Дурак и Чародей

Дорогу совсем размыло от дождей, поэтому им приходится свернуть в глухой веленский лес. Все вокруг кажется мокрым, будто мир облизнула гигантская дворняга. Дождь накрапывает еле-еле, льется бесячей тонкой струйкой Ви за шиворот, и она угрюмо шмыгает носом, думая, как бы не свалиться потом с лихорадкой — вот это будет обидно, если ее замучает болезнь, от которой она выхаркает легкие, когда ее даже водная баба не достала. Джонни едет впереди — он знает дорогу, а может, какое колдовское чутье его ведет. В дрянную погоду его не тянет поболтать, хотя, когда они выезжали из деревни, чародей все пытался ее подъебать: мол, за каждым встречным так бежишь, как собачонка, а, охотница на чудовищ? Джонни — это он ей так велел себя называть. Имя не северное, какое-то непривычное, чуждое после нескольких лет, проведенных в скитаниях по болотам. Он сказал, что под именем Янека изрядно наследил — и верно, многие знают легенды о Яне Сребропалом, который когда-то мелькал в Новиграде, ссорился с бандами и наводил шороху. Джонни — это вполне терпимо, пока он называет ее Ви. Что для Велена тоже необычно. Путь к Оксенфурту неблизкий, но Ви не спрашивает, почему они не отправились излюбленным чародейским способом: порталом. Все знают, что в Оксенфурте сейчас сидит король Радовид, крыса, из-за которой на главных площадях пылают костры, где сжигают колдунов, деревенских знахарок, повитух да нелюдей. Если бы кто спросил Ви, она бы сказала, что Радовиду просто нравится смотреть, как люди, извиваясь, воют на кострах и молят о пощаде, заливаясь слезами. Но Джонни не спрашивает. На ночь они устраиваются под большим дубом. Дерево выглядит так, будто ему когда-то приносили жертвы — до того, как пришел Вечный Огонь, который отнял у многих свободу, надежду и будущее. Джонни снимает с лошади сумки, чтоб отдохнула, лениво треплет кобылу по шее. Прислоняясь спиной к шершавому стволу дуба, Ви устало стонет и вздыхает, прикладывая прохладную ладонь к голове. В висках ноет и стучит, словно там работает кузнец по наковальне. — Можешь поспать, я разбужу, если будет что-то интересное, — ухмыляется Джонни, подмигивает ей. Ви неуютно возится, жмется ближе к дереву, словно часть ее чувствует связь с природой — несмотря на то, что она росла на гнилых улицах Новиграда, где из природного только яма с сорняками на пустыре, в которую сбросят твой труп. Спать рядом с чужаком не хочется, но ей надо отдохнуть. Несмотря на лечебную магию, ее бедной башке явно неплохо досталось; Ви стискивает зубы от боли и сдавленно рычит. Нормальный человек спросил бы, что с ней, но чародей отворачивается и возится со своими пожитками, чтобы достать себе черствый хлеб на ужин. Есть не хочется, от запаха сыра ее почти тошнит. Возможно, мерная качка в седле ее довела — Ви с укором смотрит на свою несчастную клячу. Рядом с конем Джонни та выглядит особенно невзрачно и жалко, и Ви только выдавливает из себя кривую улыбку. Наверное, она тоже — жалкая. Как и сказал ей Джонни, когда они выезжали из деревни. Сползая вниз, к переплетению ветвей, Ви роняет голову на грудь. Ей не хочется засыпать — почему-то ей кажется, что тогда их короткое путешествие закончится. Вряд ли ей что-то грозит: Джонни не ограбит ее (брать у Ви нечего, кроме меча) и не прирежет — иначе она уже лежала бы в зарослях кустов на обочине дороги. Да и не стал бы он тогда спасать ей жизнь. Но он может уйти, раствориться в ночном лесу, освещая себе дорогу чародейскими огнями. Оставить ее одну. Видят боги, язвительный колдун — не та компания, о которой она мечтала, но спустя столько времени вдруг оказаться с кем-то вместе… Ви вспоминает: добрая улыбка, широкие ладони, цеховой медальон с оскаленной мордой медведя. И кровь — много крови. После стольких дней в одиночестве ей снова хочется плакать.

***

Утро встречает их ярким солнечным светом и пением птиц. Словно за ночь Ви перенеслась в какой-то другой Велен, где не царит вечно мерзкая, промозглая погода, и где по лесу не бродят обезумевшие после пира войны волки и трупоеды. Головная боль, выгрызавшая ей виски, медленно утихает, и Ви встречает новый день с натянутой улыбкой. А еще она не одна: Джонни сидит у давно потухшего кострища и серебристым когтем чертит в пепле странные чародейские символы. Увидев ее, быстро взмахивает рукой, как кот, стирая написанное. Погода хорошая, и они решают найти ближайшую реку, чтобы вымыться. Сверяясь с картой, Джонни глухо ворчит и предполагает, что Оксенфурт отсюда в дне пути, а Ви только усмехается: она знает, что точных карт тут нет, что им на пути вполне может встретиться непроходимая трясина, а то и крутой холм, полый внутри, с эльфскими руинами, но она помалкивает. Речку, впрочем, они находят скоро, и теперь Ви сидит на берегу. Сторожит, пока Джонни плескается и промывает патлы — на нем косы можно плести, не то что на Ви, которая подрезает волосы совсем коротко, чтобы не завшиветь как-нибудь. Хотя чародеям, наверное, вши не страшны. Она вздыхает, подбирает колени к груди и обнимает их. Ждать — скучно. Но она обязана сидеть тут, потому что никому не хочется, чтобы их обобрали или застали врасплох в чем мать родила. Город близко, а значит, тут могут быть разбойники или дезертиры, прячущиеся по лесам. Взгляд сам собой прилипает к Джонни. Серебряная рука блестит на солнце, похожая на кусок от доспеха какого-нибудь сиятельного рыцаря. Пластины одна к другой подогнаны, на запястье — совсем мелкие, гибкие, как рыбья чешуя. Скорее уж — драконья. Когти у него точно как у драконов из легенд, и Ви совсем не хочется однажды почувствовать их хватку на себе. Если придушить его, отодрать руку и продать, можно безбедно жить несколько лет где-нибудь в пригороде Новиграда — чтобы поближе к цивилизации, но подальше от любопытных глаз. Неудивительно, что он прятал серебряную руку под плащом в деревне, но сейчас бояться нечего. Бок у Джонни весь перепаханный, шрамы глубокие, страшные. Чем дольше Ви смотрит на них, тем отчетливее у нее зудящее чувство по ребрам бежит, словно в ее теле разжигается такая же боль — отголосок чужой, далекой, жуткой. Она невольно обнимает себя руками, прижимает их к телу, чтобы убедиться, что рубаха не намокла от крови. Была у нее одна знакомая в Новиграде — одноглазая. Так у Ви всегда тоже глаз чесался, когда она на нее смотрела. У Джонни слишком мало отметин на теле для человека, который бродит по веленским деревням и убивает нечисть. Значит, остальные шрамы он смог залечить, но не этот, особенный, страшный. — Ты так скоро дыру во мне прожжешь, — ухмыляется Джонни, вылезая из воды и отряхиваясь, как мокрая псина. Наклоняется хищно. — Может, все-таки отдашь долг натурой? — Еще раз такое скажешь — я тебе яйца отрежу и в глотку запихаю, — тихо рычит Ви. В Новиграде всегда так: ты или раздвигаешь ноги, или берешься за нож, и, видят боги, Ви никому не позволяла сомневаться в своем выборе. — Я на шрамы смотрела. — Умеешь испортить настроение. — Разве чародеи не могут такое лечить? Руку-то обратно не отрастить, это понятно, но… — Это на память, — отрывисто бросает Джонни. Он натягивает рубаху торопливо — чуть не путается в рукаве из-за хищных выступов серебряной руки. От ленивой размеренности движений, которые кто-нибудь назвал бы соблазнительными, не остается и следа: он снова напоминает взбешенного зверя. Но Ви заставляет себя не бояться: вряд ли он прибьет ее после того, как потратил силы, ее спасая? Втайне Ви уверена, что причина их затянувшейся дороги в этом: Джонни угрохал слишком много своих магических сил, чтобы вытянуть ее с того света и подлатать лицо, поэтому на портал поближе к городу их не хватило. Но из гордости он в этом никогда не признается. — Твоя очередь, — любезно приглашает Джонни. — Ты главное руки держи на виду. Вода в реке холодная, и Ви снова вспоминает вчерашнее болото и тупую озлобленную морду нежити. Остается только надеяться, что она не останется с Ви навсегда — в той части мыслей, где прячутся глубинные страхи. — Эй, ты долго будешь задницу морозить?.. И в этот момент Ви чувствует, как что-то касается ее ноги. Это не водоросли, не палка, принесенная течением. Это чья-то рука, и холодные пальцы обвиваются вокруг ее лодыжки. Тело откликается само; у нее под рукой нет меча, поэтому единственное, что остается — это дико завизжать и броситься к берегу, окатив насмешливо наблюдающего за ней Джонни водопадом брызг. Тот тоже отпрыгивает — как сердитый кошак, шипит, отплевывается. Примерзает взглядом к реке. — Давно не видел русалок, — хрипло говорит он, подаваясь вперед. В речной воде плещется не раздутое тело утопца, а весьма миловидная девица, голая, как будто она решила искупаться выше по течению, как и Ви, но ее слегка унесло. Только кожа у нее нежно-зеленая, с голубыми прожилками. Русалка?.. Ви хмурится, быстро натягивая штаны и рубаху на мокрое тело: некогда обсушиваться на солнце. Джонни медленно, крадучись идет к воде, и Ви мигом вспоминает все кметские байки про то, как русалки завораживают мужчин и утаскивают их на дно, в вечные объятия. А этот шагает прямо на смерть — дурной, совсем ни о чем не думает! По голове бы его стукнуть да оттащить — только сработает ли это с чародеем? Русалка издает странные звуки, похожие на пение на одной высокой ноте и щелчки, как будто у нее в горле камни гальки застряли, а Джонни кивает размеренно и улыбается ей — ласково так, по-змеиному, словно это он речную девку пытается поближе подманить. Он ее понимает — отвечает что-то, тоже напевает, только у него щелчки получаются приглушенные, похожие на неумелое передразнивание, но русалка смеется, показывая белые, жемчужные зубы и взмахивая широким, как весло, хвостом. В этот момент Ви понимает: вот она — сказка. Руку протяни. Не жуткая подводная тварь, которых она привыкла рубить, а потом копаться в сизой требухе, чтобы выковырять печень на продажу. А самая настоящая русалка, дивной красоты девица из неведомого мира. Дыхание перехватывает — может, она все еще спит? — Что она хочет? — спрашивает Ви негромко, чтобы не сбивать причудливый разговор. — Говорит, выше по реке бандиты захватили крепость и лучше нам туда не соваться, — так же тихо отвечает Джонни. — Помогает? — удивляется Ви, подходя ближе. Она садится, случайно прислоняясь плечом к Джонни, да так и остается — он горячий, как печка, а к ней мокрая рубаха липнет. — Задаром ничего не бывает, — ворчливо добавляет Ви и сверлит русалку взглядом. Не то чтобы недобрым — скорее выжидающим. — Лютню принеси, — бросает Джонни. Она не задает вопросы, не скалит зубы. Кому другому не позволила бы собой помыкать, будто она слуга какая, но сейчас творится какая-то неподвластная ей магия, и Ви кивает, медленно встает, чтобы не шугнуть русалку резким движением. Лютня все там же, в седельной сумке, обернутая какой-то тряпкой, чтобы не побилась, если нестись вскачь придется. Ви осторожно касается грифа, расписанного серебряными узорами. Ей даже любопытно поглядеть, как Джонни будет играть — с его-то лапищей. Джонни проводит человечьей, живой рукой по струнам, и Ви замирает. Ей кажется это невозможным: чтобы резкий, ехидный человек мог творить такое тонкое полотно музыки. Дыхание перехватывает. Это не похоже на бренчание бардов, которые играют в тавернах, бродячих музыкантов, у которых в запасе есть только одна удачная песня. Может быть, такая музыка когда-то играла при дворе эльфских королей, пока человечество не пожрало Aen Seidhe. Русалка мерно плещет хвостом, довольно улыбается, сладко, что хочется попробовать эту улыбку на вкус — алые коралловые губы, зеленая шелковая кожа. Покачав головой, Ви пытается сбросить это наваждение. Не получается. Взгляд блуждает по зеленой груди с синими ореолами. Джонни косится немного ревниво: его-то она так увлеченно не разглядывала! Лютня поет. Джонни о чем-то шепчется с русалкой, та бросает на Ви хитрый взгляд. Она чувствует, как загораются уши: эти двое судачат о ней, а она ничего не понимает из переливов русалочьего языка! В голосе Джонни слышится какая-то тоска, русалка — смеется. Чувство неприятное, давящее, как бывает, когда проходишь мимо эльфов, болтающих на своем языке. Как будто все время кажется, что они тебя обсуждают. Взмахнув широким хвостом, речная дева пропадает под водой, и Ви увлеченно следит, как ее быстрая тень взлетает выше по течению, проносясь, как будто она летит на мощных крыльях. Размеренно Джонни заворачивает лютню в тряпку и идет к лошадям, рассеянно ерошит почти высохшие волосы. Спрятав драгоценную лютню, он недолго роется в вещах, чтобы вытащить кожаный шнурок и связать волосы в хвост — так удобнее, чтобы не лезли в глаза. — Едем дальше, она сказала, тут недалеко до города, на юге тракт, — бросает Джонни. — Нахер эти веленские карты… — О чем вы еще говорили? — не удерживается спросить Ви, когда они покидают свое ночное убежище под сенью старого дуба. Она довольно улыбается, глядя на широкие ветви, а потом замечает на одной из них обрывки веревок, которые Ви вчера не рассмотрела в густой вечерней темноте. Дерево висельников. На таких нильфы вешали тех, кто им не подчиняется, и они покачивались на ветру — вот так мерно, как скрипят сейчас старые ветки. А может, реданцы вздергивали дезертиров. Ви отворачивается, прикусывает губу. Смотрит на чародея. Наверное, в мире не осталось места, не покалеченного войной. — Так ты русалочий язык знаешь? — снова пытается Ви, чтобы отвлечься. — Может, еще и с троллями умеешь разговаривать? — Тролли говорят на Всеобщем, — хмыкает Джонни, усмехается. — Они просто думают долго, башка-то каменная, с трудом доходит. Но я встречал людей, которые болтают похуже троллей, так что не беда. — А эльфский? — Старшая Речь, — поправляет он — должно быть, из вредности. — Duettaeann aef cirran caerme glaeddyv. Yn a esseath. — И что это значит? — ежится Ви. В лесу воет ветер, а может быть — голодный волк. — Непереводимая игра слов, — подмигивает Джонни. — Ну заебись. Значит, ты можешь оскорблять меня на эльфском, а я даже ничего не пойму! Он смеется — беззлобно, так хорошо. Почему-то Ви глупо улыбается в ответ, сминая в руках кожаный повод лошади. Ей вспоминаются теплые вечера — в прокопченном углу таверны или у лесного костра, глупые шутки и анекдоты, смех — грубее, чем у чародея, раздающийся словно из бочки. Глаза у Джонни карие, почти черные, как болотные омуты. У Джеки были зеленые, как лес. Поворачиваясь к чародею, Ви замечает, что тот рассматривает ее, изучает, словно просчитывает что-то. — Сколько тебе лет? — спрашивает она. — Ты слишком много знаешь для нормального человека. — А сколько дашь, принцесса? — ухмыляется он. Ви знает этот тон — так ее окликали мужики на ночных улицах Новиграда, пропахших кровью и дешевым сексом в переулке. — Пожизненное, блядь! Я серьезно спросила. Ей кажется, что Ян Сребропалый из легенд — это что-то вроде сказки, которая была всегда, задолго до ее рождения, и Ви все еще непривычно, что это — живой человек, настоящий, немного бесячий, но искренний. Он старше, но не как старший товарищ, как был Джеки, а как ожившая нежить, с которой сталкиваешься в лесу и сразу убегаешь. — Восемьдесят восемь, — признается Джонни. — Красиво, а? — Мне казалось, к таким годам чародеи обзаводятся башней с лабораторией, в которой ставят безумные опыты и трахают девственниц. На слове «башня» он едва заметно кривится. — Я решил побыть не таким как все. Разве девушке в твоем возрасте не полагается рожать пятого ребенка и преданно ждать мужа с войны, с которой никто не возвращается? — Уел, — вздыхает Ви. Из леса они сворачивают на тракт, протоптанный тысячами людей и лошадей и прорезанный многими телегами. Люди в сложные времена текут к городам, словно там их ждет что-то хорошее — лучше, чем выжженная ебаными Черными земля и враждебный лес, в котором ворочается сила, которой они не понимают и не помнят. Вот только в городе их может ждать самая незавидная судьба: нищенское существование на улице, а то и голодный костер, если кто из Охотников за колдуньями увидит на руке старый амулет на удачу, повязанный старушкой-матерью. Впереди Ви сквозь дымку леса может видеть башни Оксенфурта.