Dohaeris

— Ты говорил, что никогда не позволишь бастарду к себе прикоснуться, — просипел Люк. Эймонд сжимал его так, что Люку было больно. Не обращая на это внимание, он вталкивался до упора, преодолевая сопротивление сильного литого тела, жадно вглядываясь в выступающие кости и заостренное жестокое лицо. Эймонд надсадно дышал, раздувая ноздри, он сжимал губы так крепко, что они превратились в белую полосу на белом выточенном лице. Сапфир мертво блестел, живой глаз блестел ярко и яростно. Волосы распадались по покрывалу солнечным ореолом. И его можно было бы назвать красивым. Очень красивым. Самая большая жемчужина в сокровищнице лорда приливов. Люк держал его за горло и руку, придавливая собой так, что тот не мог пошевелиться. — Теперь ты выносишь бастарду детей, — сказал Люк. Эймонд оскалил зубы, и Люк толкнулся резче. У Эймонда из горла вырвался болезненный звук, он тут же сомкнул губы, надсадно выдыхая, и вдруг рванулся всем телом, почти соскальзывая с члена Люка, и ударил его свободной рукой. Пропустив удар, Люк схватил его за руку, поймал и хорошенько приложил ударом по лицу. Голова Эймонда мотнулась, губы треснула. Люк удержал его руки, проталкиваясь обратно, занимая внутри него свое законное место. Эймонд теперь на него не смотрел, лежал, отвернув голову, и волосы закрывали его лицо. — Я никогда твоим не буду, — сказал он глухо и холодно. — Ты уже мой, — ответил Люк. Они оба знали, что это правда. Он вжался в Эймонда всем телом, притиснулся так крепко, что Эймонд болезненно заломил брови, дрожаще выдыхая. Люк чувствовал, как ему сжимало головку члена, и глубже было толкаться уже просто некуда, но он хотел. — Ты уже мой, — повторил он, дурея от того, как покраснела разбитая губы Эймонда, и от лихорадочных пятен на его щеках, и от того, как он сжимал его внутри себя. И Люк кончил, заливая его чрево семенем, мешая его с кровью невинности, которую у него забрал минутами ранее. Эймонд задрожал, будто в омерзении. — Ты выносишь мне детей, — сказал Люк уверенно и нежно, все еще крепко удерживая его руки. Эймонд сжимал их в кулаки. Люк опустил голову и носом притерся к шее. К ней прилипли белые волосы, мешая, но свободных рук убрать их не было. — Из твоей груди будет литься молоко. Эймонд утробно зарычал, точно дракон. Люк опустил голову, неудобно изогнувшись, взял его сосок в рот, посасывая, как если бы молоко уже лилось. Он представил, что и сам сможет попробовать его, когда Эймонд будет кормить. Одна только эта мысль заставила его внутренне задрожать, и Люк ощутил, как разрастается узел. Эймонд, ощутив это тоже, подавился воздухом. Он глухо засипел и взбрыкнулся, а Люк бросил его руки и схватил его, крепко придавливая всем своим телом, припал ртом ко рту, не обращая внимания на шипение и укусы. Эймонд не жалел его, кусаясь и царапаясь до крови. В теле, бившемся под ним, вдруг оказалось столько силы, сколько Люк совсем не ожидал. — Угомонись, — прошептал Люк, дурея. Голова кружилась, мысли теперь путались, а все между его ног пылало огнем. От каждого движения Эймонда ему становилось больно, он тянул и дергал воспаленный разбухший узел, делая больно и себе тоже. — Угомонись. Dohaeris, Aemond, dohaeris! — Я ненавижу тебя, — прошептал Эймонд задушенно, запрокидывая голову. Он страдальчески свел брови к переносице, морщась и жмурясь. Тело принимало Люка с трудом. — Ненавижу тебя, ублюдок. Люк задрожал и кончил в него еще раз. Теперь, когда Эймонд не мог его сбросить, не мог избавиться от него, Люк осторожно приподнялся над ним. Эймонд не пошевелился. Он лежал, вновь разбито отвернув голову, тяжело дышал, худая грудь ходила ходуном, ярко-розовые соски остро торчали. Люк опустил руку вниз, оглаживая его тело, и осторожно прикоснулся рукой там, где они соединялись. Раскаленная кожа обожгла ему подушечки пальцев. Эймонд был так сильно на нем растянут, что он ощущал это натяжение под прикосновением. Когда Люк поднял руку, то увидел на ней разводы крови. Он небрежно вытер ее о бедро Эймонда. Он не знал, льется ли это все еще кровь его утерянной девственности или это узел надорвал его сильнее. Эймонду, судя по лицу, было больно. Делать больно ему, на самом деле, не хотелось. Но все между ними произошло слишком быстро и слишком резко. Эймонд не позволил себя подготовить, брыкался, лез драться. По-другому и не получилось бы. Люк успокаивал себя мыслью, что потом, в следующий раз, у него получится не причинить ему боль. Эймонд раскроется под него, привыкнет к нему. И, конечно, родит ему детей.