means of exchange

Когда Такемичи был официально завербован в банду лично Майки и Дракеном, он был готов расплакаться. Как он мог не расплакаться, когда из пятидесяти членов всей банды он был самым маленьким (Майки не в счет, потому что у него хотя бы есть мускулы, которыми он мог бы дробить камни, если бы захотел), самым слабым и — ну уж это он мог признать вслух и, честно говоря, даже немного гордился этой своей чертой — самым эмоциональным и чувствительным. Это было действительно удивительно, что Майки смог разглядеть в нем что-то, что даже пригласил его в банду. Что-то, кроме забрызганного кровью — из-за полученного удара — лица и слез, которые, казалось, никогда не переставали течь по его щекам. Майки обладал множеством талантов. Дракен же был голосом разума и морали банды, будучи при этом одним из самых мощных бойцов, уступая силой лишь очень, очень немногим. Мицуя шарил в воспитании детей — что облегчало всем жизнь в такой банде как Тосва — в драках и в дизайне одежды. А Па-чин, в свою очередь, имел кучу связей, поэтому, когда им срочно нужно было достать что-либо, один звонок Па-чина к очередному «знакомому», и вуаля, проблема решена. В общем, у Тосвы было все: начиная от сильных бойцов, заканчивая собственными дизайнерами одежды. Так что же Такемичи мог предложить банде? Он не умел драться, питался одной лапшой быстрого приготовления с тех пор, как умерли его родители… он даже не умел кататься на велосипеде или плавать, а его оценки в лучшем случае были средними, и это если он не списывал у Хины! Что в нем есть такого, чего нет у других, и какую пользу он мог бы принести банде? Этот вопрос не давал ему спать спокойно с тех пор, как он принял предложение Майки присоединиться к Тосве, и после того, как он много — очень много — размышлял на эту тему, ему кажется, что до него наконец-то дошло. Его тело. Нет, он не самовлюбленный и не пытается хвастануться. Такемичи не особо думал об этом даже тогда, когда Макото изредка обводил взглядом его фигуру сзади и шептал себе под нос: «Черт, Такемичи, если бы я был геем, я бы отодрал эту задницу», после чего сразу следовало растерянное «Подождите… Я что, гей?». Кроме того, у Макото не было никаких требований к внешности партнера: он был готов трахать все, что движется и дышит — если честно, его требования могли быть даже ниже (Такемичи никогда не забудет то, как мать парня выгнала его из своей комнаты — да прибудет с ним Господь — потому что тот дрочил под своей кроватью). Или когда Хина дулась — это так несправедливо, Такемичи-кун. У тебя такие красивые ресницы и такая тонкая талия — а он смеялся и говорил ей, что она тоже очень красивая, потому что разве не таким образом девушки делают друг другу комплименты? Ну, возможно, комплименты имели место быть, ведь сам Аккун как-то сказал ему: «Ты действительно красивый, Такемичи. Но, пожалуйста, позволь мне исправить эту ужасную прическу. Пожалуйста». Аккун был не из тех, кто засматривался на других или вообще обращал внимание на внешность людей, но даже он думал, что Такемичи был симпатичным. И Ханагаки не смог скрыть слабый румянец — слабый, потому что это не его лицо было красным — все то время, пока Аккун перекрашивал ему волосы. Но человек, который заставил его окончательно осознать, что он действительно выиграл генетическую лотерею — весь он, от макушки до пят: начиная с больших оленьих глаз и заканчивая изящными пальчиками на тонких ножках — был совершенно левым чуваком и тем, от кого Такемичи совершенно не ожидал это услышать. И кого, как паренек думал, он ненавидел всеми фибрами души с того момента, как впервые увидел. Ага. Ханма Шуджи. Даже комплименты, которые он получал от одноклассников, в стиле — вау, Ханагаки, ты сегодня так хорошо выглядишь! — и похвала-подколы друзей — Такемичи, серьезно, начни продавать фотки своих ножек — вряд ли сравнятся с тем моментом, когда бывший командир Мебиуса мельком взглянул на Такемичи — после того, как опустился на колени рядом с Дракеном, весь в синяках и запекшейся крови, — и низко присвистнул, обведя его тело похотливым взглядом. Ханма никогда не производил впечатление человека, которого заботило хоть что-то кроме насилия. Не говоря уже о том, что Такемичи, по его мнению, был совершенно непримечателен, особенно на фоне других. С другой стороны, Ханму вполне могла привлечь перспектива развлечься, и, по уже его стандартам, Такемичи мог быть очень интересным. Сперва Такемичи не мог выловить Ханму, чтобы нормально с ним поговорить. Не третьего августа, когда этот пугающий парень был слишком занят, чтобы отбиваться от Майки, и уж точно не в тот момент, когда Такемичи пришлось наблюдать, как бывший командир первого отряда избивал его друга до потери сознания. Но то, о чем Ханма не сказал ему словами, он дал понять глазами. Этими бесящими, золотыми, до безобразия сексуальными глазами. Даже все то время, пока они слушали историю основании Тосвы и прочее, Такемичи кожей ощущал блуждающий по его фигуре взгляд командира Вальхаллы, что раздевал его глазами. Он должен был сконцентрировать свое внимание на том обилии информации, которая на него лилась, и попытаться удержаться от того, чтобы покраснеть как мак из-за того, что лидер вражеской банды буквально трахал его взглядом. А когда все закончилось и он уже почти выбежал из базы, Ханма незаметно последовал за ним. — Такемичи, да? — сказал Ханма, закуривая сигарету, несмотря на то, что за время встречи уже выкурил две. — Да, я тебя помню. Такое красивое личико хрен забудешь. Такемичи не знал — хорошо это или плохо — то факт, что парень увидел румянец на его щеках. Что если он расценил это как признак слабости? Или как тот факт, что Ханагаки тронули его слова. В конце концов, младший упер руки в бока и прикусил губу, чтобы та не дрожала. Однако, этот жест сделал ухмылку на лице Ханмы еще более хищной. — Это обязательно должно закончиться дракой? — сжав кулаки, спросил Такемичи, игнорируя непонятную ему молчаливую игру, которую затеял старший. — Мы просто хотим вернуть Баджи-куна. И Казутора-куна тоже, если можно. — Окей, ты, возможно, мог бы решить эту проблему, — сказал парень, выпустив дым прямо в лицо Такемичи, и тихо усмехнулся, когда тот кашлянул. — Ч-что я могу сделать? — Такемичи был не настолько наивным, чтобы думать, что он смог бы сразиться с первым в истории человеком, который заблокировал фирменный удар Майки. Вместо ответа, Ханма выразительно скользнул взглядом вниз по шее Ханагаки и ухмыльнулся предательскому румянцу, который растекся по молочной коже, после чего искоса посмотрел на младшего: — Я сражаюсь только потому, что это весело, вот и все. Ни больше, ни меньше. Если найдется что-нибудь поинтереснее, то вообще зашибись. Попытайся уговорить меня на что-то другое. В тот момент Такемичи понятия не имел, о чем говорил его собеседник. Он ни в коем случае не боец — он, честно говоря, вообще не видел удовольствия в том, чтобы бить кого-то, потому что обычно бьют его. Ханма, должно быть, заметил смущенное выражение его лица, потому что парень громко рассмеялся, не скрывая веселья в голосе, взъерошил ему волосы как собаке, после чего, вальяжно развернувшись на своих длинных ногах, свальсировал, оставив его. Такемичи хотел остановить бой любым способом. Что-то внутри подсказывало ему, что добром это не кончится, что будет больно, и если был шанс, что он сможет предотвратить страдания всех своих друзей, он им обязательно воспользуется. Поэтому, в два часа ночи того дня, когда Вальхалла и Тосва должны были сойтись лицом к лицу в поединке, Такемичи вскочил в своей постели с вспыхнувшим как спичка лицом, потому что он наконец-то понял, о чем говорил Ханма. — Неужели это будет так просто? — пробормотал он, прижав подушку к груди. Ханма ни за что не отменил бы бой, если бы Такемичи занялся бы этим с ним, верно? Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, слишком просто. Такемичи — девственник по всем фронтам. Он никогда не был на свидании и ни разу не целовался. Пусть он и держался за руку с Хиной, когда они еще пытались стать кем-то больше, чем просто друзьями, потерпев при этом неудачу, но на этом его опыт и заканчивался. Переспать с кем-то, отдать кому-то свою девственность — и не просто кому-то, а лидеру вражеской банды… Это было слишком. Не говоря уже о том, что ему даже не нравятся парни! Конечно, бывали моменты, когда у Такемичи внезапно пересыхало в горле от вида полуголого Майки, чей пресс блестел на солнце от пота. Или у него подкашивались ноги, когда Мицуя клал ему руку на талию, чтобы аккуратно отодвинуть его и взять какую-нибудь нитку с полки, которую он загораживал. И да, вполне возможно, что он пялился на огромный член Дракена, когда они были в сауне, чуть дольше чем положено, но — но! — это только потому, что он был шокирован… нет, напуган, ведь как можно ходить с таким болтом?! От этой мысли у него пересохло в горле, но во рту при этом предательски скопилась слюна. Такемичи запищал в подушку. Значит ли это, что ему нравятся парни?! Он попытался сосредоточиться на тревоге, съедавшей его изнутри, и о долгих бессонных ночах, которые мучали его с тех пор, как Кисаки заставил принять его в банду, а Баджи ушел, как будто ему нужно было что-то доказывать. Поэтому, если есть хоть малейший шанс, что эта сделка может защитить их, он им воспользуется. Это то, что он пообещал себе. К тому же, Шуджи Ханма совсем не был… ужасен внешне. Его татуировки в какой-то степени были даже… привлекательными. Ханма может и не был самым заботливый парнем (Такемичи мог представить, как Ханма его кидает со свиданкой, которую он же и организовал, а затем, вполне вероятно, придя домой уже грустным и подавленным, Ханагаки обнаружит его в своей постели голым), но речь идет не об отношениях, не так ли? — Не могу поверить, что я это делаю, — пробормотал Ханагаки, вскакивая с кровати и направляясь в ванную, чтобы подготовиться.

***

— Таке-ми-чи, — пропел Ханма, открывая дверь в пять часов утра и обнаруживая на пороге раскрасневшегося Ханагаки с еще влажными волосами. — Зачем пришел? Волосы старшего были распущены и дико пушились ото сна, а то, как он промурлыкал имя Ханагаки своим низким хриплым голосом, только подтверждало опасения Такемичи насчет того, что, возможно, ему все-таки нравятся мальчики. Блондин одернул руки и сжал кулаки, чтобы не поддаться своему внезапному желанию провести пальчиком по кубикам на животе старшего. — Я хочу остановить битву между Валгаллой и Тосвой. Ханма прислонился к дверному косяку. Полуголый — без рубашки — и с парой серых спортивных штанов, которые неприлично низко свисали с бедер. — Да ладно? — Да. Я-я сделаю все что угодно, чтобы остановить это безумие. Слова, сорвавшиеся с его губ, так некстати напомнили ему реплики актрис из порнухи, которую их заставлял смотреть Макото, поэтому нервы в его теле натягиваются как струны гитары, но он все равно не отступает. Даже когда Ханма облизывает губы и бесстыдно проводит глазами по его телу. Он не знает, стоит ли удивляться тому, что вся эта ситуация заставила его чувствовать странный жар внизу живота. — Все что угодно, значит? — пробормотал Ханма, приоткрыв дверь пошире. — Я хочу развлечься. — Я умею развлекать. И примерно через пятнадцать минут Такемичи обнаруживает, что даже если он не может победить Ханму в бою, он определенно может заставить его сдаться другим способом.* (Прим. переводчика: короче, здесь автор использовал игру слов: сначала take in fight — победить в драке, потом take — победить. Но take также означает «принять» (член внутрь, соответственно). И автор имел в виду, что Мичи может победить (take) Ханму, приняв его член. То есть вы можете трактовать оригинальное предложение двумя разными способами, но здесь все же больше намекают на принятие члена внутрь. Блин, какой кринж объяснять такое ಥ_ಥ) — О-ох, черт, Ханма! О, б-боже! — Руки блондина сильнее обхватывают Ханму за спиной, а ногти резко впиваются в кожу, но старший даже не замедляет темп. — Черт, Такемичи, — голос Ханмы представляет собой смесь блаженных стонов и звериных рыков, когда он глубже, сильнее и быстрее вбивается в маленькое тело под собой. — Черт возьми, так туго! Такемичи задыхается и стонет, когда Ханма задевает ту самую точку внутри него, от которой его разум покидает тело. Его мозг буквально перестает функционировать, когда он фокусируется только на удовольствии, разливающемся по его телу. Черт, неужели секс настолько приятен?! Толстый и длинный член Ханмы проникает так глубоко внутрь него, что ему кажется, что он проткнет его насквозь. — Ах, ах, Хан-нгх! Чёрт! — Какого черта ты такой узкий, а? — Ханма скользит рукой вниз, хватая Такемичи за такие соблазнительные бедра и слегка приподнимая его, чтобы войти еще глубже, отчего младший стонет громче, совершенно наплевав на то, что может разбудит соседей. — С таким смазливым личиком в Тосве тебя давно должны были пустить по кругу! — А-а, ха, пер-вый, ты пер-ах! О, пожалуйста, пожалуйста, вот так! — Такемичи закатывает глаза и приоткрывает рот от накатившего удовольствия, даже не пытаясь сдержать выкрики и стоны. Одной рукой Ханма крепче сжимает его бедро, а другой обхватывает шею Ханагаки — его ладонь такая большая, а Такемичи такой миниатюрный, что пальцы старшего почти соприкасаются на затылке. — Мгх, — всхлипывает Такемичи, когда толчки внутри него прекращаются. — Ты хочешь сказать, что ты девственник? Он смаргивает слезы и поворачивается к Ханме. Тот смотрит на него сверху вниз — золотистые глаза темнеют от возбуждения и… собственничества. — Н-нет, ах, больше нет, — выдыхает Такемичи, пытаясь отдышаться. Ханма смотрит на мальчишку под собой, Не мигая и даже почти не дыша. В ответ, Такемичи накрывает своей маленькой ладошкой широкую ладонь Ханмы, и тому кажется, что лицо паренька под ним сейчас — самое прекрасное зрелище во всем мире: раскрасневшиеся щеки и блестящие, чуть заплаканные глаза. С каждым его вздохом грудь паренька приподнимается, заставляя Шуджи опустить взгляд на самые милые и ярко-розовые соски, которые он когда-либо видел. Так и хочется затянуть в рот и укусить. Ханма медленно перемещает руку с шеи Такемичи на его лицо, кладет ладонь ему на щеку и кончиком большого пальца толкается в покусанные губы мальчишки. — Пососи его для меня, детка, — бормочет Ханма, наблюдая, как губы Такемичи чувственно обвивают его палец и всасывают в рот. — Блять. Старший замутненными глазами смотрит на то, как Такемичи сосет его палец, и чувствует, как у него пересыхает в горле от данного зрелища. Власть и сила не были чем-то новым для него — его жертвы всегда смотрели на него со страхом, а подчиненные — с завистью и уважением, но ничто — ничто — не могло сравнится с этим моментом. Такемичи всосал палец глубже, обильнее смочив его слюной, издавая при этом самые грязные звуки, на которые был способен. Парень мычал и стонал, как будто он сосал не какой-то там палец, а член, не отрывая от Ханмы полуприкрытые влажные глаза и смотря на него так, как будто бы перед ним был не подросток, а какое-то божество. Черт, у Ханмы никогда так в жизни не стоял. Такемичи мягко хватается за чужую руку, которая держала его за подбородок, и двигает бедрами, пытаясь получить больше удовольствия. Ханма шипит, когда на мгновение тот сжимает его слишком сильно. — Н-ну же, трахни меня, пожалуйста?.. — жалобно просит Ханагаки. У Ханмы никогда не было проблем с самоконтролем, но тот взгляд, который бросил на него Такемичи из-под влажных ресниц, его покусанные розовые губы, блестящие от слюны, и голос, умоляющий Ханму трахнуть его… Ханма резко выходит, и, прежде чем Такемичи успевает издать разочарованный стон, переворачивает мальчишку на живот, придавливает его грудью к постели и, приподнимая его за пышную, сочную задницу, одним ловким движением входит внутрь, вынуждая Такемичи упереться рукой в изголовье, чтобы удержаться. — Черт, Ханма! — выкрикивает Такемичи, сжимая простыни. — Ах, черт, пожалуйста, пожалуйста, не останавливайся, че-мх, ах, ах! — Черт. — В этой позе Ханма спокойно может наблюдать за тем, как его член входит в округлую задницу Такемичи, и как того трясет при каждом толчке. И как бледные ягодицы Такемичи постепенно краснеют, когда бедра Шуджи бьются об его. — Блять, да, да, да! Старший наклоняется вперед, обхватывая одной рукой шею мальчика и притягивая его к себе так, чтобы тот спиной касался его груди. Он мог с уверенностью сказать, что этот угол позволял входить ему глубже, вгонять член в эти тесные, бархатистые теплые стенки, заставляя мальчишку ронять пронзительное «ах!» при каждом толчке. — Я как увидел тебя, сразу понял, что ты у нас грязная шлюшка. — Ханма крепче сжал чужую шею, ограничив Такемичи поток воздуха, пока визги мальчишки не перетекли в задыхающиеся хрипы. Шуджи даже подумал, что зашел слишком далеко, если бы не почувствовал, как эта маленькая шлюшка сжала его сильнее. — То, как ты стоял на коленях с этим наигранным невинным выражением лица. Надо было отыметь тебя в рот на глазах у всех. Парень выругивается, начиная двигаться еще быстрее и замечая, как глаза Такемичи закатываются, а рот приоткрывается. Мальчишка высовывает язык, отчего по его подбородку начинает течь струйка слюны. Ханма со стоном слизывает ее. Он чуть-чуть меняет угол своих толчков, и Такемичи вскрикивает, широко распахивая свои ярко-голубые глаза. Маленькая рука тянется назад, чтобы ухватиться за бедро Ханмы. — Черт, да-ах, прямо здесь! Там, ах, ах, да-да, там, пожалуйста! — Такемичи чуть ли не пищит — так сладко и отчаянно — совсем не обращая внимание на руку, сжимающую его за горло. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, Ханма! Ханма впивается зубами в бледную шею — влажное нутро и упругая задница мальчишки, которая с громкими шлепками ударяется о его бедра, почти доводят его до пика. Ханма уже трахал — и мужчин, и женщин, и в задницы, и в киски — но он никогда не кончал настолько бурно, что у него от оргазма сводило зубы, а перед глазами все плыло. Он кончает внутрь, бурно излившись. И если его прошлые оргазмы текли спокойной струей, то с Такемичи это было похоже на то, будто у него внутри прорвало плотину. Самому Такемичи, должно быть, понравилось ощущение того, как сперма заполняет его внутренности, потому что рот мальчишки приоткрылся в безмолвном стоне, а сам он тихо кончил на простыни Ханмы. — Чёрт, — бормочет Ханма, когда член снова дергается, наливаясь кровью из-за того, что Такемичи сжимает его. Они падают на матрас — Ханма не до конца растерял остатки сознания после оргазма, поэтому он прижимает к себе Такемичи, укладывая его себе на грудь, чтобы тот не упал на мокрое пятно своей же спермы. Такемичи же был измотан: мальчишка тяжело дышал и, лежа верхом на Ханме с полуприкрытыми глазами, пускал слюни на его грудь. Тем не менее, старший не чувствовал отвращения или раздражения, которые обычно присутствовало, когда его партнер по сексу пытался сблизиться с ним после близости. Такого у Ханмы еще не было. Он никогда не считал себя религиозным, но, черт возьми, после такого он был готов поклоняться заднице Ханагаки и даже возвести в честь нее алтарь. Такая узкая, такая влажная, такая… идеальная. Прибавить к этому еще и то, как синхронно Такемичи двигался в такт его толчкам, каким податливым он был, принимая любые позы, которые хотел Ханма… звуки, которые он издавал, его лицо, блять. Ханма не знает, как он сможет отказаться от всего этого. — Ха, значит так ты развлекаешься? — выдыхает Такемичи, пальчиком очерчивая незамысловатые узоры на животе Ханмы. Ханма смеется, удивляясь самому себе, когда берет маленькую руку и целует тонкие пальчики. — Черт возьми, да.

***