На канун русалий

На русалии-розалии поминают мертвых, тайком от церкви совершают заповедные обряды, устраивают проводы русалок и провожают весну — встречают лето. Высокие майские костры разгоняют нечистые силы и тьму, а чтобы год был плодороден — приносят в жертву пламени Кострому. — Бестолку, — Настаска сжала зубы и скривила губы. — Она мертвая. Мертвее тебя. Шей не шей, не вернешь. Аквилина, держа распотрошенную девочку на коленях, сшивала ее вспоротый живот, глубокие раны и отошедшие от плоти лоскутья кожи собственными серебристыми волосами. Игла ныряла в мертвую плоть, нитка затягивалась узелком. Лицо русалки, склоненное над обмякшим трупом, было спокойно, словно она вышивала на пяльцах или ткала, и кончики белых пальцев не дрожали. — Я знаю, — равнодушно откликнулась Аквилина. — Но не бросать же ее так? Некрасиво, да и не положено. «Как ты можешь», — Настаска обернулась всем телом, хлопнула широким подолом, но ничего не смогла сказать. Отвернувшись от Аквилины и мертвой девочки, она нырнула за ивовый полог. Еще не стемнело, небо давилось красками пламенеющего солнца, носило пурпур, как синяк под глазом, и русалка не могла выйти следом за ней. «Вот и отлично, ” — Настаске не хотелось ее ни видеть, ни слышать. А может, и знать не хотелось. В сонном царстве русалка была потешной и живой, ее сладко было смущать и обнимать, поддразнивать и обещать самой себе, что не могли ее родители попасть на небеса. Из того, что Настаска подглядела прежде, легко выходило: и родители, и сама Аквилина погибли почти через одно и то же. Не за что было богу их прибирать к себе, какой от них толк? Ни доблестных воинов, ни запечатанных сосудов. Настаска была спокойна и весела. Что Аквилина будет делать с душами своих родных? Ей ведь понадобится помощь. Она останется с Настаской. Будет время притереться, объясниться, перейти водораздел веков и нанесенные им различия: что добро, что зло, что положено, что запрещено… Тогда было спокойно, теперь — сердце разрывалось на части. Теперь она знала, что Аквилину ровным счетом ничего не держит — ни месть, ни родные. И поэтому она так спокойно взирает на труп девочки. Для нее все решено и ничего уже не имеет значения: ни убивец семьи, ни неведомый зверь, растерзавший девчонку, ни бестолковые мавки в реке, ни кумление на «жизнь вечную». Что это вообще, черт подери, такое? Думать о том, что и она, Настаска, тоже не имеет значения, просто не получалось. В ней то вскипало возмущение развенчанного божества, которое привыкло становиться центром и смыслом существования прочих, то поднимала голову обиженная в лучших чувствах заносчивая смертная девица, которой пренебрегли. И эта смертная девица была Настаске отвратительна. Когда ее мощи лежали по бережку, а мертвая кровь стыла в жилах, ей легко было использовать Аквилину — чье данное родителями имя она не называла теперь вовсе, у которой она — она, Ненастье! — п р о с и л а вместо того, чтобы приказывать. Ей казались смешными и лакомыми муки живых существ, и кровожадность поровну с равнодушием правили в ее сердце. Но после той ночи, когда Аквилина собрала ее окончательно и сбрызнула живой водой, и сердце забилось в груди, разгоняя кровь, и потеплели щеки, а сила с перстом не вернулась — она стала обыкновенной. Да, она знала тысячу заговоров и обрядов, знала тайные тропы в сонное царство, умела подчинять себе других существ, много чего умела и могла, но ее божественность осталась в перстне. Вместе с бессчетными годами жизни, нечеловеческой мудростью и смелостью бессмертной. Ей будто и четверти века не было — каким вылепила Аквилина тело, бог весть чем руководствуясь, таким и стал привязанный к плоти дух. Надо бы, кстати, у нее спросить, отчего тело она лепила юное и свежее и, заклеивая торчащие кости скул глиной, добавила зачем-то округлые девичьи щеки. Неужели та не-мертвая тварь, скрутившая ее тайной имени и помыкавшая, представлялась ей пригожей девушкой, а не злобной каргой? Да почему ж «та тварь», когда это она, Настаска, и есть?! Впрочем, нет. Это тогда она была Ненастьем. А что оно сейчас? Дурное смертное существо c нелепой кличкой. И это дурное смертное существо, в отличие от настоящего Ненастья, умело сожелать и сострадать, привязывалось и бросалось очертя голову на выручку, любовалось и веселилось, дразня милую сердцу зазнобу… Настаска почувствовала, как в горле клокочет рык. Она теперь, выходит, даже человечнее Аквилины! И не может вынести страшной смерти ребенка, который вывел их за церковную ограду. Которому она в порыве секундной щедрости дала обещание помочь и в итоге не помогла. «Да что ж такое, — Настаска схватилась рукой за воротник платья и сжала в горсти, словно не могла вдохнуть. — Что ж, черт подери, ничего не ладится? Аквилина скоро попросит ее упокоить, и плевать она хотела, что оставит при этом меня; девчонка эта, так страшно обиженная и убитая; перстень, который я так и не вернула, хотя давно надо бы, будто некого послать, кроме Аквилины…» — Разве тебе не все равно на нее? — не заметив, как смерклось, Настаска не заметила и Аквилины, выскользнувшей из-за ивового полога и положившей ей руку на плечо. — Почему ты так тяжело дышишь? — Не знаю, — огрызнулась Настаска. — Не приживается злой дух в живом теле. Готова последнюю просьбу исполнить? — Конечно. Но мне казалось, ты захочешь сперва похоронить эту девочку… — Не буду, — Настаска зло прищурилась. — После такой страшной смерти я ее подниму заложной. Мне все равно, будет она мучиться или нет. Зато будет новая служанка взамен тебе. Аквилина на ее слова только приподняла бровь. — И не жалко? Ты видела, что с ней сделали? Уж не знаю, захочет ли она после того жить. Да и бессмертная душа… — Да плевать мне! Или запретишь? — разьярилась Настаска, всем телом оборачиваясь к русалке и сбрасывая ее холодную мертвую руку со своего плеча. — Ну так знай — хорони-не хорони, а я ее все равно подниму. Выпровожу тебя с этого света и подниму. Хочешь защитить? Оставайся тут и служи вместо нее. Оставайся. Оставайся. Только оставайся! — Не ожидала я от тебя такого, — пробормотала Аквилина, пятясь и ступая наполовину за полог ивовых ветвей. — С чего ты так ополчилась? Что я мертвого ребенка штопаю? Ревнуешь, что ли? Да к чему? Настаска от потрясения даже умолкла. Потом, злясь на себя сильнее троекратно, чем на Аквилину, выпалила: — Там решишь, что тебе дороже — жизнь вечная для себя или для девчонки этой. Давай, докажи в последний раз, что праведность твоя вся не липовая. А сейчас пойди и выполни, что мне обещала. — Если тебе так будет легче, — пожала плечами Аквилина, все еще недоверчиво ее разглядывая. Как в иное время приятно было от ее рассудительного немногословия, от привычки прежде десятикратно подумать, а потом говорить, так сейчас начинали руки трястись — молчит, ишь ты! Разглядывает! Да черт бы ее… — Только не трогай пока ребенка, хорошо? Как вернусь, решим. Уговор? — Уговор-уговор, — ухмыльнулась Настаска. — Так вот, просьба — пойди и вымани сюда тех каторжан. — Зачем? — А что, боишься? — ухмыльнулась Настаска. — Что они тебе теперь сделают? Ты уже даже не русалка, а берегиня. Я специально проверила, когда почувствовала в тебе силу, надела венок из полыни. Будь ты русалкой, не смогла бы ко мне наклониться. А тебе все трын-трава. В первый раз вижу, чтобы берегиней за такой срок становились. Это ведь значит, что ты уже не нечисть, а малое божество. Может, кстати, тебя потому и не прибрали небеса, всю остальную шваль принимая. Ты у нас и вправду особенная… А-ку-ли-на. Тайное имя заставило берегиню вздрогнуть. — О, глянь ты-ка… Берегиней стала, а старое имя все при тебе, — Настаска обидно ухмыльнулась. — Выходит, не тебе решать, что дальше делать? «И если я не смогу тебя отпустить, то что ты тогда сделаешь, а? Что ты сделаешь, если я знаю тайну твоего имени? Ты не уйдешь, не убежишь, не растаешь, не бросишь меня…» — Я не хочу мстить, я тебе уже говорила, — напряженно откликнулась Аквилина. — С чего бы? — снова начала злиться Настаска. — Да и при чем тут это? Мне нужен мой перстень, а не за тебя отомстить. Тоже мне, велика честь… — Тогда прикажи мне принести перстень. — С какой стати? — приподняла брови Настаска. — С какой стати мне лишать себя мести, если тебе уже не надо? «В конце концов, твою жизнь разрушили трое, — Настаска холодно разглядывала напряженное, почти испуганное лицо Аквилины. — И я хочу поквитаться с ними всеми. А не только с одним, пусть и зачинщиком. Я не верю в заблудших овец, моя хорошая. Каждый провинившийся виновен, и чхать я хотела, что его на это толкнуло». — Я не пойду, — в светлых глазах Аквилины метались странные чувства, точно тени от крыльев целой стаи вспугнутых птиц перемешались, и Настаска никак не могла взять в толк, какие именно птицы беснуются. — Я… прошу тебя, я не хочу. Пошли меня за перстнем. Я раздобуду его, а потом ты сама их найдешь и отомстишь. Пожалуйста. Я… Я… «Неужели она все еще их боится? — Настаска на секунду даже перестала злиться, поняв, что Аквилина выглядит не презрительной, не суровой, не равнодушной и даже не осуждающей — она выглядела испуганной. Никогда прежде Настаска не видела ее такой. — Да с какой, черт возьми, стати?» «Ты же уже его убила, — Настаска вспомнила сон, который видела после кумления. Сон, который принадлежал не ей, но Аквилине. Гадание на костях скрыло от нее кусочек прошлого — прошлого между жизнью и смертью, явью и сном, но старый дуб все рассказал. — Сразу же, как ты проснулась на дне русалкой. Еще не встретившись ни с кем, ты встала и вышла на берег. Ты нашла избу в лесу, шла, как хищный зверь на запах крови, и еще до рассвета накрыла губы и нос красноколпачного ладонями. Я, право слово, насладилась этим сном. Он выпучил глаза и бился под твоими руками. Но что живой может против мертвого? Тебе не страшны были ни боль, ни смерть, и сила в тебе уже была русалья. Впрочем, даже с ней тебе вряд ли удалось бы задушить его голыми руками. Скорее уж он умер, потому что сердце разорвалось от страха. Достойная месть, Аквилина, жуткая и неотвратимая. Уж не понимаю, почему ты ее так стыдишься, лопоча, будто не хочешь мстить». А потом все встало на места. И Настаска расхохоталась. — Ай да Аквилина! Ай да праведница!.. — насилу выдавила она, обнимая себя за ребра и сгибаясь от смеха. — Ты ведь не жалеешь их… Ты ведь их не боишься… Ты боишься, что я узнаю, что никакая ты не смиренница, прощающая врагов. Думаешь, что приведешь ко мне только двоих, потому что третьего уже прикончила, верно? Аквилина уронила руки, и глаза у нее широко раскрылись. — Нет… что ты такое говоришь? Ты лжешь! Я не могла… Я не могла его убить. — Ну что ты! — Настаска насилу выпрямилась, злорадно скалясь. — Под кумление неправда не снится. Ты убила его, ты отомстила за себя и родителей, да не через черт знает сколько лет, как твоя Руся, а в ту же ночь, и пары часов не вынашивала злобу. Только очнулась — и стрелой. И с каким мастерством! Уж на что он мычал и бился, ты ни на миг не дрогнула. Пока глаза не закатились, а руки-ноги не обмякли… Теперь Аквилина не выглядела испуганной — она была в ужасе. И не стала отвечать или спорить, просто нырнула в воду. Настаска обернулась всем телом за ней, даже сделала несколько шагов, заходя по щиколотку в воду. Она в любой миг могла позвать: А-ку-ли-на. В любой момент… И простояла на берегу почти час, пока на небо не выкатилась луна, но так и не смогла себя заставить. «Она в таких расстроенных чувствах будет бестолковее котенка», — под конец убедила себя Настаска. «Да и тех двоих, что еще живы, ей, наверное, неприятно будеть видеть…» Поняв, в какую сторону движутся мысли, Настаска рассвирепела и хлопнула по воде ладонью. Да плевать она хотела на чувства Аквилины! И если бы захотела, легко бы ей приказала. Да запросто. И вообще ничего ее не тревожит, и не бунтует все ее существо против того, чтобы хоть в чем-то неволить Аквилину… В конце концов, глотая злые слезы, она слепила глиняную куклу и отправила на поиски каторжан. Если не получается даже в малом заневолить, то как тогда не позволить Аквилине уйти? Настаска вгрызлась в губу до крови и, задумавшись, этого не заметила. Если Аквилина правда попросит… Если ей правда так будет лучше… Настаска злилась, била кулаками по глине и разбрызгивала воду, но понимала, что ничего, ровным счетом ни-че-го не может поделать. Впервые в жизни. *** Куколка проискала каторжан до полуночи, а когда вернулась, до первых петухов было рукой подать. В небе рокотали собравшиеся тучи, первые прохладные капли падали на темную поверхность реки и сосредоточенное лицо Настаски. Следом за возвращающейся куклой по колено в ковыле брел человек в истрепанной красной шапке. Когда его взгляд упал на Настаску, он высоко поднял ногу и каблуком красного сапога ударил прямо в темя кукле. Та разлетелась на черепки и брызнула во все стороны стебельками ивы. — Здравствуй, сестрица, — оскалил зубы каторжанин, и от этой улыбки по хребту Настаски побежали мурашки. — Так ты не заложный, — она прищурилась, разглядывая покачивающуюся фигуру и громадную тень, разлитую за ней по всему холму. — Черт. — Сестрица догадлива, — покладисто кивнул каторжанин — тело каторжанина, в которое влезли, как в перчатку. — Да только не простой черт. Твоими стараниями я теперь в нашем котловане на реке под мельницей первый среди первых. Боле тебе скажу, я намедни бабоньку одну смог поднять упырицей, а кроме того, за церковную ограду залез и даже в святой дом голову протиснул. Все твоими, сестрица, стараниями. — Моими силами, — с каждым шагом чёрта в воздухе все гуще пахло кислой козлиной шкурой и едкой серой. Не совладав с отвращением, Настаска сделала пару шагов назад и зажала нос рукавом. — Наигрался? Возвращай. — Помилуй, сестрица! — черт всплеснул руками в притворном испуге. — Не хочу с новыми силами расставаться. С твоим колечком чего ни захочу, все получаю. Захотел молодушку — из божьего дома забрал. Захочу тебя… — Зубы обломаешь, — отрезала Настаска. — Ты сам знаешь, что мне не ровня. Возвращай перстень. Не то поздно будет. — Поздно? — глумливо изогнул оттопыренные, как у козла, губы черт. Его лицо подрагивало, вытягиваясь и обрастая шерстью, становилось мордой; шапку выпячивали играющие на лбу бугры; колени то выгибались назад, то выстреливали острыми углами вперед. Словно в его теле копошатся насекомые, готовые прорвать кожу и вырваться наружу, и это их пискляво-рычащие вопли исторгаются из чертовой глотки вместо прошлого голоса. Если бы Настаска не была к такому привычной, давно бы забылась от ужаса — да и сейчас пробирало жутью. — Раз ты предлагаешь нам отдать кольцо добром, это уже о многом говорит, ведьма. Кабы ты знала, что нас одолеешь, то с твоим крутым норовом не стала бы торговаться. Или ты не помнишь, как рвалась в бой прежде? — Руки пачкать неохота, — Настаска сделала шаг назад. — Да нет, — громадный зверь, разом похожий и на козла, и на медведя, топнул раздвоенным копытом и сорвал целый пласт земли, кубарем покатившийся в реку. Ни голосом, ни манерой речи он больше не походил на заискивающего черта. — Боишься. — С кем я говорю?! — Настаска вскинула голову. — С нами, — выдохнул раскаленным облаком черт — перчатка на руке о многих пальцах. — И имя нам — неведий. Мы пришли за тобой. Он ринулся с холма. Секунду назад стоял в пяти саженях, и вот уже смрадной горой налетел на Настаску. Она отступила в последний момент — только взвилась шерстяная юбка. Бес влетел в воду реки по колено и тут же взвыл, выскакивая на берег. Проточная вода дымилась и шипела на лохматой шерсти козлиных ног. Настаска бледно ухмыльнулась, оборачиваясь к нему лицом и пятясь. — Еще не поняли? Вся ваша сила — только дух, а плоть — скажи спасибо, если… — Не поминай его при мне! — взвыл черт — которому одному доставалось и от божьего имени, и от проточной воды. — У тебя и того нет, — пророкотал бес цветастым многоголосьем. Низко опуская голову, он направил два острых, расходящихся и вновь сходящихся друг к другу рога-полумесяца Настаске в живот. Расстояние было слишком мало, чтобы успеть отскочить. Настаска успела переломить заговоренную щепку в руке. Под тонкий хруст что-то изменилось в ней — смертное тело перекинулось наизнанку, а вместо него появилась изнаночная сущность и упала в сырую землю тонкой хворостнинкой. Только когда бес промчался над ней, грохоча копытами, Настаска вновь приняла человеческий облик. — И много у тебя чудес припасено? — разбежавшийся бес едва успел остановиться до реки. Выпуская из раскаленно-алых наздрей пар, он грузно обернулся. — Как заведено — три, верно? Одно израсходовала. Осталось два. Настаска не умела ни ткать, ни вышивать. Белое полотенце с алым узором ей соткала Аквилина во время посиделок в каменных чертогах сонного царства. Настаска отобрала одно и решила зачаровать — как видно, не зря. Вылетев из рукава, полотенчико в полете обернулась ручьем — белая кипень влетела в выпуклый козлиный лоб, заставив беса зареветь от боли и, взрывая землю копытами, остановиться. Пользуясь минутной задержкой, Настаска отбежала. Сердце быстро-быстро колотилось в груди. Разлитый из полотенца ручеек не нашел себе русла и разбежался тонкими ниточками по всему берегу, обращая землю в рассыпанные уголья для бесовских копыт. Любой другой ненаш, блея от боли, давно уже бросился бы прочь. Этот, тряся обожженной мордой, вцепился багряно-алыми глазами в Настаску и раздул ноздри. — Последний фокус, Нанастье! И уже никуда не денешься. Длинный черный язык выскользнул из пасти, проводя от одного уха до другого. Бес сглотнул. И пошел на нее, раскрывая лапы для захвата, не решаясь больше бросаться с разбегу. «Хочет сожрать сердце и печень, — догадалась Настаска, медленно пятясь — каждый новый шаг приходился выше, чем прошлый, и рыхлый берег сменялся на твердый камень под стопой. — Получить не только силу, но и знания. Иначе бы не стал связываться и рисковать». Сколько ни сражалась в прошлом Настаска, всегда сила была на ее стороне. И не было такого, чтобы не знала она наверняка, что победит. Теперь вот не знала. Да с привычки бояться не получалось. Только мысли непривычно мешались в голове, сталкивались, как загнанные кони, и топтали друг друга. Вор украл украденное дважды? Вор — каторжанин, что спилил у нее с руки палец с кольцом. Следом тело занял черт из-под мельничных жерновов ниже по течению реки. Наверняка блуждал ночью по лесу, учуял запах страха и мертвечины и скользнул в незанятое тело стынущего после встречи с Аквилиной каторжанина. А дальше? Бес ждал от нее последнего трюка. Но Настаска всю жизнь плевать хотела на законы и обычаи, а потому при себе имела лишь два чуда — по одному в каждом рукаве. И когда бес приблизился к ней, нависая сверху лохматым, зловонным великаном, достала старый добрый нож. Зверь сомкнул лапы, обхватывая ее со всех сторон как стальными обручами, а она выбросила вперед руки, ударяя точнехонько туда, где у живого существа билось бы сердце. Плоть беса была жесткой, как выдубленная кожа, и чтобы проткнуть ее насквозь, пришлось вложить все силы. Лезвие ножа, вымытого среди прочих останков из-под яра, Настаска отточила, выцарапала ритуальные знаки и заговорила от поломок и на бритвенную остроту. Вся надежда была на него, на кинжал, который она нарочно готовила супротив нежити и духов. — Больно, — выдохнул охрипло бес. — Больно мне, сестрица… А ведь прежде твой кинжал был острее и бил больнее, ведьма. На последних словах боль из рыка почти пропала — Настаска почувствовала, как рукоять кинжала дрожит у нее в руке, будто что-то выталкивает лезвие из бесовского тела… Заживает. Не успело вытечь и капли крови, а уже заживает. — Дурно живое тело на тебя влияет, — продолжил рокотать бес, сжимая ее крепче — внутренности горлом едва не полезли — и поднимая над землей. — Мы бы за твоей глиняной соглядатайкой, куклой этой, не пошли, кабы запах не узнали. Не твоего уровня работа, ведьма. Без наших сил ты, выходит, ничего не стоишь? Кровавые зраки с узкими черными зрачками жадно шарили по ее лицу. Настаска только крепче сжала рукоять клинка. Бес задрал ее над землей, вытянув лапы — нож звонко, будто пробка из горла бутылки вышла, выскочил из раны. Узкий черный след почти тут же затянуло мехом и кожей. — Мы хотим, чтобы ты каждого вспомнила, — прогремел бес. Лапы его сжались крепче, и Настаска услышала тихий, скрипучий хруст сквозь толщу плоти и кожи — все-таки одно из ребер треснуло, а горло наполнил солоноватый вкус крови. — Ты нас тогда косила, как чума. Даже не могла всех сожрать, от скуки убивала… А тех, кого доесть не могла, заключала как мелких духов в сосуды. Нас, богов, как соленья на зиму… их теперь нет, тех богов. Их смыла река. Их имена по твоей милости забыты. Но мы свои помним! Так слушай же… Хрр! Когти беса вспороли платье, а следом кожу, и кровь звонко закапала о камень. — С тобой нас и похоронили, из-за тебя мы столько веков томились в темноте. А сейчас мы тебя разорвем. Медленно, ведьма, за каждого духа по кусочку, по тонкой полосочке кожи, чтобы не меньше трех дней корчилась… имен много, сама знаешь… Прозвучало первое имя, и острый коготь, подцепив, в самом деле отодрал кусок кожи с ребра. От боли помутилось в голове, из глаз, как из камня, никогда прежде не дававшего влагу, брызнули горькие слезы. Настаска, дурея от боли, все же вонзала клинок в лохматую лапу. Каждый удар пилил жилу и кость, но пока она заносила руки для нового удара, те срастались. А меж тем ее собственные ребра, трескаясь под лапами беса, и ее собственная кожа, которая лопалась под его загнутыми, как у рыси, черными когтями и лоскутьями отходила от плоти, даже не думали заживать. От выбежавшей из тела крови уже начинала кружиться голова. Удары становились все слабее. — Не кричишь? Скверно, — ухмыльнулся бес. Вывалив черный язык, он коснулся им щеки Настаски — та откинула голову и задержала дыхание, чтобы не слышать серного смрада и сладкого духа тухлятины. — Не боишься боли? А мы иное попробуем. У нас умельцев много… — Убирайся, — охрипло выдохнула Настаска, откинув голову на плечо — подальше от черного языка. Говорила она это не бесу. Она увидела в темных водах тонкий белый стежок полоскаемого в волнах платья. И сердце, которое, как казалось Настаске, не ведало и не могло ведать страха, сжалось и облилось кровью — совсем как тело. *** — Убирайся немедленно! — ладони Настаски, черно-белые от пролитой крови, скользили по лохматым лапам чудовища. С натугой приподнявшись в бесовской хватке, ведьма выкрикнула: — Живо! «Еще чего», — холодно подумала Аквилина, а у самой сжалось сердце — голос Настаски срывался, а в злобных волчьих глазах блестели чуждые им слезы. Аквилина шла против течения реки, и тучи с неба разбегались, точно вспугнутая волком отара овец. Луна, открывшаяся начищенным медяком, заливала всю округу светом: и берег, и иву, и скалу между ними, на которой застыло чудовище с девушкой, зажатой в когтистых лапах. — Аквилина! — выкрикнула Настаска, и изо рта у нее брызнула тугая струя темной крови. — Ты с ним не сладишь! Совсем как у матушки, когда ее саданули обухом топора прямо в грудь. И когда она приказала Аквилине, едва шевельнув орошенными алым губами: «Беги, доченька». Тогда Аквилина совсем одурела от страха. Теперь же ей все это было привычно. Поменялись люди, изменился немного обидчик. Но нутро у злодейства осталось то же. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы увидеть окна домов, в которых в особую ночь не тушили огня; чтобы разглядеть головешки темных силуэтов, прилипших к ставням и глазеющих на жуткое диво; чтобы презирать их со всей широтой души, тех, кто в ночь пожара притворялся до последнего спящим, кто не слышал надрывного лая собаки, криков, чужих грубых голосов в их тихом доме. Кто и теперь, глазея на лохматое чудовище, которое гонялось по берегу реки за девушкой, даже не удосужился выглянуть за порог. Страшно? Конечно, страшно: не дай боже, и тебе влетит. А что кому-то юдоль хуже смерти готовится… так на то наплевать. — Акулина! — прорычала Настаска, роняя из пальцев что-то блестящее, тяжелое — звонко бряцнуло о скалу и скатилось прочь, теряясь в траве, как юркая ящерка. — Акулина, я приказываю тебе! — Неужто глаза наши нас не обманывают, — ухмыльнулся бес, касаясь черным языком щеки Настаски, тянясь к ее глазу и оставляя на коже темную блестящую полоску. — Неужто тебе кого-то может быть жалко, а, Ненастье? Аквилину бес не удостоил даже взглядом, а кабы решился — наверняка бы увидел, как ее покривило. Тайна имени в устах Настаски обращалась грозным оружем. Долгое время ведьма величала ее не иначе, как лично выдуманным именем — Аквилиной, знала, до чего неприятно, когда тебя в бараний рог скручивает, когда вся твоя природа — тонкая лесочка на пальце колдуна, как дернет, так и сделаешь. Но сейчас Настаска не стеснялась — гнала от себя со всей силы, какая в ней оставалась. Аквилина почувствовала, как в ногах ноют суставы, будто хотели вывернуться в обратную сторону и заставить шагать туда; как потяжелевшие руки расталкивают волны реки, готовя ей место, чтобы нырнуть. От того, что всей душой она противилась этому порыву, тело ее горело огнем, и тянуло разом все мышцы в теле, и раскаленной смолой заливало сочления… — Какая же я Акулина, — проговорила она бескровными губами. — Разве не ты сама дала мне новое имя? Тайна имени — страшное заклятье, которым можно скрутить и колдуна, и даже нечистую силу. Берясь за все струны души, за все существо, она из человека лепит, как из мягкой глины. Вот только… Аквилина не отступила. Отступила дрожь, отступило заклятье, отступил страх. Рука в свадебных белых оборках взметнулась вверх. Берегиня без всякого труда подняла волну, да такую громадную и свирепую, словно десять сотен коней несли ее на своих хребтах. Река отступила от берегов и заревела, собираясь в один могучий поток. Получившийся вал ударила под скалу, на которой стоял с Настаской в лапах бес, под который скрывался проход в сонное — на них двоих — царство. От напора воды взорвалась земля под скалой, и камень пушечным ядром вылетел на серединку реки. Бес и Настаска рухнули в воду. Темные потоки как кулаки ударили беса, толкая его на дно, а сверху пришибли скалой. Светлые воды подхватили Настаску и быстрее вытолкнули ее на поверхность, к воздуху, а затем — на берег. На руки Аквилине, которые тут же окрасились кровью. — А сколько слов было, — бледно улыбнулась Аквилина, склоняясь над Настаской и поднося к ее губам руку — чтобы холодной кожей ощутить горячее дыхание. — Будто нет никого тебя сильнее. А в итоге, поди же ты, и на пару часов нельзя было оставить одну… — У него моя сила, — откашлявшись — изо рта потекла вода вперемешку с кровью — Настаска откинулась на чужие руки и зажмурилась — каждый вздох разливался по телу болезненной дрожью, чудо еще, что сдерживала крики; лохмотьями висела кожа на разодранных ребрах, и одежда в тех местах топорщилась неровно — будто где-то кости вмялись в тело, а где-то остались на месте. — Он так просто не сгинет. Аквилина… — А я так просто тебя не оставлю, — страшно было лишний раз шевельнуть — вдруг рассыплется? — А тебе не легче умереть? До следующего лета пробудешь нежитью, а там снова сбрызнем святой водой. Зачем тебе мучиться? Настаска слегка дернула головой. — Не получится. Я на остатках божественных сил протянула только до святой воды. А теперь, боюсь, и не встану заложной. Да ты об этом не думай. Аквилина, черт бы тебя…нет, не надо черта… Я тебя добром прошу, убирайся! — Заладила, — усмехнулась Аквилина. — Я с тобой кумилась на жизнь вечную. Некуда мне без тебя теперь идти, да и незачем. — Да что это вообще значит, — Настаска снова закашлялась. — Поперек горла стоит твоя церковная муть! Хоть перед смертью скажи, что за кумление на жизнь вечную… — А это значит, что нам с тобой идти рука об руку, пока обеих бог не приберет, — ухмылка Аквилины обратилась в настоящую улыбку — стала мягче и нежнее, и жалость каплями росы выступила на ресницах. А кончики белых пальцев осторожно стерли пару брусничных капелек, от кашля проступивших на губах Настаски. — Мы обе нечистые, и значит — никогда этому не бывать. Значит — идти рука об руку до конца. А сегодня этот конец будет или через много веков — мне все равно. Только с тобой я не расстанусь. Переложив Настаску на траву, она больше не вслушивалась в ее приказы и просьбы. Выпрямилась и пошла к реке, из которой медленно, дымясь и покачиваясь, выбирался бес. Ненадолго же скала его задержала. Только один рог изо лба выломила, да под проточной водой продержала немного — здесь и там мех отходил от черной шкуры клоками, обнажая обожженную кожу. — Дрянь, — прохрипел бес, выдыхая из алых ноздрей раскаленный пар. А дальше не смог говорить — от боли и злобы позабыл человечью речь и взревел, как зверь. Аквилина приподняла руку, готовясь призвать волны себе на выручку. Но не успела. — Сам ты дрянь! Сгинь, окаянный, сгинь! Боже, убереги мя от лукавого! Сначала Аквилина даже не признала человека в расхлестанном черном платье и с копной рыжих волос. А когда увидела в руке у него большой золотой крест, сплошь усыпанный мелкими драгоценными камнями, глазам не поверила. С этим крестом к ним приехал отец Анфисий, и за этот крест тайком обругивали его люди. Слишком, мол, велик, слишком, мол, дорог для служителя господа. А сейчас этот крест, как булава, ударил по мягкому козлиному носу, и кожа в том месте лопнула, расходясь, как лепестки на цветке. — Избави мя, Господи, от обольщения богомерзкого и злохитрого антихриста близгрядущего, и укрой меня от сетей его в сокровенной пустыне Твоея! — орал благим матом отец Анфисий, бездумно лупцуя беса крестом по морде. Страхом от него несло на версту окрест. — Да не отступлю страха ради дьявольского, да не отрекусь от Тебя, Спасителя и Искупителя моего! Аквилина призвала волны, но поздно — бес схватил священника поперек талии и швырнул прочь с такой силой, что смертное тело сложилось пополам. Истошный крик отца Анфисия сменился на протяжный стон. Аквилина взмахнула рукой. Водные плети хлестали беса, оставляя в шерсти глубокие алые засечки. Под каждым ударом зверь покачивался, точно пьяный, но каждый раз вновь становился прямо. И шел к Аквилине — неумолимо, как надвигается смерч. — Тогда убежала, — прохрипел бес, — теперь не убежишь. В мертвом теле память живет, мы все по тебе тоскуем. Неужто не боишься? Зря. Со страхом еще слаще… Аквилина не дрогнула. Не ответила. За ее спиной на траве должна была лежать Настаска, и отступать было некуда — не топтаться же по ней? Бес протянул лапы, сверкнули под последними лунными лучами загнутые ногти. Аквилина пошатнулась. Не от страха. Просто вдруг все тело охватил озноб, и голова пошла кругом. — Дура, ведьма. Аквилина заморгала, силясь вернуть зрению ясность. Из груди беса торчало острое, светлое. Неужели острие кинжала? — Ты дура, ведьма. Могла бы выиграть десяток минут, пока мы забавлялись бы с твоей водяницей. Может, успела бы помереть. И так дух в теле еле теплится. А теперь мы тебе умереть не дадим. Не раньше третьего восхода. Не раньше чем за каждого по лоскутку… Бес завел лапу за спину и рывком вытащил перед собой Настаску. Мокрая от крови, она даже голову удержать прямо на могла — та свесилась с шеи безвольно. — Дурак и есть, — блеснули в рассветных сумерках зубы Настаски. Не в силах даже рукой шевельнуть, она усмехалась. — Я, может, и слаба из-за смертного тела. А вы, кажется, позабыли, в чью шкуру влезли. В воду, быстро! Последнее она крикнула Аквилине, и на этот раз та безропотно подчинилась. Мягкие зеленые волны приняли ее тело, сомкнулись над головой. И в тот же миг закричали пронзительно петухи, а из-за горизонта выстрелили золотыми перстами солнечные лучи. Любопытство оказалось сильнее страха. Вынырнув на поверхность, ощущая, как по всему телу бегут мурашки от солнечных лучей, Аквилина во все глаза глядела, как корчится под солнышком бес, как пеплом облетает с человечьих костей бесовья плоть, и как с третьим петушиным криком от чудища остается один только подгнивший человечий труп… Черт, как смола, скреплял смертную плоть с духами божков, и они за этот мир держались чертовой шкурой. Шкурой, которая больше всего на свете боялась петушиного крика и солнечного огня. Аквилина повела рукой, заставляя волну накатить на берег и стащить в реку Настаску и то, что осталось от беса. *** — Баю-баюшки-баю, Сон сама тебе сотку. Раскручу я веретенце, Убаюкаю дитенце. Шелком будут облака, Аксамитом — трын-трава. Все болюче и горюче Станет ласково-певуче, Что болело — отболит, Дружба будет без обид. Разожгу во сне лампадку, Приведу тебе лошадку. Богородицы лицо Вытку — выйду на крыльцо. В небе хлопковом звездою, В роднике парчой-водою Разолью тебе я счастье, Прогоню от нас ненастье… — …раз проснулась, почему молчишь? Я ведь волнуюсь, — Аквилина кончила петь и опустила руку с зажатой меж пальцев тонкой иглою. — Больно сладко тебя было слушать, — Настаска перекатила голову по коленям Аквилины и подняла на нее глаза. — Не похоже на народные песни. Мама сочинила? — Она. И стихи сочиняла, и музыку к ним… Настаска хотела было ответить, но не успела. Аквилина склонилась к ней и накрыла губами ее рот, прижалась крепко, сухо, всхлипнула и одной рукой обняла за шею. Настаска вскинула обе руки, настороженно прислушиваясь к глухим раскатам боли в ребрах, и обняла в ответ, покрепче притискивая к себе. Губы берегини на вкус были, как стоячая вода и роса с цвета папоротника — сладковатые, искристые. Век бы их целовала, и все равно не нацеловалась бы… Отвернувшись, Настаска закашлялась, и на белом подоле Аквилининого платья расцвели кровяные вишенки. — Мне же дышать не обязательно, — вздохнула Аквилина, собирая в руки лохматые волосы Настаски, чтобы на них не попало кровью. — Могу забыться. А ты-то чего не отстраняешься? — Да мне ведь тоже прежде было дышать без надобности, — Настаска быстро утерла губы и упала обратно спиной на колени Аквилины. Над головой был каменный чертог, за окнами шелестели сосны, вздыхали исполинские твари. — Ты сама сюда смогла зайти? А ведь это, Аквилина, считай, моя душа… Ты сюда теперь без стука вхожа, выходит? — Если мы отсюда выйдем, ты умрешь? — отрывисто спросила Аквилина. — Я тебя всю сшила, лучше даже, чем Полюшу, но швы распустились и снова пошла кровь… — Потому что у тебя сила светлая, — Настаска прикрыла глаза — она и сама чувствовала, как лепестками раскрывающегося цветка отходит от треснувших ребер лоскутьями кожа. — А я тварь темная. Даже если смертная. Доброе твое лекарство мне не поможет. — Давай руку. Это ведь поможет? Аквилина протянула ладонь, на которой лежал иссушенный костистый палец в тяжелом железном перстне. — Я изменюсь, — предупредила Настаска и снова закашлялась. — Не торопись. Тут время стоит, а у меня и не болит почти ничего… Давай еще так побудем… Милая ты моя… — Глупая, — вздохнула Аквилина и, перехватив запястье Настаски, сама приложила мертвый перст к живой плоти. — Я не боюсь. Всем телом подавшись к Настаске, она обняла ее тесно-тесно и ткнулась лицом в спутанные волосы. — Когда смотрела твой сон после кумления, боялась страшно, — прошептала она на ухо Настаске. — Казалось, что с таким чудовищем не сладить добрым словом, не договориться ни о чем, да и не буду я тебе такой нужна. А теперь, знаешь, Настаска… Я понимаю. Ты с самого начала была права. Мы друг другу ровня… И в дурном, и в хорошем. Я тебя не боюсь. Я сама такая же. — Да что ты говоришь? — Настаска откинула голову назад, широко раскрытыми глазами глядя на Аквилину. — И теперь не боишься? Настаска не могла увидеть себя со стороны, только чувствовала, как каждый кусочек тела наливается силой, как сама себе делается незнакомой, как в голове завывает ветер и сердце переполняет звериным торжеством. Разом показались ей все моря по колено, все горы — по локоть, церкви — птичьими гнездами, люди, звери и бесы — букашками под пятой. Сила ее, страшная сила, которую столько лет выгрызала из других богов, пестовала древними знаниями, потчевала папоротниковым цветом и заговоренной водой, на магических камнях закаляла и особыми предметами питала, рвалась на волю. Сеять болезни, распри и смерть, собирать урожай за минувшие века, исполнять давнюю клятву обратить все эти места пепелищем-пожарищем, где мертвый ветер гуляет в глазницах черепов, а вороны пухнут от обжорства и не могут взлететь с насквозь просоленной кровью земли. — Неужели все еще не боишься? Даже теперь? — Не боюсь, Настаска, — Аквилина подняла руки и обхватила ими щеки Настаски. — Налюбоваться только не могу. Как тебе к лицу сила… — Тебе тоже. Ворох видений остался далеко, а близко стали прозрачные глаза Аквилины и ее луком изогнутые губы, такие ласковые и спокойные. Во времена Настаски таких людей еще не бывало на свете: светлых насквозь, как горный хрусталь, и гордых. Может, не так и плоха была эта их новая вера, если в ее горниле ковались такие люди… — У тебя кожа все еще теплая… Не болит больше? — одной рукой все еще держа ее за щеку, второй Аквилина коснулась талии, обхватила ладонью, провела сверху донизу. — Цела. Как не бывало ран. Хорошо… — И вправду не боишься, — прошептала Настаска, накрывая руку Аквилины на своей щеке собственной ладонью. — И беса не испугалась. И Неба. И каторжан. Неужели правда ничего не боишься? — Раньше себя боялась. Теперь и это не страшно, — Аквилина улыбнулась. — Разве сама не чувствуешь? Была слабая и боялась слабости. Теперь же… Настаска обернулась и прижалась губами к холодной русальей ладони. Поцеловала в кончики пальцев, поцеловала в самую серединку, в запястье со стебельками синих вен. — Настаска… Помнишь свое обещание людям, которые заколотили тебя в гроб? — поглаживая ее по талии, почти рассеянно спросила Аквилина. Настаска вскинулась, раздув ноздри. — Не бойся. Когда это было… Мне клятвы нарушать не впервой, тем более, если ты попросишь. Аквилина качнула головой — из стороны в сторону плеснули серебряные волосы. А потом улыбнулась — и от этой улыбки пробрало жутью, потому что была она такой ласковой и задумчивой… но в уголках ее спряталось что-то жестокое и насмешливо-хитрое. — Душа моя, — взяв в обе руки одну Настаскину ладонь, она приложила ее к своему сердцу. — Я ведь правда уже не та, что прежде. Тебе не надо ради меня клятву нарушать. Просто позволь мне отобрать от плевел зерна. — М? — Настаска нахмурилась, сжимая пальцы и собирая в горсти белый оборчатый воротник Аквилины. — Лучше скажи сама. А то понимаю, что ты замышляешь, да все же не верится… — Сделай, что ты хотела. Они заслужили это. Воздух здесь чистый, как хрусталь, и любой шум разлетается на версту окрест. Тот, кто не пришел на помощь, сделал это сознательно. Тот, кто не услышал, не захотел слышать. Какими бы лютыми ни были те каторжане, разве все наши рабочие, дюжина крепких мужиков с косами и топорами, не сладили бы с ними? А если бы вся деревня сбежалась на рев беса, если бы все, кто есть, подняли бы его на вилы, думаешь, он бы не отступил? Если даже один наш тщедушный Анфисий смог на минутку его сдержать… Понимаешь, Настаска, Ненастье мое? Аквилина говорила слова, какие надо бы выкрикивать, горячась, только голос ее был ровен. — Тебя нам сам бог послал. Ненастье, которому надобно обрушиться на них, как смерчу, выкорчевывая плевелы. А я тут нужна для того, чтобы укрыть от твоего гнева тех, кто сам нуждается в помощи. Ничего не бойся, мое Ненастье. Жги их, насылай болезнь и кровавую жажду. А я укрою и исцелю тех, кто этого не заслужил. — Никого и никогда я не боялась, — пробормотала Настаска, вглядываясь в прозрачные хрустали Аквилининых глаз. Она искала признаки безумия, последствия пережитого, но те были ясными и чистыми, и на дне их царил покой. — Но и страшная же ты девушка, Аквилина… Скажи, а если я откажусь? — Тогда, если ты откажешься и решишь остаться здесь, я все сделаю сама, — Аквилина подалась вперед и прижалась холодными губами к уголку губ Настаски. — А если решишь уйти, возьму у тебя что-нибудь на память, закончу здесь все дела, а потом отыщу тебя, где бы ты ни была, и дальше пойду с тобой рука об руку. Только, может быть, буду иногда удаляться… по делам. — Значит, одной деревни тебе мало, — раздумчиво кивнула Настаска. А потом улыбнулась — вспыхнули острые белые клыки в лихой улыбке. — Если бы я тебя не встретила, Аквилина, следовало бы самой тебя вылепить из лунного света и папоротникового цвета! Душа моя, жизнь моя, как будто друг для друга родились мы… — И смогли вырасти друг другу ровней, — Аквилина позволила увлечь себя в объятие, и двумя вихрями — белым и черным — они закружились в каменных чертогах. А над деревней занимался рассвет, сверкали в розовом свете золотые купола церкви, и еще никто не знал, как под землей в диком плясе рождается лихо. Лихо, что вдоль реки, сверху донизу, покатится по всем деревням и селам, весям и городам. Что запылают не купальские костры, но чумные, и не в шуточной драке сойдутся молодцы, а в смертном бое.