На канун русалий

Когда осень встречается с зимой и поля покрываются первым снегом. Люди чествуют Богородицу, милосердно укрывшую своих обидчиков платом, и завершают летние хлопоты. Девицы собираются на посиделки и молятся об удачном замужестве. Только на этот Покров никому нет дела до женихов: выжить бы для начала под гнетом великого Лиха. А храбрая Смышлена в седом десятом веке вовсе не знает о таком празднике. Смышлена шла по мокрому осеннему лесу, и изо рта у нее вырывались сизые облачка, а капельки слюны изморозью стыли на облупившихся губах. «Жива ль еще?» — думала она, с натугой отводя от лица лохматые колючие лапы, медленно снимая с непокрытой головы сеточку паутины, прислоняясь плечом к лохматому от мха стволу и от усталости уже не слыша ничего: ни дыхания, ни шума птицы, ни биения собственного сердца. — Не выйду я отсюда, березонька… — пробормотала Смышлена, только бы разрушить изводящую тишину. Береза, светлая сестрица, прежде всегда отвечавшая ей шелестом трепетной листвы, промолчала. Смышлена, пораженная молчанием родового древа, обернулась — и прянула, от ужаса прикусывая язык. То, что казалось белой корой, оказалось побелевшей кожей; то, что мнилось черными полосами, оказалось расползшейся трупной гнилью; узлы сучьев были костьми, набитыми в мешок из кожи туго, так туго, что тут и там прорывали ее насквозь… Смышлена бросилась прочь. От страха помутился разум, и она пару раз влетала в деревья — в какие деревья, в повешанных людей! — еще теплых, скользких… Неужели здесь все, кого увела Ненастье? «Тихо, — заставила себя остановиться Смышлена. Обняв себя за плечи, опустила голову. Сжалась, унимая колотившую изнутри до кончиков пальцев дрожь. — Гляди, гляди, что станет с Пересветом, если не вызволишь его. Смотри, чьей воле подчинится отец. Иди!» Почувствовав, что от страха темно в глазах и заплетаются ноги, Смышлена сунула руку в котомку и достала оттуда клубок. Красная лохматая нить оплела пальцы, круглый комочек запрыгал сквозь высокие заросли чертополоха и дикой малины. Замотав руки в рукава, Смышлена пошла вслед за ним. Шла через лес — и не узнавала. В этом лесу ее отец, волхв Бурезов, венчал деревья; искал вместе с ней папоротниковый цвет; выторговывал у лешего пропавших детей. Без нее водил сюда мальчиков, чтобы провести их через Длинный дом, отправить на тот свет искать вторую душу, верного помощника и проводника, и затем вернуться мужчиной. Здесь они с Пересветом повязали ленту на ее родовое дерево — березу — и вернулись в отчий кров мужем и женой… Смышлена знала лес, но он изменился. Она отдернула руку от ствола, на который опиралась прежде, и скривилась от ужаса. Это дерево все еще оставалось деревом, а не переполненной домовиной, но его кора сочилась не смолой, а кровью, словно оплакивало кого-то. Смышлена втянула носом воздух, поколебалась и сдернула с пояса веточку ясеня. Выставив ее вперед, как оберег, она пошла дальше за клубком. «Не бывает страшного сна без конца, — убеждала себя Смышлена. — Может, недоучка какой и мог затеряться на Той стороне, но ведь я дочь волхва. Я знаю, как возвращаться. И это тоже… Как страшный сон… Как бы там ни было, у него будет конец. Я знаю, как убежать. Знаю!» Смышлена перехватила веточку ясеня покрепче одной рукой, а второй коснулась подвески на шее — длинный, похожий на лист березы полупрозрачный камень висел у нее на груди, посверкивая обточенными до тонкости волоска краями. Амулет выточил отец; камень грел руку, как что-то теплое и живое. Держа его, Смышлена немного успокоилась и, ведомая клубком, хранимая ясенем, помня об амулете, пошла дальше. Глубже. Навстречу Ей. Лес, словно почувствовав, что Смышлена, будто через вал, перешла через свои страхи, глумливо расступился. Темные заросли прянули прочь, тут и там пересекавшие дорогу ручьи отступили, даже низко склоненные ветви деревьев приподнялись. Без застилавшего взор бурелома лес резко стал меньше. Смышлена и сама не поняла, как ее выкинуло в самое сердце леса. К Длинному дому. Она никогда его прежде не видала, но сразу узнала. Крыша, выложенная пучками соломы, напоминала верхнюю челюсть волчьей пасти; перила в виде заостренных кольев — нижнюю. Темный дверной проем был похож на глотку, а чуть выгнутая доска, по которой проходили внутрь, на вываленный язык. Клубочек — маленький шарик, почти узелок, — докатился до этого входа и замер. Мотки красной нитки остались на руках у Смышлены. Веточка ясеня задрожала, как на ветру, но ветра не было — все вокруг надежно укрывали еловые лапы. — Она здесь? — едва шевельнула губами Смышлена. — Бесстыжая… «А ты не лучше». Женщинам строго-настрого запрещалось приходить к Длинному дому. Ненастье, словно назло, устроила свое логово в нем. Сглотнув, Смышлена упрямо пошла прямо. Сначала ушел Пересвет. Ненастье звала их, и все, чья воля была слабее, уходили вслед за ее насмешливым зовом. Смышлена выплакала все глаза, и тогда отец, снарядившись, отправился в лес. За мужем дочери. Он не вернулся. Смышлена просила идолов, но те молчали, рассеченные трещинами. Отец говорил, что Ненастье украла их души. Смышлена звала березку, но та только трепетала от ужаса. Смышлена колола раскаленным гвоздем бараньи кости, но те отвечали ей одним лишь предсказанием: хуже, чем смерть. И она решила пойти сама. Язык Длинного дома глухо скрипнул, когда она осторожно на него шагнула. Стоило ли идти через все ужасы оскверненного леса, только чтобы потом повернуть назад? Да и была ли дорога назад, если клубок уже был размотан? Зажмурившись, Смышлена шагнула в клиновидный проем и оказалась внутри… В длинном зале, оплетенном, как ядовитой травой, угольно-черными волосами. *** Косы Настаски змеились тенями по белым стенам — оплетали иконы, цеплялись за перекладины крестов, тушили пламя по-прежнему слабо тлеющих свечек. Косы ее разливались морем, колыхались гребнями морских рыб, извивались ползучей лозой. Аквилина, медленно поведя рукой, запутала в них пальцы — шелковистые, как живой волос, они все же были мертвенно-холодными и легкими, точно ниточка ладана, воспаряющая над курильницей. — Разыгралась, — улыбнулась Аквилина, мягко склоняясь над Настаской. — Что же тебе снится? Ее собственные волосы потекли с плеча серебристым ручьем, вливаясь в черноту Настаскиных кос, мешаясь с ней и наполняя ее, так что упругая тьма под ними вся расцвела жемчужными вкраплениями. Матушка, расчесывая Аквилинины косы, рассказывала, будто девушки испокон веков берегут длинные волосы — в них, мол, сила. Кто же знал, что это в самом деле так — чем необузданнее сила, тем сильнее рвется она из тела. Просвечивает сквозь кожу, горит в глазах, тянется с кончиков волос, обращаясь беспокойной массой будто живых прядок, и просится наружу дальше, больше… Теперь Аквилина точно знала, отчего Настаска не находила себе места. Теперь и она сама часто не знала, куда деть руки; куда приткнуть взгляд; чем погасить живое пламя в клетке мертвых ребер. — Настаска, — протяжно и ласково позвала Аквилина. Со стен очередной церковки, которую они сделали своим приютом, на них глазели иконы. Из нарисованных глаз, как из живых, сочилось мирро. Временами Аквилина подходила к ним, крестилась, чувствуя легкое жжение в кончиках пальцев. Оказывается, не обязательно было от себя отрекаться. Достаточно было взрастить такую силу, чтобы сияние икон не доставляло неудобств. И вот уже можно оставаться здесь на ночь. Входить без оглядки в церковный двор. Аквилина ставила свечи, возжигала ладан, кротко молилась. А потом возвращалась к Настаске… Сила жгла изнутри, рвалась наружу, смешила губы, разжигала разум. — Красивая ты у меня, — Аквилина коснулась щеки Настаски подушечками пальцев, провела вдоль скулы, до виска, погладила веко, за которым метался глаз. — Но о чем тревожишься? Сон дурной? «Надо бы разбудить, — подумалось мимолетно. — На земле меня больше ничего не пугает, а вот во снах — бывает… Может, и Настаску что-то может испугать?». Миру вовек не прогрызть дороги до твоих слабостей, панцирь нарощен крепкий, не подковырнешь. Но ты-то сама их прекрасно знаешь, те слабости, и сама себя можешь извести, как ни одному злопыхателю не под силу. Аквилина склонилась еще ниже, коснулась кончиком носа длинного острого носа Настаски. Мягко провела вверх и вниз, потом опустилась еще — совсем немного — пока не ощутила жар от чужих приоткрытых губ. Настаска открыла глаза — янтарные, волчьи, — и рывком подалась вперед, впечатываясь поцелуем в губы Аквилины. — Дурное снится? — только когда кончился воздух, больше-чем-живая Настаска отстранилась, и Аквилина смогла спросить. — Ты хмурилась… — Да так… Вспоминала былое. А вообще, если они на меня так таращится будут, и не такое приснится, — голос Настаски, сначала мягкий, за душу берущий сонной безобидностью, под конец снова стал резким и смешливым. Она скосилась на плачущие лики на иконах. — Кабы не ты, спалила бы все к чертовой матери. — Не надо, — укоризненно нахмурилась Аквилина. — Они красивые. Тем более, ты сама решила, что отдыхать мы будем в церквях. — Ну, такая вот у меня привычка… Покушаться на святое. Уголки губ Аквилины дрогнули. Настаска любила подтверждать слова делом. И подалась вперед хоть и быстро, но ожидаемо — Аквилина сама поймала ее в объятия, позволяя уронить себя на упругую сеть сплетенных волос, темных и сверкающе-светлых, на причудливой грани между золотом и серебром. Настаска приловчилась целоваться — прижимаясь крепко сначала, постепенно таяла, покусывая, чуть оттягивая чужие губы, щекоча вертким кончиком языка от уголка к уголку, пока все лицо не начинало покалывать и не хотелось целоваться крепче и крепче, до полного изнеможения. — Настаска… Настенька… — Аквилина скосилась, пристально глядя на поблескивающие дорожки мирра на впалых, зеленушных щеках святых. — Ты такая смелая… а со мной осторожная… — Мм? — Настаска приподнялась на локте и уронила щеку в ладонь. — О чем это ты? — Говорю же… Смелая, а тут юлишь. Умная, а тут не понимаешь… — О… Аквилина все ждала, когда Настаска первая потянется нарушить очередной запрет, бесстыдно пойдет наперекор всему, что есть святого в человечьем мире… Но Настаска этого не делала. Так что у Аквилины то смешливо теплело на душе, то змеей сворачивалась тревога. И неловко же будет, если у Настаски об этом и мысли нет, а у нее с чего-то есть… — Хочешь? — негромко позвала Настаска, склоняясь ниже и касаясь кончиком носа щеки Аквилины. — Я не думала, что ты разрешишь… Прямо тут? — Да. Аквилина торопливо села и, не глядя в глаза Настаске, толкнула ее в плечи, роняя на лопатки. — Поздно, — улыбнулась она уголками губ, перебрасывая одну ногу через колено Настаски и становясь ей между бедер. — Раз ты не начала, начну я. «А даже если и такая — испорченная, бесстыжая, наглая — что с того? Я ведь люблю ее, — опустив руки по обеим сторонам от головы Настаски, Аквилина склонилась вниз, целуя чужие губы горячо и влажно, толкаясь языком в чужой рот и вздрагивая сверху донизу, как живая, при мысли, что точно так можно вскрыть Настаску не только здесь. — Я люблю ее — и, значит, я права». — Надо же, — тихонько усмехнулась Настаска, запуская пальцы в светлые волосы Аквилины. — Ты меня, выходит, учить будешь? — Если бы я сама знала… Коленом чувствуя, как тепло у Настаски между ног, Аквилина толкнулась бедром чуть выше. Настаска вздрогнула и прикрыла глаза, тесно сводя ноги. — Правда нравится?.. — Аквилина прикусила губу. — Какая ты там горячая… Чувствуешь, как сминается? — Ты еще и болтать будешь? — Буду… Хочу знать, как тебе нравится. Аквилина помнила, как лепила из глины и собранных по берегу костей Настаскино тело, как придавала ему изгибы и выпуклости. Сейчас ее руки скользили точно так же — сначала поверх одежды, потом — под ней. Тогда плоть была холодной и неживой. Теперь — шелковистой и горячей, так что обжигались мертвые руки. Сначала касалась только руками, потом — любуясь до немоготы, до какой-то боли под сердцем, — губами, от ключиц и между грудей. «Грех, — думала Аквилина, дурея от того, насколько телесной, настоящей, — совсем не похожей на шероховато-маслянистые полотна икон, которые одни целовала Аквилина прежде, — была кожа ведьмы. Как солоновато щекотала губы, касающиеся сначала лобка, затем — шелковистых лепестков чуть ниже. — Она была глиняной, неживой. А моими стараниями — стала такой. Как приятно покушаться на то, что и помыслить не могла своим…» Дальше мыслей не осталось вовсе — пока язык нырял, как в узкое горлышко бутылки, в чужое тело, сворачиваясь в трубочку; пока жесткие пальцы Настаски путались в ее волосах, притягивая ближе, теснее. Будь Аквилина живой, у нее бы кончился воздух — а так, втиснувшись лицом между чужих бедер, она могла долго выдержать — и держалась, выводя языком сложные узоры. Как ребенок, впервые взявшийся есть сам, измазалась в прозрачной вязкой смазке от глаз до самой шеи. — Хочешь так же?.. — насилу переведя дыхание, Настаска не вытянулась бессильно, а торопливо села, обхватывая голыми руками еще одетые плечи Аквилины и притягивая ее к себе для поцелуя — терпкого, влажного не только там, где встречались губы, но и выше, и ниже, и по сторонам. — Надо же, до чего додумалась… — А просто тебя и в губы целовать очень сладко… я везде захотела. Платье скользнуло с плеч, и вот уже голая кожа льнула к голой коже, холодное — к теплому, чуть влажное — к мертвенно-гладкому. Настаска зацеловывала ей губы, а руки, быстрые и уверенные, брали в пригоршни груди, сжимали легонько, обводили подушечкой большого пальца соски, сначала мягкие, потом — крупнее и жестче, так, что можно было попробовать на зуб, тут же зализывая укушенное… Долгая-долгая ночь вся обратилась во вкрадчивые ласки: на горячие Настаскины руки Аквилинино тело откликалось, как живое; мягко было целоваться, мягко было вжиматься друг в друга… Они ласкались, не в силах утолиться, пока не взошло солнце и лучи не поползли сквозь сплетение похожих на паутину прядей на окнах. Откидывая голову и выкручиваясь мостком под языком Настаски, Аквилина перекатила голову и наткнулась взглядом на иконы. Под солнечным светом ясно было видно, как бегут по их щекам золотистые слезы, как все зрачки обращены к ним, впиваются в них, не то осуждая, не то ужасаясь… Аквилина и не думала раньше, что может быть так сладко, так телесно до боли сладко, но стало — впервые за ночь — и перед глазами в темноте вихрем рассыпались цветные искры. *** Искры поднимались над тлеющими досками пола, трещало в пламени сухое дерево столбов и известка хлопьями падала со стен, а Анфисий рвался из рук двух дюжих парней, чуть не выскакивая шеей из плеч. — Да отдайте же вы ее! Ни про что умрет! Люди добрые, я священник, я там был, где все началось, послушайте же меня! — Унялся б ты, а, блажной, — один из молодцев так саданул его под дых, что отец Анфисий перегнулся пополам и сплюнул желчью — когда в последний раз ел, не помнил. — Тоже мне, священник! — Во-во, глянь на себя, — хмыкнул другой детина, кнутовищем приподнимая голову Анфисия. — Рыжий, лохматый, кривой весь — как черт. Радуйся, что отцу Герасиму до тебя дела нет. А то б мы не только эту ведьму спалили, так и тебя б заодно! — Да помилуйте же… Какая она… какая она ведьма… — насилу переводя дух, взмолился Анфисий. Выглядел он и в самом деле из рук вон плохо. Волосы отросли, нога срослась как-то неправильно, да и после удара о камень его правда перекосило — чудо, что вообще выжил. Выжил после… Думать о том не хотелось. Так что Анфисий встряхнулся и снова взмолился: — Хорошо, вам себя не жалко, но она-то ведь… — Щас достанешь нас, — недобро протянул первый детина. — И вместе с нами в огонь пойдешь. Беги, пока отпускаем! И его с легкостью, как тряпичную куклу, швырнули с порога. Скатившись с церковного холма кубарем, Анфисий какое-то время пролежал лицом во влажную траву, переводя дух и баюкая боль в отбитых ребрах, потом приподнялся на коленях. Вскинул голову. У порога занимающейся пожаром церкви больше никого не осталось. Парни тоже зашли внутрь и захлопнули двери, не иначе. Анфисий, с трудом выпрямившись, заковылял обратно. Окна церкви уже горели багряным, гул монотонно читаемых молитв внутри нет-нет да вспыхивал вскриками. Анфисий, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, дергал и дергал за ручку, но, видимо, ворота заперли на засов изнутри. От бился в двери, пока те не стали обжигать руки, а крики изнутри храма не стали оглушительными: десятки голосов сливались в истошный вопль, и кто-то, кажется, бился с той стороны, но открыть тоже не мог. В конце концов, не выдержав жара и криков, Анфисий отшатнулся. Это была уже третья деревня, где люди, спасаясь от великого Лиха, предпочли запереть себя в церкви и погибнуть в огне. Анфисий и прежде не мог их остановить, не смог и здесь. Только тогда… Тогда в этих обреченных церквях не было ее! Закрыв глаза от едкого дыма рукавом, всхлипывая от отчаяния, злости и непонимания, он бросился с холма вниз. Он снова… снова все потерял! — Совсем дурак, — сказал один из двух детин, который стоял в кустах бузины неподалеку от полыхающей церкви и нюхал табак из кисета. — Неужто замок не увидел? Здоровый же. — Да поди ты, что он увидит, — хмыкнул второй, сидящий на корточках рядом. — Совсем блажной. Эх, хорошо горит… — Неча любоваться, времени в обрез. Огонь ща знаешь, какой бешеный? Может на деревню перекинуться, и нахрена тогда все это было? Шиш с маслом, а не добро ихнее. — И то правда… Идем. Наутро, нагруженные мешками с добром так, что сапоги оставляли в земле глубокие следы, они снова проходили мимо догорающей церкви. И почти сразу же пороняли все свои мешки и узелки, широко распахнутыми глазами таращась на обгорелые обломки. — Мерещится, что ли?.. — Правда? Тож видишь? Девка… голая, черная вся… и живая! — Да чтоб ослеп, кабы нет! Выжила… в огнище-то таком! Переглянувшись, оба немного успокоились. Один быстро скинул кафтан, другой стал подбирать скарб. Напустив на лицо широкую улыбку, первый взобрался на холм. — Эй… да не боись ты! Дай в жупан укрою, ты как выбралась-то? А, не помнишь… Ну так я тебе скажу — не иначе тебя сам бог выделил! *** Смышлена шла сквозь густую паутину темных волос, оплетающих стены Длинного Дома, и лучинка одиноко тлела в ее руке. Тлела до первой темной пряди, свисающей с потолка, которую Смышлена не заметила. Задев черный волос, огонь не перекинулся на него — наоборот, это пряди Ненастья в один миг обхватили пламя и задушили. Смышлена, слабо вскрикнув от неожиданности, отдернула руку. Дальше в потемках она шла едва не наощупь, и каждый раз, когда холодные черные пряди касались ее, вздрагивала — словно призрак водил костяною рукой сквозь плоть. Как паук, который всегда знает, что в его сети кто-то попался, Ненастье не удивилась ей. Это Смышлена испугалась. В гнезде собственных волос, правда, как паук в сердце паутины, покоилась женщина — девушка — чудище, скверно подражающее человеку. С худого треугольного лица горели волчьи желтые глаза, узкие губы багровели брусничным цветом, а белые, как выдубленные ветром кости, худые пальцы крутили чей-то череп — на желтоватой кости все еще розовели ошметки плоти. Смышлена сглотнула липкий ком в горле. Стиснув в одной руке покрепче ясеневую веточку, вторую, сжатую в кулак, приложила к груди — только бы не было видно, как страшно они дрожат. — Ненастье! — выкрикнула, и самой стало страшно, какой тонкий, чужой этому месту голос у нее. — Я пришла за отцом и мужем. — Лови, — широко ухмыльнулась Ненастье… и швырнула ей череп! От неожиданности Смышлена выронила веточку, чтобы обеими руками обхватить брошенную ей голову. На руках почти тут же осталось что-то липкое, а когда она приподняла череп перед собой, то из глазниц на нее взглянули… Смышлена взвизгнула, разжала пальцы и тут же упала на пол следом, дрожащими руками подхватывая череп и прижимая к груди. — А вот отца не верну, — лениво откликнулась с волосяного ложа Ненастье. — Интересные у него уменья есть. Мне пригодятся. Вали отсюда, расскажешь другим, почему докучать мне не надо. А то, ишь ты, вздумали… Волхвами меня из леса выкуривать. Ваше человечье дело — поля да долы, а лес со зверьем и духами — мой. Ясно тебе? — Как ты смеешь, — прошептала Смышлена, не поднимая головы и чувствуя, как по щекам из широко распахнутых глаз ползут слезы. — Как ты смеешь… После всего… — Чего? — зевнула Ненастье. — Ты кем себя возомнила?! — вскрикнула Смышлена — в груди места не осталось от боли, но она все же вскинула голову, а потом и встала — правда, только на одно колено, больше сил не было. — Думаешь… Идол ты? Чудище какое? Что тебе все позволено? — Как это — думаю? — глумливо изогнула губы Ненастье. — Как это я «думаю», когда я — есть? — Лжешь! Лжешь и себе же веришь… — Смышлена осторожно поцеловала череп в гладкий лоб, поставила рядом с собой и сунула руку в котомку. Ненастье прищурила глаза, чуть приподнимаясь с места. Смышлену дрожью пробрало от змеиной прыти, но она все равно схватила, что хотела, и вынула из сумки, высоко подняв над собой. — Нежели не узнаешь?! — прокричала Смышлена, чувствуя, как из-под слишком сжатых пальцев на нее сыплются крошки. — Прямо скажи… Не помнишь, как тебе, сопливой девчонке-побирушке, я выносила этот хлеб? Мы с отцом… Неужели не помнишь? Все тебя тогда боялись, все закрывали двери и собак спускали, потому что ты была чужачкой и родила тебя мать без отца! А мы с отцом… я тебе сама сшила из кожи опорки, чтобы ты босиком не ходила по снегу… Ненастье, я ведь помню тебя! Мы все тебя помним, так почему же ты стала такой? Да, были злые люди, но ведь были и мы, хорошие! Одумайся, всем добром, тебе сделанным, тебя заклинаю! Отдай мне отца! — Не помню, — улыбнулась Ненастье. — Мало ли басен сказывают те, кто приходит меня о чем-то просить? Особенно те, кто их выдумывает, чтобы меня о чем-то попросить. Твой отец тоже о чем-то таком рассказывал. Зря только. Смышлена так и застыла с воздетой рукой и зажатым в ней караваем. Она не врала Ненастью. Она правда выпытала у березки, у воды, костей и огня, что жуткое бедствие, которое словно из Нави обрушилось на них, это та самая сиротка. Она бы и сама не поверила и не узнала бы, но ведь и хлеб, и опорки — все это было. Только отчего отец, раз знал, тоже не рассказал? Глупо было верить, что о том помнит Ненастье — такие твари добра не помнят. — Ешь, — вдруг приказала ведьма. — Нет, не хлеб. Посмотри, от головы твоего сердечного друга еще много осталось. Ешь. Ешь… Ра-ду-ни-ца, так ведь тебя зовут? Я помню, еще тогда узнала. Смышлена почувствовала, как ее с неимоверной силой швыряет об пол. А потом… Потом ни слезы, ни крики, ни даже язык, который она себе откусила, не помогли — шмоток за шмотком, глазница за глазницей, она сделала череп гладким, как хрустальный шар. Ненастье ее больше не держала, и Смышлена, покачиваясь, оказалась бредущей по лесу. Ноги заплетались, слезы душили, рот полнился вкусом гнили и крови. Вокруг росли осины и березы, и их перемежали кожаные столбы повешенных. Смышлена шла — но потом упала и проросла в землю белыми корнями. *** — Иди сюда, — Аквилина, чувствуя, как спину ей греет зарево пожара, ласково улыбнулась, наклонилась вперед и протянула руку. — Пойдем со мной… Я отведу тебя, где безопасно. Что-то хрустнуло, лопнуло и взвилось облаком искр позади. Не иначе чья-то изба провалилась в саму себя. Хлопья пепла, подхваченные ветром, долетели до них и маленькими звездами попадали в сухую, мгновенно принимающуюся тлеть траву. — Врешь! — тонко выкрикнул мальчик, жмущийся за спиной сестры. — Ты… никакая ты не добрая! Все уже знают! Ты с бедой ходишь об руку! — Тшш! — прикрикнула на него бледная до зеленцы сестра. Аквилина все еще улыбалась, протянув ладонь, но уголки ее улыбки дрогнули и попозли вниз. — Что ты такое говоришь? В старом овине на холме полно детей. Холм обнесла рукавами река, пламя не дойдет… — Папа все еще там! — не унимался мальчишка. — И братец! Почему ты их не спасаешь? Вернемся! Вернемся за ними! — Молчи! — взмолилась сестра, зажимая брату рот перемазанной в земле ладошкой. — К-куда нам идти? В ее затравленных, красных от дыма и слез глазах не было и намека на благодарность и радость. Она глядела на Аквилину чуть ли не с ужасом, как кролик, забившийся в дальний угол клетки. — Не пойду я с ней! — куснув сестру за ладонь так, что та вскрикнула, мальчишка вырвался из рук и отскочил. Подняв на Аквилину также же затравленный, как у сестры, но еще и злобный взгляд, он выкрикнул: — Почему ты не спасешь батьку и братца, раз такая добрая? Почему?! Не дожидаясь ответа, он зайцем метнулся мимо нее, обратно в пылающую деревню. — Пашка! — взвизгнула сестра, все еще баюкащая прокушенную до крови руку у груди. — А ну стой! Она побежала за ним — только хлопала на ветру юбка. Аквилина стремительно обернулась. На ее глазах дети, которые несколько деревень назад бросались в ее объятия, как мотыльки на свет, бежали от нее обратно в пламя. Неужели слухи ползут так быстро? Неужели… все так быстро догадались, что она с Ненастьем ходит рука в руке, где одна — там и вторая? Дети не успели добежать до деревни. Из-за тлеющих домов вынеслось нечто. Черный вихрь, клубок ядовитого дыма, воплощение пламени и гари, это нечто метнулось навстречу детям. Мальчик встал как вкопанный, а девочка, не сразу сообразив, что случилось, на полном ходу вбежала в облако. Аквилина видела, как своим касанием зловещий дух обращал тлеющие дома в головешки, а затухающий огонек — в ревущее пламя. Она прикрыла глаза, готовясь услышать короткий крик и почувствовать запах мгновенно сгорающей плоти… В конце концов, кто просил их убегать, отвергая ее помощь? — Потеряла? — услышала она задыхающийся, веселый голос Настаски. Открыв глаза, Аквилина удивленно приподняла брови. Навстречу ей шла Настаска, со следами гари на белых щеках, с подолом, который бесконечным черным шлейфом, подернутым пламенем, тянулся за ней от самой пылающей деревни. В одной руке она сжимала сразу две детские ладошки — и брат, и сестра с огромными от страха, совиными глазами и бледными в фарфор лицами шли за ней. — Они убежали, — нахмурилась Аквилина. — Кажется, о нас с тобой уже много знают. — Тем лучше, — радостно ощерилась Настаска. Рывком вытащив детей перед собой, она чуть наклонилась вперед, чтобы поймать их взгляды своими, сейчас особенно, будто трепещущее пламя, яркими глазами. — Эй, мелочь, еще соображать можете? Вижу, можете… Так вот что я вам скажу. Не пойдете к ней — останетесь со мной. Правда, ненадолго. Я не такая добрая. Стоило ей разжать пальцы, как дети, точно вспугнутые мыши в веник, бросились к Аквилине. Мальчик, которого колотило, тут же уткнулся лицом в белый подол, пачкая его гарью на руках и щеках. Девочка, подняв прозрачные от ужаса глаза, неуверенно мялась. Аквилина сама взяла ее за руку. — Так-то лучше, — пробормотала она, скашиваясь на Настаску, которая уже нетерпеливо косилась на деревню, которую было еще жечь — не пережечь. — Спасибо. — Не благодари. Для тебя — что угодно. Аквилина почувствовала, как по шее бегут мурашки. В устах Настаски расхожая присказка, которой парни пичкают девиц на сеновале, а потом забывают навсегда, обращалась правдой. В самом деле — сделает. В самом деле — что угодно. И немного больше. *** — Слушайте, братья и сестры! Слушайте! Бог нас не забыл, горемычных, не даст нам погибнуть ни за что да ни про что! Анфисий, приникнув к щели в заборе одним глазом, грелся о слабые отблески огромного костра, вокруг которого собралась тьма народа — все, кто покинул ближайшие деревни, боясь расправы неведомого Лиха, и все те, кому удалось сбежать из уже погибших селений. — Деву неопалимую нам послал, которой ни огонь, ни балки, с неба летящие, ни Лихово иго не страшны! — А почем нам знать, что не брешете, а?! — проорал кто-то надорванным, будто осла огрели хворостиной, голосом. — На священников не похожи, чай! — Нам скрывать нечего. Вот, глядите! Анфисий быстро закрыл глаза, судорожно втягивая воздух меж зубов. На глазах толпы дюжий парень сорвал единственную тряпицу, которая прикрывала ее. — Ба!.. — Да не стыдно срамоту такую показывать?! — Вы кого удивить решили голой девкой?! — Тоже мне, проповедники! Анфисий чуть не задохнулся от ужаса, когда парень без проволочек толкнул ее в спину. Ладонь была огромной, а лопатки — узкими, как крылья голубя, прижатые к хребту. Вся ватага стояла вплотную к костру той холодной ночью, а дюжие парни и их чудесная находка — ближе всех. Два маленьких шажка, и вот уже белое тело ныряет прямо в пламя… Анфисий закрыл глаза и медленно сполз на колени. Хоть он сам видел, как ее запирали в горящей церкви, он все еще не мог поверить, что кто-то может пережить такое. «Сколько же раз я могу тебя терять, бессильный защитить, — подумал он, упираясь лбом в доски забора. –И ничему не учусь! Ничему! Бесполезный, никчемный, дрянной!..» Он ударил костлявым, ставшим за последние месяцы почти прозрачным, кулаком по забору. Доски даже не колыхнулись. А во дворе вдруг поднялся гомон. — Ба!.. — Не горит… — Правда, что ль? Пусти! Да пусти ж ты, дай глянуть! — Не горит… Вправду не горит… Ты глянь, стоит! Эй, а ну! Руку в огонь-ка сунь! Ай, да не так же глубоко, дурень! Ну все, седмицу волдырь не сойдет… Эй! Да пламя ведь всамделишное! Не горит девка! — Неопалимая… — Неопалимая! Анфисий открыл глаза, не веря ушам, и медленно поднял голову. Сквозь щель в заборе он видел высокое пламя, черную гору дров под ним. И тонкую фигурку, стоящую в огне с разведенными в стороны руками, помогающими удержать шаткое равновесие. — Как Лихо нагрянет, — проорал дюжий парень. — Так мы ее супротив него и выставим! Раз ее ни огонь, ни хлад не берет, то что ей Лихо сделает?! — И то верно! Сам бог нам ее послал! Фигурка, пошатнувшись, неловко сбежала с костра и почти тут же нырнула в руки одного из дюжих парней. Только ветхая тряпица, которую он с нее снял, теперь обернулась расшитой бисером парчовой епитрахилью, которая обняла узкие плечи и упала сразу до пола. — Вырезайте крест! Пусть понесет навстречу злу! — Верно, верно! Пусть несет! Никакая лихоманка не сладит!.. *** — Настаска, — Аквилина выглянула из окна, глядя на пологий холм, укрытый пожелтевшей травой, и на яркую алую точку, мерцавшую промеж домиков одной из немногих деревень в окрестностях, до которых они еще не успели добраться. — Как думаешь, не слишком ли долго мы здесь пробыли? — Тебе надоел этот храм? — Настаска, свешивающаяся с потолка вниз головой, обеспокоенно нахмурилась. — Куда хочешь дальше? Я слышала, что чуть дальше в леса есть женский монастырь на лебяжьем озере… Хочешь? Или божьи дома тебе не милы больше? Тут неподалеку есть поместье одного князька… — Я не о том! — Аквилина обернулась, взмахнув потрепанным рукавом. — Мне хорошо везде, где ты есть… Но, кажется, мы правда здесь сильно наследили. — С чего ты решила? — выгнула бровь Настаска — черные волосы, оплетенные вокруг балки, расплелись, и она, ловко обернувшись в воздухе, встала на ноги. — Веселье только началось. — А про нас уже прознали все, кто только мог, — Аквилина указала рукой на раму окна. — Ты слышала, что говорят люди? — Зачем бы мне их слушать? — хмыкнула Настаска. — Что к жужжанью мух прислушиваться. — А зря. Они говорят, что появился мессия. Святой, благословенный небом так, что его не берет ни сталь, ни холод, ни огонь. И что он уже готов дать нам бой. — О. Аквилина прикусила кончик языка. Настаска, прежде ленивая, как вдоволь наохотившаяся кошка, слушала ее рассеянно. Но стоило упомянуть святого, как невидимые пружинки скрутились, тонкие ноздри хищно раздулись и в глазах заплясали дурные хищные огоньки. — Так и собирается дать бой? Ты знаешь, где он? — Настаска нервно облизнула губы и улыбнулась, сверкнув клычками. — Ты ведь не боишься? — Разве что немного, — не стала отпираться Аквилина. — Все-таки… Все-таки Он… Разумеется, Аквилина делала Его работу, безжалостно делила люд на зерна и плевелы в согласии с Его законами, но… Кто знает, может, такое покушение на Его промысел могло прийтись небесному владыке не по вкусу? — И что с того? — усмехнулась Настаска. — Щелкнем по носу избранника, а если понадобится — и самого твоего Яхву. Чем он отличается от прошлых божков? Хоть развлекусь… Да и кольцо мое давно не ело. — В твое время богов было без счету, и власть была разделена меж ними. Вас было много, ютились вы абы где по лесам и идолам, а сейчас бог — один. И все — в его власти. Если он выбрал кого-то против тебя… — Ты во мне сомневаешься? После всего, что видела? Да кабы твой бог что-то мог… — Может, он давал нам возможность одуматься, — прошептала Аквилина. — А сейчас уже поздно… Она обхватила себя за плечи, словно от озноба, и снова отвернулась к окну. Маленький огонек все горел и горел, словно наперекор всему. Люди окрест боялись разжигать огонь, не выходили во дворы, трепетали перед неведомым Лихом. А огонек все горел. Маленький. Стойкий. Хотя, может быть, он только отсюда, с вершины холма — маленький? А на деле там пылает огромный кострище высотой в человеческий рост… — Ну что же ты, — шепнула Настаска, осторожно обхватывая ее со спины за талию и прижимаясь всем телом. — Разве ты не читала сказки? Приходит один — и погибает, приходит второй — и тоже гибнет. Только третьему удается одолеть чудовище. — А что, — Аквилина хмыкнула, откидывая голову на плечо Настаски и чувствуя, как тревога постепенно покидает тело, плавившееся в чужих руках, — сильно твоя история на сказочную похожа? — Похожа, Аквилина… Очень похожа, — Настаска провела кончиком носа по загривку Аквилины, и та вздрогнула, вновь ощущая бег мурашек по мертвой коже. — Почему ты боишься? Чего? — И всевидящий может ошибаться. Вдруг он решит, что то, чем мы занимались — грехи сплошные, а не искупление? — Какие такие грехи? Я с тобой паинька паинькой, а ты — сама по себе самая лучшая и во всем правильная. А если о твоих законах и грехах говорить… То если бог твой такой могущественный, то что-то долго он мнется да жмется. Если бы кто в моих землях что-то против меня и моей воли затевал, я бы ему и дня бы прожить не дала. Аквилина… Настаска ласкалась, как кошка, но голос ее, вкрадчивый, на самое ухо, звучал опасно, как высверк стали в шелку. — Сердце мое, — позвала она, касаясь теплыми губами мочки уха Аквилины. — Как я теперь отступлю? Дай хоть взглянуть на этого твоего… Святого. Я и так как цепная собака у тебя, отпусти погулять напоследок. А потом, обещаю, уймем огонь и вернем реки в русла. Хватит с них. — Мы и вправду уже сделали все, что хотели… — убаюканная чужими речами, теплым дыханием по холодной коже и крепким объятием, Аквилина глядела на огоньки деревни. — по крайней мере, пока. Нужно дать время обдумать случившееся им. И заодно набратья сил нам… Может, ну его, этого святого? Настаска? — Аквилина, — Настаска шумно выдохнула ей в шею. — Я бы, может, и ушла бы несолоно хлебавши. Только больно не нравится мне твой страх. Тебе ли бояться, моя Аквилина? Слова людей — водица, текущая сквозь пальцы. Ну, объявился у них святой… Но ведь у тебя есть я. Я хочу, чтобы ты это знала… чувствовала. И никогда не сомневалась. — Слишком это напоминает мне одну старую как мир историю, — Аквилина хмыкнула. — На нашей стороне сила, а сирый и убогий святой переворачивал все с ног на голову. Когда Моисей пришел к египетскому царю за своим народом… — В те времена водились сильные волхвы, — фыркнула Настаска. — У вас что же, умение старика Моше заклинать насекомых и предсказывать засухи переписали на этого вашего Бога? А хитро! Приходишь к власти и прибираешь под шумок чужие подвиги… — Не заговаривай меня, — Аквилина нахмурилась. — Как дурочку. Думаешь, я возьмусь с тобой спорить и обо всем забуду? — Хорошо бы было… Ладно, не буду. Только вот что скажу, — Настаска осторожно обхватила ее щеки рукой и повернула к себе, говоря так, что губы касались губ. — Не хочу и не буду смотреть, как моя Аквилина кого-то боится. Дурь эту оставь в прошлой жизни. Завтра же сыщу этого твоего… святого. Думать не смей, что я его не одолею. А там, раз ты такая мнительная, черт с ним. Пусть сажают на пепелище пшеницу и думают о своих проступках. А мы… Аквилина? Не отводи глаза, посмотри на меня. Расскажи, что мы будем делать дальше? Куда пойдем? Ты ведь умница… Ты лучше знаешь. Расскажи? Мертвое сердце не могло биться, но Аквилине все равно казалось, что в клетке ребер мечется голубка, не находя выхода, но и успокоиться не в силах. Только вот под ее собственной ладонью билось сердце Настаски. Спокойно и ровно, отчетливо — тук-тук-тук… И глаза у нее были спокойные, как два блестящих янтаря в маминых серьгах, и улыбка на устах — нежная, ласковая, за которой не видно острых белых клычков. — Я не могу тебе не верить… Ты знаешь и этим пользуешья! — Аквилина укоризненно улыбнулась и поцеловала кончик чужого носа. — Ты как мальчишка, который не может уйти со двора, не доказав всем, что он сильнее. Хорошо, пусть будет как ты хочешь. А дальше… Знаешь, я бы хотела поглядеть на большой город. *** Старый Бурезов шел по лесу, запинаясь на каждом шагу. Некогда темная густая борода в одночасье поседела, глаза ввалилась и спина прогнулась колесом. Не с тем он сюда шел, чтобы проиграть. Помнил ведь сопливую девчушку, с которой Смышленка все норовила выйти поиграть. Дочке, любимой и единственной, не запретишь и не объяснишь, что не ее полета эта побирушка, пришлось ласковыми уговорами малолетнее тогда Ненастье в лес завести. Дал ей каравай, большой, румяный, какие мать Смышленкина пекла и дочь учила, когда жива была. Изголодавшаяся девочка так и бросилась на него. А пока она ела, Бурезов тихонько ушел — растворился в лесу, который был ему некогда знаком как пять пальцев. Думал, грех на руки не возьмет, сам не убьет — лес приберет, он и ни при чем окажется. А оно вот как оказалось… Не прибрал ее лес, а обучил таким искусствам, которыми вовек волхвы не владели. Сильнее его стала — и, похоже, сильнее всех. «Дойду ли, — думал Бурезов, вокруг которого лес, верный друг, менял очертания, норовил подставить под ногу корягу, запутать и обмануть. — Да нет же, надо дойти… Хоть напоследок Смышленку увидеть…» В голове перемешалось все — ведьма перемолола его, выпотрошила и небрежно сшила заново. Но русая косица, россыпь веснушек по щекам и большие, то голубые на свету, то серые в тени глазенки дочери никуда не делись. Так что Бурезов шел — спотыкаясь, оставляя на острых ветках клочки одежды и плоти, врезаясь в широкие стволы и осклизлые, стынущие на осеннем холоде тела повешенных… Свой главный бой он проиграл. Не сдюжил с ведьмой. Думал — выскочка, думал — женщина… Бам! От удара в глазах потемнело, Бурезов сделал два шага назад и повалился наземь. Кистью влетел во что-то — боль проколола ладонь так, что огонь растекся по всей руке. Послышался влажный, отчетливый хруст. Боясь увидеть, что произошло, Бурезов не сразу перевел взгляд в сторону. Из дрожащей костлявой руки торчал острый сук, а крови почти не было. Ведьма все выпустила. Почти все… «Давай, — подогнал себя Бурезов. — К Смышленке…» Но когда он поднял взгляд, силы резко покинули тело. То, во что он врезался, не было обычным деревом или даже висельником. Перед ним стояла береза. Стройная, высокая, до боли в глазах белая. Две самые широкие ветви были воздеты к небу. Трепещущие листья, по осени подернутые золотом, струились вдоль ствола, как распущенные волосы. Сам же ствол изгибался, точно женская фигура, а у крупного узла в самом верху выступала ярко-алая, брусничная смола, будто стекала с губ кровь… «Что же ты за чудовище такое, — Бурезов ощутил, как пружинки, прежде державшие спину прямой, расслабляются. — Думаешь, сойдет тебе это все с рук? Думаешь, после того, как такое сотворила, не найдется на тебя управы?.. Найдется… Вот увидишь…» Бурезов утешал себя — что ему еще оставалось? Лишь надеяться, что есть управа выше людей и божков, которая за него защитит землю и отомстит за близких. Упав на влажно похрустывающую листву, старый волхв закрыл глаза, шумно вдохнул, закашлялся и больше не поднялся. Думал, что Ненастье лес приберет. А тот прибрал их — с дочкой. *** Аквилина осталась ждать на холме, чтобы прийти на подмогу и обрушить на святого удар, когда тот не ждет. С холма ясно виделось: вот шла Настаска, одинокая черная фигурка с высоко поднятой головой. А вот от деревни — целая вереница людей. В сумерках свечи горели, точно светлячки, и золотом переливались залитые лаком ризы. Люди шли, держа перед собой вынесенные из церквей и домов иконы. Люди шли супротив великого зла. А у Аквилины обмирало сердце за ее драгоценное, сумасбродное, насмерть упрямое зло. «Если кого не добьешь, — улыбалась ей Настаска еще давно, когда первые деревни гибли в огне, а саму Аквилину напополам душили восторг и ужас от дел своих рук. — То он злобу затаит и потом такой занозой станет… Не то чтобы я верила, будто нам кто-то может навредить, особенно когда мы вдвоем… Но все равно неприятно, а?» Аквилина пошла с холма — сначала медленно, словно просто прохаживалась, но с каждым шагом — все быстрей и решительнее. Иначе выходило, будто она снова хочет приберечь руки чистыми. Будто перед небесным воинством должна отвечать одна Настаска, а она — только нести добродетели и саму себя венчать лаврами, словно это и не она выступает против Него. Одно дело — безоглядно грешить. Другое — грешить, а потом пугаться, открещиваться от греха и метаться в сомнениях. Вот тут и есть вся гнусь. Если ты прав, то и Он тебя с верного пути не завернет, а если ты размазня и трус, то и правое дело обожжет пальцы. Настаска — чудовище, каких поискать, но глядишь на нее, и сердце бьется быстрее от восторга. Потому что она не сожалеет. И не боится. А что там дальше — хоть трава не расти. Раз злодей — так распишись в своем злодействе, раз решила карать неправых и любить любимых — не называй это грехом. И расплаты не бойся. Настаска же не боится! Аквилина сжала пальцы на подоле. Святой-то оказался малюткой — гнулся, едва вынося тяжесть распятия, и был намного ниже людей, шествующих за ним. В голову тут же ворвался противный мнительный голос: «Так всегда и бывало! Давид одолел Голиафа…». Аквилина тряхнула головой. Что грешно теперь, так это сомневаться в Настаске. Та ведь шла не ради того, чтобы в очередной раз доказать всему миру, что она всех сильней — она и так это знала. Она шла, чтобы одной только Аквилине доказать: ты можешь делать, что хочешь. Нет в мире на тебя никакой управы. Тебе нечего бояться, и даже твой якобы всесильный бог ничего-то с тобой не сделает. Поэтому не бойся. Я с тобой. Во всем, что ты делаешь, — ты права. А меж тем Настаска почти поравнялась с толпой. Аквилина не понаслышке знала, что за сила таится в ведьме и как легко та плавит смертный облик в чудовищ и стихийные бедствия. «Но все равно, — поднял голову робкий голос, — ведь святой не боится ни огня, ни холода, ни железа! Как она его одолеет?» Аквилина тем временем почти спустилась с холма. «Не боится ни огня ни холода? Тогда утоплю его в воде. Даже если ей с самим небесным воинством захочется схлестнуться, — скрипнула от досады зубами Аквилина. — Я буду стоять с ней плечом к плечу. Авось и ангельский хор не выдержит». Настаска остановилась, сложила руки на груди и что-то выкрикнула. Люди — Аквилина, летя с холма, видела — даже попятились от ее слов. Настаска это умела — так сказать, чтобы у слушателя ноги отнялись… Но крохотная фигурка святого не дрогнула. Наоборот, Аквилина видела, как его подтолкнули в спину — и он пошел маленькими, нетвердыми шажками. Крест накренился, утаскивая следом за собой святого. Выпрямиться тому удалось не сразу… Аквилина, наконец, поравнялась с Настаской. Она не дышала, и запыхаться не могла. И все-таки тут же схватила Настаску за руку, словно вот-вот упадет от усталости. — А это… это разве не берегиня? Ну, та, что детей спасала? Ой, братцы, спасение наше пришло!.. — Берегиня? Как?! А чего она эту… это… за руку-то? — А ты, дура, не слышала что ли? Никакая она не благодетельница, энта утопленница! Злодейка она, пособница! — И вправду… то-то дети о ней рассказывать боялись… а для чего она их спасала тогда? Говорят, прям из огня… — А я почем знаю? Не иначе для козней каких! — Ерунды-то не городите! Вы на нее гляньте — лебедь белая, рядом с чудищем этим волчеглазым! Вот увидите, сейчас она ее быстренько ключевой водицей-то смоет! — Эй!.. Т-то есть, госпожа берегиня! Вы таво-этого, помогать нам пришли? Или супротив… — Так она тебе и ответила! Настаска ухмыльнулась и крепче сжала пальцы Аквилины в своей руке. Шепнула коротко: «Не смущайся, я только забавы ради… Тем более, это правда». А потом выкрикнула во весь голос: — Это жена моя! — Чего это она говорит?.. — Жена? Какая жена? Как жена? — Может, что служанка?.. Да как же служанка, когда она как день светла, а эта… — Ой, не сносить нам наших голов… Жертва она ее! Жертва, а не жена! Убьет ее и кровью ее налакается, так что и не сдюжит святой наш… малохольный… — Не служанка! — ухмыльнулась Настаска. — Жена. Любимая. Желанная… С каждым словом лица людей, что посмышленней, темнели. Те же, кто умом не блистал, испуганно крутили головами, дергали соседей за рукава и шептали громко: «Что это она такое? Что это значит?..» — Помилуй бог! Совсем она, что ли?.. — А ты глянь-то, и вправду за руки… что голубки твои на коньке… — Прекрати! — Аквилина, сгорая со стыда, обернулась к Настаске. Будь живая — на щеках кровяная роса проступила бы от пылающего румянца. Только даже сквозь желание провалиться под землю от смущения все равно — нет-нет — а проступала гордость, что вот так, запросто, перед ликом святого и толпой народа, Настаска не боялась назвать ее своей… — Что ты творишь? Тебе сражаться скоро, а ты народ с ума сводишь. — Кто сказал, что мы будем сражаться? — Настаска нарочито небрежно указала рукой на крохотного святого, который все шел и шел к ним, упрямо волоча свою ношу — как муравей корочку оброненного хлеба, что в тысячу раз его тяжелее. — Полюша, да брось ты его наконец! На глазах толпы, и без того обалделой, святой действительно бросил крест. Массивный край от силы падения ушел в землю на добрый ноготь. А святой, с чьего маленького личика упал край епитрахильи, обнажая напряжённое детское лицо, заковылял к Настаске быстрее. Аквилина застыла — застыли и люди, кажется, боясь вдохнуть. — Тётенька, — прошептала Полюша, задирая голову. — Не надо меня… со мной сражаться… я не хотела вас… — Как ты выкарабкалась-то, ребенок? — Настаска подняла руку, позволяя девочке нырнуть ей под бок и вцепиться в подол юбки, чтобы устоять на ногах. Затем опустила руку и, бросив небрежный взгляд на позеленевших детин, что вели Полюшу ей навстречу, приобняла девочку. — Неужто Аквилинины волосы?.. Полюша быстро кивнула и, слегка отодвинув в сторону край покрывала, показала собственный живот. Точно нанесенные серебряной краской, по следам былых шрамов тянулись тонкие стежки… — Я проснулась… и вас нет… — жалобно, но толково рассказывала Полюша. — А оно… искрится… как костерок! А потом меня нашел отец Анфисий, только он… Будто высохший весь, без капельки крови… Да я теперь тоже, но он болезно так… — Поля! — вперёд выбежал человек с растрёпанной рыжей бородой, тощий, как паук, и в изодранной рясе. — Что ты делаешь? Отойди от них! Полюша, приподняв мордочку, нахмурилась, как от боли, и перешла на шепот: — Только не обижайте его, пожалуйста! Ему плохо… очень… может, вы ему помо… — Нет, — небрежно отмахнулась Настаска. — Пойдем домой? Потом, точно опомнившись, она обернулась к Аквилине: — А ты боялась! Это не бог на нас управу наслал, это нам надо бы для этих… истово верующих, — она кивнула на принявшихся роптать людей подбородком, — истинной управой стать. И не совестно вам, так измыватья над ребенком? Полюша, чувствуя прикованные к ней взгляды, тут же нырнула личиком в бок Настаски. — Разошлись, — наконец рявкнула та, поглаживая растрепанные волосы Полюши. Люди не шелохнулись. — Пока я добрая. Не уйдете — развлекусь напоследок, дым коромыслом от земли и до неба встанет. Для сообразительных повторять дважды не пришлоь — бросились наутек. Те же, кто был поглупее, просто побежали за ними. Один только отец Анфисий остался стоять на месте, покачиваясь от легкого ветра. Настаска снова обратилась к Аквилине, на этот раз с неуверенной, почти робкой улыбкой, так ей непривычной. — Что с ней будем делать? Она нам, в конце концов, помогла… да и обессмертила ее ты. — Я? Обессмертила? — Ну а кто ещё? Ты ее сшила. Она поднялась вот… почти живой. И твои же волосы ее, видимо, защищают от огня, воды и меча. Не бросать же ее теперь? Аквилина обескураженно молчала. О таком свойстве своих прядей она и не догадывалась. Но ведь… что-то подсказало ей тогда не вытаскивать нитки из платья, чтобы зашить мертвую девочку. Она взяла именно волосы. — Я могу пойти к отцу Анфисию, — прошептала Полюша, не отнимая лица от бока Настаски. — Если… то есть… да, я пойду, только… Настаска обидно рассмеялась. Так, что даже отец Анфисий услышал. — Этот малахольный о себе-то позаботиться не может. Видно же, что к нему присосался упырь и оставляет ровно капелюшку крови, чтобы не умер. Нашла защитника, тоже мне. — Хочешь уйти с нами? — Аквилина немного наклонилась, чтобы заглянуть Полюше в глаза. — Я ведь и вправду виновата в том, что ты теперь… не совсем человек.Так что, если ты не слишком стремишься остаться с ним, я… мы с Настаской могли бы тебя… Стоило ей предложить, как Полюша помотрела на нее широко распахнутыми, недоверчивыми глазами. На их дне уже поблескивала, как червонец из-под песка на дне ручейка, робкая, пока опасливая надежда. — А… а вы не… — Мы не против, — хмыкнула Настаска. — Аквилина! Убедилась? Нет никакой управы и не будет, а если кто и встанет против… — Ты со всем справишься. Я и не сомневалась в тебе почти… Прости. — Да пустое. Ну что, уходим? — Уходим, — кивнула Аквилина, по-прежнему сжимая Настаскину руку. Полюша, бросив обеспокоенный взгляд на отца Анфисия, кивнула тоже. Правые или неправые, виноватые или праведные, им было все равно. Аквилина поступала по своей совести, Настаска — по страстям и желаниям. Но с той страшной поры, когда по обеим берегам реки и всем ее притокам полыхали чумные костры, прошло много лет, а о них все не слышали. Может, убаюканные друг другом и отрешившиеся от всего, а может, научившиеся выдавать себя за сами силы природы в своем гневе, они стали невидимыми и неслышимыми, про них забыли и городские Фомы Неверующие, и те, кто жил в пойме реки и видел и пожары, и наводнения, и сочинял байки еще страшнее того, что было. Не слышали больше и об отце Анфисии — в столице скорбящая семья отслужила панихиду и почтила память жертвы того страшного лета. А безумца, что выдавал себя за отца Анфисия и строчил в Синод письма о каких-то русалках, ведьмах, чертях и мертвецах, скоро от греха подальше сослали в медвежий угол. Говорят, безумец стал аскетом, а затем и святым в людской молве — которая помимо ясного ума приписывала ему жену, сотканную из лунного света, что являлась в его хижину только по ночам. Говорят, аскет прожил больше ста лет, а потом исчез — и не смогли отыскать тела. Зато нашли гору исписанных бумаг и неотправленных писем. В них все было о делах давно минувших дней: об утопленницах с золотыми волосами, про ведьм с волчьими глазами, про детей, светлых, как ангельский пух, и людей, жестоких и порочных без меры, да о поре, когда города горели, вода выходила из берегов и болезни свирепствовали вдоль пойм рек. «Какой у всего этого был смысл? — выводил аскет дрожащей от бескровия рукой. — Наказать негодяев? Но не все пострадавшие были злодеями. Сорвать злость, отомстить всему миру? Никакой в том стройности нет, ведь Он должен был за всех нас вступиться, а те девушки глубоко раскаяться в своей злобе и всех простить. Но этого тоже не случилось. Может, тогда и не было никакого смысла? Может, они просто захотели — и сделали? И ничего им за это не было, и живут-то они, поди ты, сейчас счастливо. А мы, дураки, всю жизнь боимся и ждем справедливости… А надо бы ее самим творить, иначе она придет такой — с волчьими глазами и мертвыми реками. Только как знать, чем твоя собственная справедливость обернется и не станет ли хуже, чем у тех девушек?».