я знаю, что ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь

Киса ненавидит себя. Кроет последними словами, но вечером, от злости набив об стену шишку и расцарапав руки до крови, звонит Косте первым. Да уж, склонность к зависимостям всегда найдет, где себя проявить. Сдохнешь без дозы, как папаша, ругается Киса, но не может сам себе сопротивляться. Костя берет трубку почти сразу. — Да, Вань? — неуверенно говорит он. — Я только из больницы. Правда сотрясение оказалось. Киса не готов его услышать. За эти две недели он привык к гудкам. Про Хэнка он разговаривать точно не хочет, поэтому просто растерянно молчит. — Вот, ну и, — Костя в разговоры может еще хуже, чем он сам. — Поговорить надо. Чего мы друг от друга бегаем. — Я не бегаю, — просто отвечает Киса. — Я тебе звоню каждый день. Теперь замолкают оба. — Не сбрасывай, — просит Киса, — Сто лет не слушал, как ты дышишь. Наверное, Костя хочет поговорить как-то по-другому. Ну, типа, как на базе. Что еще одно слово — и Киса уедет за наркоту. Но в это играть не хочется. — Я понимаю, тебе перед Бабичем надо было крутым казаться, — вздыхает Киса, — Ниче, проехали. Крутым Костя не казался. Мялся, как дурак, и во всем поддакивал. Но это пусть Хэнк ему рассказывает. — Давай, может, — Киса мнется, но, в конце концов, он тут пострадавшая сторона, может и предложить, — В баре там. На нейтральной территории. Когда Костя, наконец, подает голос, то звучит… Ну, непонятно. Обреченно как-то. Как будто Киса угрожает. — Кис… Думаешь, стоит? Тебе решать, конечно. Опять по себе, что ли, судит. Кисе нахуй не сдались его каминауты. — Че ты под себя срешься, не буду я к тебе лезть. Просто, у тебя дома семья, у меня — мама. А на съемках я не хочу. Слишком сильно все будет напоминать о времени, когда Киса был счастлив. — Я понимаю, — вздыхает Костя, — Мне самому неловко было бы. Киса пытается не обращать внимания на его пиздеж. Просто договориться, увидеть… А потом будь что будет. В принципе, он все уже для себя решил. — Я трезвый буду, — выдавливает Костя, и Киса ржет. — Поздравляю! Давно в последний раз трезвый был? На базе он точно был с бодуна, судя по заторможенности. Но с такого… Несколько дневной давности. — У меня сын человека убил, — вдруг шепчет Костя, — Сам-то как думаешь? Становится даже немного стыдно. Но так, свысока. Как будто Киса дарит Косте этот стыд. — Да че ты, — снисходительно улыбается он, — Я понял. Я тоже буду чистый. С тех пор, как Костя его отловил, он не употребляет. Обычное везение, он привык быть чистым, пока был в отношениях. А в ломку с ним сидели все Хенкины по очереди — было легко. Дома наркотиков нет, звонков без ответа хватает с головой. — Сегодня? — Костя неожиданно спрашивает первым. Киса задумывается. Он грязный, зареваный, кровь надо отмывать, а если Костя увидит царапины на руках… Он обрывает сам себя. Как он увидит? Посидят полчасика и разбегутся. Костя домой, а Киса — в бухту. И все довольны. — Давай, че, — соглашается он, — Но только часа через два. Кровь все-таки не мешало бы отмыть. — Я заеду? — Костя как будто не спрашивает, а просит, и в сердце снова лезет неуместная нежность. Может, отсосать ему в туалете бара напоследок? — Заезжай, — на выдохе отвечает Киса и слабо улыбается, — Только не во дворе паркуйся, смс-ку скинь, я спущусь. Не хватает еще, чтоб мать увидела машину. Смс-ка приходит через полтора часа, и можно, конечно, помариновать Костика еще 30 минут, но Киса уже помылся и извелся, так что сразу выходит. Любимый шерстяной свитер наждачкой проходится по расцарапанным рукам, но он все равно посильнее натягивает рукава, залезая в куртку. Костик паркуется у соседнего дома — со стороны, куда не выходят окна Кисиной квартиры. Он садится в машину, и они просто молча едут до бара. Костя хмурится и стискивает зубы, поэтому, когда Киса бросает на него беглый взгляд, то передумывает заговаривать первым. Когда они вылезают, то Киса плюет на все и лезет обниматься. Весь его горизонт планирования сократился до одного дня, и весь этот день он очень скучал. Он в своей безразмерной куртке, Костя — в ментовской, ему, наверное, неудобно. Даже через все слои ткани чувствуется, как Костя напряжен, но он молчит. Снова, видимо, думает, что заслужил любое развитие событий. Если в бухте сегодня что-то случится, думает Киса, то алкаши решат, что Костя в этом как-то замешан. Эта мысль придает сил, и он делает шаг назад. Костя рвано вздыхает, как будто ему тоже непросто расцепляться. — В баре хуево, — хмуро говорит Киса, — Не побазаришь особо. Костя с облегчением кивает. — В парк если пойдем, то будем, как ты тогда с мамой, — Киса ухмыляется и плюет на асфальт. — Прикинь? Нету для нас места в этом городе. Костик испоганил каждое место, которое было для Кисы важно. Так что выбора особого нет — либо оставаться здесь, либо позволить привести себя в какую-то обстановку, комфортную только Косте. — Похуй, посидим тут, — Киса кривит губы, — Ненадолго же. Костя прокашливается, кивает и стаскивает шапку. Зачем вообще надевал? Не так холодно же. И че, даже переодеться после больницы нельзя было? Киса чувствует, что начинает злиться. — Куртку сними, подумают, я с легавыми бухаю. По факту так и есть, но Костя послушно стягивает куртку. Под ней почему-то нормальная одежда — значит, схватил, что под руку подвернулось. Киса пытается убедить себя, что это от волнения, а не потому, что ему поебать на разговор. Бесит эта послушность. Кисе хочется сказать: «пойди утопись» — просто чтоб посмотреть, как соглашается. Но план у него прямо противоположный, так что он молча идет внутрь. *** Костя не знает, что говорить. Киса выглядит понуро — даже хуже, чем сын, когда рассказывал о Черной весне. Когда он увидел татуировку, там, стоя рядом с Бабичем… Было нелегко. — Че, Хэнк выжил? — без интереса бурчит Киса. — Вот мне тоже странно, — хмурится Костя. — Еще посильнее нельзя было? Киса хмыкает и пожимает плечами. Хорошо, что Костю узнают. Их сажают за столик, отгороженный от зала с музыкой, так что место даже кажется уединенным. По крайней мере, можно не дергаться от каждого движения. — Ну и че? — Киса садится напротив и кладет локти на стол. — Допрашивать будете, Константин Анатольевич? — Вань, ну можно же без этого… — Почему? — сразу огрызается Киса. — До этого показательного выступления с Бабичем ты меня на километр обходил. Рассказать, кто стрелял? Нарывается, но выглядит хотя бы поживее, чем в машине. — Я знаю, кто стрелял, — Костя тоже мрачнеет. — Сам виноват, что-то упустил в воспитании… Киса ерзает на стуле и морщится: — Ты меня позвал, чтоб про отцов и детей обсудить? — Нет, — вздыхает Костя. — Прощения попросить. Киса опускает голову. Это, конечно, вообще не приглашение к разговору, но варианта не продолжать у Кости нет. — Я не должен был вот так бросать тебя с этим всем. И, игнорировать… Непорядочно было. — Гений мысли. Им приносят выпивку. Киса под шумок ворует у Кости рюмку и выпивает залпом следом за собственной. — Помогаю тебе держать обещания, — объясняет он в ответ на возмущенный взгляд. — Кто говорил, что трезвый будет сидеть? Костя молчит, и на лицо Кисы падает тень. Меленин не врал — выглядит он нехорошо. — Кость, мне похуй на твои извинения, — наконец, говорит Киса. — Ну вот серьезно, меня как это ебать должно? Куда мне их засунуть? — Да понятно, просто, — Костя замолкает. Ну да, дурак, позвал, а самому сказать нечего. Киса абсолютно прав. — Просто чтоб ты не думал, что я не готов на контакт идти. Не надо в себе замыкаться… — Да я тебя простил, — прерывает его Киса, — Я говорил уже вроде, не? Не простить шанса не было. Ты нахуя приперся, про неземную любовь еще раз послушать? Он отодвигается от стола и откидывается на спинку кресла, глядя исподлобья. Снова и снова оглядывает Костю с ног до головы. Костя невольно ежится и отворачивается в сторону. Видок у него не лучший. Все, что он делал в последние дни — это пил, беспокоился о сыне и снова пил. В его возрасте такое сразу старит лет на пять. Может, Киса хоть так разглядит, на какую рухлядь время тратил. — Это ты меня прости, — вдруг цедит Киса, — За беспокойство. Костя не отвечает, так что он продолжает: — Вился пацан вокруг, вился, а теперь еще претензии, да? Скажи спасибо, что не посадили? — Никто тебя не посадит, — на автомате отвечает Костя, и у Кисы вытягивается лицо. Впервые за разговор он теряется. — Ну да. Как договаривались. Киса нервно потирает предплечья, и Костя вдруг видит на руке красные следы. Они оба замирают, а потом Костя профессионально перехватывает запястье и прижимает к столу. — Отпусти меня, — тихо говорит Киса, — Ты охуел, блять? Он пытается выдернуть руку, но Костя держит крепко. Закатывает рукав повыше… Это не похоже на следы от лезвий. Больше похоже, что кто-то расцарапал до мяса голыми руками. — Отпусти, — повторяет Киса, — Это не твое дело. — А чье? — Костя повышает голос, и про перебранку на базе они, кажется, вспоминают одновременно. Он сдает назад. — Слушай, ну нельзя так… Киса стонет сквозь зубы, чтобы не начать кричать, и Костя выпускает руку. — Поучи меня еще, папочка. Хорошо поговорили, — Киса вскакивает, чуть не перевернув стол, но Костя загораживает ему проход. — Ну что мне сделать, чтоб ты меня услышал? Хочешь, на колени встану? Он правда опускается на пол. Колени скрипят. Постоит на жестком минут пять — и болеть начнут. Киса смотрит сверху вниз безо всякого выражения. Тянется и кладет ладонь ему на затылок. Поза… Двусмысленная. Костя старается о таком не думать, но это сложно, если вспомнить все, чем они занимались. Он кладет руки Кисе на бедра, и тот смотрит с недоумением, граничащим с отвращением. — Твои друзья беспокоятся… Я беспокоюсь… — Пожалеть вас? — Киса злится, но не пинает, например, а мог бы. — Вы мне, сука, с Хэнком всю жизнь развалили! Удивляетесь теперь? — Не надо из-за какого-то старого мудака… — Стыдно стало? — Киса сбрасывает руки и обрывает зрительный контакт, глядя перед собой. Он говорит тихо, и только поэтому люди еще не сбежались их поснимать. Зря куртку снял, мент на коленях — вот был бы кадр. Киса думает примерно в ту же сторону: — Вставай, че ты валяешься, как мусор? Встать не так уж просто, и Киса, понаблюдав за мучениями, вздыхает и протягивает руку. Теперь они уже садятся на диван плечом к плечу. Костю потряхивает — все-таки, боялся, что увидят. Но еще боялся, что Киса уйдет и не станет ничего слушать. — Я хотел в бухту пойти, — говорит Киса в такт его мыслям. — Сам знаешь, сколько у нас таких по весне всплывает. Еще Костя знает, кто приезжает на берег, когда таких достают. Он не хочет брать на душу такой грех. Но Кисе это слабо интересно. — Егор волновался… Сказал мне. — Ну да, он меня видел в самолете, — подтверждает Киса, погруженный в какие-то свои мысли. — Ты потому и написал, да? Иначе бы не написал? На этот вопрос Косте отвечать страшно, потому что, да — отчасти так и было. Он считал, что пусть лучше Киса переживет горе… В безопасной среде, чем с ним. — Я решил, тебе без меня легче будет, — он выбирает более-менее нейтральный ответ. — Я тебе помочь хотел. Киса хрипло смеется и даже как-то взвизгивает в конце. — Сука, ну Хэнк, блять, в натуре. Костя не понимает, о чем это, но и не уточняет. — Ты же говоришь, простил, — продолжает он, а Киса неопределенно пожимает плечами. — Не наказывай меня так. Всегда есть способы… Киса устало вздыхает. Эта заебанность сильно прибавляет ему возраста. Косте чувствует, как от этого становится легче дышать, и заходит на новый круг самобичевания. — Меня не жалко — о Боре подумай. Он твой труп на себя запишет. — Кость, — тихо и беззлобно говорит Киса, — Да я всем сделаю как лучше. Прикинь, насколько меньше проблем? Силы у Кости закончились еще две недели назад, в машине у парка. Но разбираться с этим только ему — а настроение, хоть самому в море сигай. — Думаешь, я тобой не дорожу совсем? Киса только машет рукой: — Мозг мне не еби. Давит на жалость сидит, тебе сколько, сука, лет? Не верит даже в это. — Мы поговорили с Борей, — пытается Костя, и Киса тут же поджимает губы. — Неземная любовь — это не ко мне, конечно. Он сбивается, и это опасно. Но звучит так глупо, что Костя не может это выговорить, хоть и репетировал, пока ехал. — Ну вот, и че тогда? — Киса морщится и опускает глаза в пол. Костя пытается сказать быстро, как в прорубь нырнуть с головой: — Земная любовь, скучная. Старческая. Киса, конечно, не приходит ни в какой восторг. Для восторгов он слишком выгорел и, в отличии от состояния истерики, даже вряд ли оценивает это как хорошую новость. Костя не торопит и ждет. Он уже лет двадцать не признавался в любви и как-то забыл, что это страшновато. Особенно когда понимаешь, что скорее всего тебя пошлют куда подальше. Киса решает иначе. Еще раз проходится оценивающим взглядом и злобно улыбается: — Ну, поехали. Что? Покажешь мне, как ты меня любишь.