. Адонис бросил рапиру на пол — она зазвенела о каменный пол — и вышел, не оборачиваясь. И тогда Роуз бросилась к Хоуку. — Вы ранены! — Её руки тряслись, она пыталась зажать его рану ладонями, но кровь всё равно текла, горячая и липкая. — Нужно позвать врача, нужно... — Тише. — Его голос был слабым, но всё ещё твёрдым. — Я в порядке. — Вы не в порядке! — Она чувствовала, как слёзы — глупые, ненужные слёзы — текут по её щекам. — Зачем вы это сделали? Зачем вы бросились под меч?! Он посмотрел на неё. Его лицо было бледным, на лбу выступили капли пота, но в его глазах — в этот короткий миг, когда боль ослабила его защиту, — она увидела что-то. Не холод. Не расчёт. Не маску. Что-то глубокое и тёплое, чего она не замечала раньше. — Потому что... — начал он, но осёкся. Его взгляд скользнул по её лицу — по мокрым щекам, по дрожащим губам, — и в нём промелькнуло странное выражение, похожее на удивление. Как будто он что-то понял. Что-то важное. Роуз не замечала этого взгляда. Она прижимала ладонь к его ране и шептала, не разбирая слов, что-то бессвязное — чтобы он не умирал, чтобы держался, чтобы не оставлял её одну. А потом прибежали слуги. Врач, вызванный кем-то из стражников, склонился над Хоуком. Роуз оттеснили в сторону, и она стояла, прижимая окровавленные руки к груди, глядя, как его уносят на носилках — бледного, но живого. Живого. Она закрыла глаза и прошептала в пустоту: — Пожалуйста. Пожалуйста, не умирай. А в её памяти звенели его слова, сказанные несколько минут назад: «Я делаю это не потому, что вы мне безразличны. Я делаю это потому, что...» Он не закончил фразу. Но теперь, стоя в опустевшем оружейном зале, где на каменном полу ещё темнело пятно его крови, Роуз начала понимать, что именно он не сказал. И от этого понимания её сердце сжималось ещё сильнее. Она опустилась на колени и коснулась пальцами холодного камня, окрашенного его кровью. — Я не знаю, что ты хотел сказать, — прошептала она. — Но я знаю, что ты... что ты мне не безразличен. Ответа не было. Только ветер за окнами пел свою бесконечную зимнюю песню.