быть сильным, быть слабым

я на тебе, как на войне, а на войне, как на тебе. но я устал, окончен бой, беру портвейн, иду домой. (агата кристи — как на войне)

Они не справлялись. Они не были в порядке никогда. Они были покалечены и изранены Нарнией. И нужно было дойти до этого понимания намного раньше. Но обычно самое очевидное было скрытым и недоступным до тех пор, пока не происходило что-то, напоминающее о ранах, оставленных прошлым. Питер потянулся и сладко зевнул. Он окинул чашку с кофе взглядом, полным надежды на то, что это поможет ему проснуться и стать бодрым. Прошлой ночью он так и не смог сомкнуть глаз, ворочаясь по кровати из стороны в сторону и думая о том, что ждало его семью дальше. Предстоящий переезд к родителям в Америку вызывал бурю вопросов и переживаний. И все они были связаны с Люси и Эдмундом. Питер не знал, что делать и как ему быть. Оставлять младших на тёте и дяде Вред выглядело для него сумасшествием. Хотя Сьюзен и приводила логически доводы в пользу того, почему это решение было верным и правильным, Питер воспринимал это всё в штыки. Ему не хотелось разделяться с младшими, но и взять их с собой он не мог. Конечно, можно было бы отправить Сьюзен одну, но это бы не решило проблемы. Разделение бы всё равно произошло. Да и не смел бы он подвергать сестру одиночному путешествию. Мало ли что могло случиться с одинокой девушкой в военное время. Самой лучшей, как ему показалось, была мысль, чтобы вообще никуда не ехать, но и здесь возникала проблема: родителям требовалась помощь старших детей, да и Англия с её истощающимися ресурсами могла в любой момент стать падшей страной, которая ничего не смогла бы дать своим гражданам. Питер не хотел подвергать сестёр и брата голодным временам в Англии, когда в это время в Америке расцветали возможности и шансы на хорошую жизнь. Ему было тяжело разлучаться с Люси и Эдмундом, но выбирая между временными прощаниями и вероятной нищенской и трудной жизнью, он отдал предпочтение переезду к родителям. Счастье его семьи всегда стояло на первом месте. И путь, который он и Сьюзен собирались проделать, не обещал был лёгким и простым. Но ведь они и раньше проходили через тернии к звёздам, поэтому бояться было нечего. Так ведь? Питер провёл пальцем по ободку чашки, а затем глянул в окно, за которым мелкими хлопьями сыпал снег. В Англии наступила зима. А в Нарнии, возможно, было лето. Питер не знал. Но он просто верил всём сердцем, что его дом был в порядке и не замерзал от холода, пока он сам просиживал в другом месте без возможности вернуться обратно. Конечно, он доверил Нарнию Каспиану, прекрасно зная, что она будет находиться в безопасности. Но прошло так много времени, что невозможно было предположить, какой год или век шёл в самой Нарнии и был ли Каспиан до сих пор правящим Королём. Палец остановился. Питер убрал руку с чашки и прикусил губу, с силой впиваясь в нежную кожу. Он содрал заусенец; несколько небольших капелек крови выступили на поверхности кожной складки. Боли Питер не чувствовал, лишь временное облегчение. После того, что было пережито в Нарнии, жизнь в Англии казалась бессмысленной по всем параметрам. Будничная рутина ощущалась плесенью, c которой изо дня в день становилось бороться всё труднее. Поражённый участок продолжал загнивать, заражая всё кругом и проникая в лёгкие, вызывая трудности с дыханием. Питер чувствовал, как они все задыхались, находясь не в Нарнии. Он ощущал себя немощным и неспособным дать своей семье что-то лучшее. И как Верховный Король, и как старший ребёнок, и как брат, он не справлялся. Хотелось спрятаться и стать маленьким. Но титулы напоминали ему об обязанностях и о том, что быть ребёнком ему никогда и не было положено и разрешено. Ребёнком могла быть Люси, мог быть Эдмунд и даже Сьюзен, но не он. Нарнийская корона давила на голову и в Англии. Снять её не получалось, как бы Питер не пытался. Когда их вышвырнуло из Нарнии в первый раз, Питер желал вскрыть заднюю часть шкафа. Он орал и колотил по деревянной поверхности, пугая этим Люси, которая рыдала и умоляла остановиться. Сьюзен и Эдмунд отказались от наблюдения за этим шоу и просто ушли по своим комнатам, заперевшись там и анализируя каждый по-своему произошедшее. Им было проще переварить всё внутри себя, чем на людях выплёскивать свои эмоции. Питер так не мог. Внутри него было так много злости и агрессии, которые хотелось куда-то деть и сбросить. И он колотил, колотил, колотил по шкафу. И только тогда, когда после сотого удара ничего не произошло и голос охрип, Питер смог остановиться. На руках была кровь, у Люси в глазах блестели слёзы. Кощунственный способ не сработал. Но стало хотя бы легче на душе. Пускай и на несколько часов. Потом круг повторился. Второе решение Аслана окончательно добило Питера и вогнало в апатию. Он не понимал, почему. Почему ему и Сьюзен нельзя было быть больше в Нарнии. Да, они выросли, но разве это что-то меняло? Они любили Нарнию и верили в её светлое будущее, они делали всё, чтобы она расцветала и продолжала существовать, не нуждаясь ни в чём. Но, возможно, что Аслан не видел больше в них пользы. Возможно, что ни у Питера, ни у Сьюзен не осталось ресурсов, которые можно было бы использовать, а Люси и Эдмунд смогли бы ещё оказать помощь. И думать об этом было физически больно. Нет, он не завидовал младшим, просто не понимал, чем руководствовался Аслан. Питер не мог и мысли допустить, что Нарнии перестал быть важен Верховный Король. Но как бы он не отгонял эти думы, все факты указывали именно на это. Когда Сьюзен поцеловала Каспиана, закралась надежда на то, что они смогут остаться. Но Аслан был непоколебим. Уже в Англии, стоя вновь перед поездом, до Питера дошло, что у него никогда и не было право голоса. Всё решили и приняли за него задолго до того, как состоялась последняя встреча с Каспианом. Это злило и выводило из себя. Сбросить ярость на станции Питер не мог, поэтому, дотерпев до приезда в школу, он нашёл парочку хулиганов и устроил с ними драку. Сьюзен тогда ругалась и отсчитывала его, приговаривая, что так себя Короли не ведут. Но Питеру было всё равно, ведь он больше не был Королём. Да и уж лучше было испытывать физическую боль, чем натыкаться на душевную. Вытерев ребром ладони губы, Питер в два глотка опустошил свою чашку. Кофе оказался холодным и горчил на языке. Прямо под стать самоощущению Питера. Снег за окном начинал набирать обороты. Осень в календаре сменялась зимой. И от этого было тошно. Зима напоминала о холодной и мрачной Нарнии во времена, когда всем заправляла Белая Колдунья. Зима стойко ассоциировалась у Питера с Эдмундом. С потерянным, угрюмым и отстранённым Эдмундом, которого Питер не сумел уберечь от гиблой и кривой дорожки. Когда Колдунья была побеждена, младший брат не выглядел счастливым, хотя явно старался доказать обратное. Создавалось впечатление, что он был намного жизнерадостнее, когда восседал рядом с Джадис в её санях, а не на собственном троне. Питеру казалось, словно спася Нарнию и избавившись от Джадис, они лишили Короля Справедливого чего-то важного. Всё чесалось и жглось от любопытства, хотелось узнать, что такого произошло между Эдмундом и Джадис, что первый пытался скрыть своё разочарование от семьи на празднике в честь победы и освобождения Нарнии. Питер заводил шарманку, всеми правдами и неправдами пытался выудить информацию, задавал наводящие и прямые вопросы. Но диалог на эту тему не клеился. Даже у Люси не удалось ничего разузнать у брата, несмотря на то, что она была ближе всех к нему. Тема с Джадис продолжала оставаться настоящей загадкой для всех членов семьи. Но это было не единственной вещью, создающей вокруг себя таинство и подоплёку. Ещё один ворох вопросов возникал по причине, что младший брат мог подолгу запираться в своей спальне в Кэр-Паравель и болтать с зеркалом, найденным Сьюзен и Люси во время уборки в одной из комнат в подвале. Эдмунд садился напротив и разговаривал о чём-то со своим отражением, а потом просто выходил из комнаты и присоединялся к остальным, словно и не торчал в одиночестве четыре часа, не отзываясь ни на стуки, ни на выкрики своего имени. И зная, что расспрашивать его было бесполезным, все возвели его странность в норму. Но однажды, не выдержав и отведя Эдмунда в сторону, Люси задала ему вопрос насчёт того, чем тот так долго занимался в своих покоях. Её беспокоило, что он отдалился от семьи, ей хотелось узнать, что с ним и чем она может ему помочь. Ей хотелось, чтобы Эдмунд вновь был близок и открыт с ней. Без него семья ощущалась обнищавшей и пустой. Но Король Справедливый лишь пожимал плечами и загадочно отвечал, что просто говорил с зеркалом по душам и не стоило за него переживать. Люси была озадачена таким ответом, поэтому, не решив ничего лучшего, она рискнула рассказать об этом Питеру и Сьюзен, чтобы всем вместе решить этот вопрос. Но те лишь разводили руками и убеждали её в том, что это пройдёт. Эдмунду нужно было просто повзрослеть и переболеть юношеским максимализмом. В слова старшего брата и сестры верилось с трудом. Люси всё равно никак не могла понять, почему и о чём можно было так долго беседовать с зеркалом, когда в Кэр-Паравель было так много жителей. Разве было не легче, когда ты делился тем, что на душе, с семьёй? Разве она и Питер со Сьюзен не смогли бы разделить беспокойства и переживания Эдмунда? Как могла бездушная вещь стать для него ближе, чем все они? Люси кусала губы до крови, сгрызала ногти, не спала ночами и всё думала, думала, думала, но ответа так и не находила. Мистер Бобёр сказывал, что говорливых магических зеркал в Нарнии существовало всего четыре. Но их всех перебила Джадис, потому что зеркала, не переставая, болтали о её свержении. А такого отношения в свою сторону она стерпеть не могла. Зеркало, которое было найдено и стояло у Эдмунда, являлось самым обычным, и оно навряд ли могло ему отвечать. Питер, больше для того, чтобы успокоить Люси, даже проверил его несколько раз. Он крутил его из стороны в сторону и о чём-то шептал. Но зеркало было молчаливо с ним. И со временем Королева Отважная успокоилась, перестала накручивать себя этим вопросом, решив для себя, что если Эдмунду всё же понадобилось бы общение с живым и близким человеком, то она всегда была рядом и ждала с теплотой разговора с ним. Но годы шли, и ничего не менялось. Вера Люси медленно загнивала. Эдмунд становился всё более и более закрытым и отдалённым. Он прекрасно справлялся со своими обязанностями, своё прозвище «Справедливый» доказывал не только на словах, но и в действиях. А после суда над Рабадашем так вообще, никто больше не смел поминать о том, что он когда-то был предателем Нарнии. Никто больше не сомневался и не подвергал его решения сомнениям, ведь все они были праведны и честны. Но хотя Эдмунд и вёл себя как самый настоящий Справедливый Король, он предпочитал делать всё в одиночку. Нередко это приводило к ссорам с Питером, который вёл и придерживался политики разделения на обязанности и обсуждения вместе всего, что касалось решений, связанных с Нарнией. Сьюзен тактично молчала и не лезла в разборки братьев, предпочитая уткнуться в книжку или сбежать из замка в сад, где было спокойно и тихо. А Люси не верила в происходящее и всячески пыталась сглаживать углы, предлагая то одному, то другому пойти на уступки или найти середину, которая будет удовлетворять каждого. Слова Люси отрезвляли и приводили в чувство. Эдмунд и Питер переставали ругаться и пытались сообща прийти к компромиссам. Получалось это не всегда хорошо. Некоторые собрания заканчивались чуть ли не дуэлью. Но чем больше они пытались вести совместные дела, тем лучше и лучше у них получалось. И пройдя через множество проб и ошибок, жизнь в Нарнии начала становиться лучше и безмятежнее. Ссоры сходили на нет, а если и возникали, то Люси подсказывала, как следовало поступать. Питер больше не видел в брате маленького ребёнка. И он больше не пытался доказать, что если он был старше, то, следовательно, был умнее и точно знал, что нужно делать и как поступать. Питер стал воспринимать Эдмунда как равного себе, как надёжного человека, всегда стоящего бок о бок и держащего наготове меч, если это было необходимо. А Эдмунд перестал так надолго запираться в комнате. И хотя он всё так же продолжал о чём-то говорить с зеркалом, теперь его всё чаще и чаще можно было увидеть сидящим в главной гостиной Кэр-Паравель рядом со Сьюзен и Люси. И Питер, глядя на эту картину, верил, что так будет и дальше. А потом случилось первое возвращение из Нарнии. И всё рухнуло в одно мгновение. Все те знания, умения и навыки, накопленные за годы правления, вдруг оказались бессмысленными и непригодными для жизни в Англии. Всё, что было между ними четырьмя, исчезло и растворилось, словно и не было тех лет, проведённых в Нарнии. Нужно было выстраивать кирпичики с самого начала. Но рассыпавшиеся отношения были не единственной страшной проблемой. Мозг не мог осознать и принять тот факт, что он вновь оказался в теле ребёнка. Это вызывало мощнейший диссонанс, который с трудом поддавался управлению. Тело не слушалось и не хотело подчиняться. Многие действия оказывались недоступными, рваными, ломанными, корявыми, непривычными и неказистыми. Даже поднятие руки вверх давалось с огромным усилением. Нужно было учиться жить заново и смиряться с происходящим. Добивало ещё и то, что окружающие видели перед собой детей, а не взрослых Королей и Королев, коими четвёрка продолжала ментально являться. Ярче и болезненнее всех это сказалось на Эдмунде, который так долго и отчаянно стремился к тому, чтобы его перестали считать дитём. Теперь ему опять приходилось стискивать зубы и отыгрывать роль ребёнка. На этой почве вернулись ссоры и споры. Младший брат не хотел подчиняться ни Сьюзен, ни Питеру. Ему хотелось свободы действий, которая у него была в Нарнии, но которой теперь он был лишён из-за того, что был в теле ребёнка. Шаги, которые Эдмунд проделывал, чтобы стать открытым с семьёй, просто были перечëркнуты. Он вновь стал избегать всех. И хотя в Англии он не имел отдельного зеркала и возможности болтать с ним в комнате из-за присутствия Питера там, это не мешало ему запираться в ванной и брать карманное зеркало Сьюзен с собой. Питер чувствовал, как он не справлялся с трудностями, обрушившимися на плечи. Он считал себя виноватым во всём, он корил себя и запрещал Люси говорить обратное и утешать его. Как самый старший, он должен был заботиться и уберегать их всех. И он не смог сохранить самое ценное и дорогое ему — спокойствие и благополучие своей семьи. Безусловно, они всё ещё были друг у друга и оставались рядом. Но это «рядом» было ужасно хрупким и нестойким. Ситуация немного изменилась, когда Аслан отослал их во второй раз в Англию и лишил Питера и Сьюзен прав на возвращение в Нарнию. Это было безумно больно, но стоило признать, что было кое-что и хорошее в этом приключении. Аслан дал им возможность познакомиться с Каспианом. И хотя побыть с ним удалось не так долго, Каспиан умудрился стать клеем, сцепившим в едино осколки разбитой посудины. Неровные швы и полосы клея виднелись, но зато они крепко держали детали и не давали им больше расходиться. Питер мог со всей смелостью и уверенность назвать Каспиана своим вторым братом, полноценным членом семьи. Они были разными во многих вещах, между ними были разногласия и тысячелетняя временная пропасть, но Каспиан показал, что есть люди, способные стать некровной семьёй. Питер уважал его и был бесконечно благодарен, что Каспиан помог наладить отношения с Эдмундом. И хотя нельзя уж было назвать их идеальными и стабильными. Собачиться они всё равно продолжали. Но Питер светился от счастья, когда младший брат после обсуждения чего-то там с Каспианом пришёл с извинениями и объятиями. До этого они никогда не позволяли себе обниматься друг с другом, стараясь держать физическую дистанцию. Однако это оказалось довольно приятно. И им это было очень нужно. Им двоим. Слабая улыбка появилась на лице Питера. Ему было горько поддаваться воспоминаниям, но среди тьмы были приятные и радостные вещи, которые помогали ему оттянуть момент неизбежного. Питер поставил локоть на стол и облокотился подбородком на раскрытую ладонь. Снег за окном кружил и танцевал; несколько детей выбежали во двор и, стоя с высунутыми языками, ловили идущие атмосферные осадки. За спиной раздался скрип. Судя по шаркающим шагам, это был Эдмунд, который только встал и собрался пойти в сторону ванной комнаты, чтобы провести там как минимум минут двадцать, если, конечно, Люси или Сьюзен не попросят его выйти и не занимать уборную так долго. Питер с трудом отвёл взгляд от окна. Ему захотелось плюнуть на всё, собрать всех в маленьком коридорчике и объявить, что никто никуда не едет, и что сейчас они, сонные и только-только осознавшие, что наступил новый день, натянут на себя тёплые вещи, возьмут варежки и выбегут на улицу ловить снег. В его воображение такая картинка вполне себе могла реализоваться, вот только будильник, прозвеневший из комнаты девочек, напомнил ему о том, что нельзя. Нельзя было быть ребёнком, беспечно разрушающим взрослые дела. Питер нервно сжал брючину своих пижамных штанов. — Ты не видел мой фен? Неожиданная фраза прервала все думы. Сьюзен хлопнула дверцей ящика для столовых приборов и выудила четыре ложки, сложив их на столе две напротив двух. Посмотрев на своё творение, она поправила одну из ложек, положив её ровно по чёрточке на скатерти. А затем, кивнув самой себе, убрала пустую чашку, поставив её в раковину. Питер поднял глаза на сестру. Он не видел, как она вошла, но мог поклясться, что она пританцовывала, пока шла из комнаты на кухню. Сьюзен выглядела радостной... Слишком радостной для человека, который был вынужден переехать на другой континент и оставить, пускай и у родственников, сестру и брата. Сьюзен почесала своё запястье, оставив там небольшие красные отметины, которые сойдут через пару минут, и поправила подол приталенного зелёного платья. Питер помнил, как долго она и Люси искали именно эту модель, подходящую под каноны какой-никакой, но идущей в Англии моды. В Нарнии девочки могли себе позволить иметь целые комнаты с различной одеждой, которую предпочитали за день менять раза три. Но здесь, в Англии, был дефицит, да и деньги у них в семье не особо водились, чтобы так шиковать. Питер получал периодически конверты от матери, но порой их не хватало даже на оплату электричества и воды. И когда уж совсем стало не хватать, он устроился на подработку. После занятий Питер бежал на завод, куда его взяли штамповщиком и вальцовщиком. Работа была трудной и временами невыносимой, но он не смел жаловаться и говорить, что ему тяжело. Ему было важнее видеть, что никто из младших не нуждался ни в чём. Он ни с кем не делился тем, куда он так часто пропадал. И если его спрашивали об этом, то он придумывал различного рода отмазки и истории, говоря, что у него появились приятели из соседней школы-интерната, зовущие его играть в покер или крикет. Питер хотел сделать Сьюзен подарок на её день рождения, но не знал, как ей рассказать про то, куда он так часто исчезал после обеда, и о том, почему в семье стало появляться больше денег. Он мог бы просто ей вручить коробку с презентом, не оповещая её о том, что у него есть подработка. Но зная нрав сестры, она бы потребовала объяснений насчёт того, откуда деньги на подарок. Идею по разрешению этой проблемы подсказал Эдмунд, который быстро просёк, что Питер врал о своих новых приятелях и о вечернем крикете. Мозоли и явный недосып в виде тёмных кругов под глазами выдали с потрохами. Он, конечно, отнекивался и мотал головой, обещая даже познакомить с таинственными знакомыми, но Эдмунд просто попросил Питера беречь своё здоровье и сказал сделать вид, что это мама прислала на день рождения Сьюзен чуть больше денег, чтобы они с Люси прошлись по магазинам и нашли что-нибудь подходящее. Он так и поступил. Вложив в конверт кровно заработанные деньги и письмо от мамы, которое на самом деле он попросил написать одноклассницу, знающую толк в подделывании чужого почерка, вручил это всё в качестве подарка. Сьюзен была очень благодарна, но удивительна, что мама так расщедрилась. А Люси, заметя письмо и прочитав вслух его содержимое, с разрешения сестры, хитро улыбнулась и одарила Питера и Эдмунда загадочным взглядом. Она ничего им не сказала ни до, ни после этого случая, просто взяла сестру под руку и повела её гулять по городу. Сьюзен была на седьмом небе от счастья, когда смогла найти в одном из закрывающихся магазинов платье. И пускай оно было простым и дешёвым, главное, что оно ей очень нравилось. — Ау. Ты меня слышишь? — Что? — Питер моргнул, разглядывая накрашенное лицо сестры и думая, почему она выглядит такой довольной. Красная помада на её губах немного вышла за контур губ. — Фен, Питер! Фен! Прибор такой для быстрой сушки волос. Где он? — Сьюзен собрала свои накрученные с помощью бигуди волосы в бублик и подошла к небольшому шкафу, где хранились различные крупы. На запястье всё ещё красовались расчёсанные следы от ногтей. — Смею предположить, что в ванной. — Питер отпустил брючину, которую всё это время сжимал, и потянулся, косясь в сторону выхода с кухни, а затем, вспомнив о чём-то важном, добавил: — Там сейчас Эдмунд, придётся подождать. — Чем он там таким вечно занимается, что каждое утро уборная занята? — достав последний пакет с развесной овсянкой, Сьюзен повернулась с ним к старшему брату, тряся заканчивающимся содержимым. — Справляется с тем, что продолжает привыкать к возрасту. — Какому возрасту? — Когда мальчики и девочки приобрели ещё больше различий. Сьюзен покраснела и отвернулась обратно к пустому шкафу, чтобы скрыть смущение. Она провела рукой по месту, где до этого лежал пакет, а затем протёрла чуть дальше, вырисовывая кружочек. На пальцах осела пыль. Питер лишь хмыкнул на реакцию сестры, а затем, потянувшись, встал со стула. Из комнаты девочек послышался повторный сигнал будильника и последующее сонное неразборчивое «ещё пять минут». Люси никак не могла заставить себя встать, продолжая хвататься за секундные возможности отставания во сне. Вчера ночью она читала под одеялом книжку, которую дал ей сосед по парте, сказавший, что в романе Брэма Стокера «Дракула» есть героиня с именем Люси, которая точно должна была понравиться ей. Но, дочитав до момента появления книжной Люси, разочарованию не было предела. Героиня совершенно была не похожа ни по характеру, ни по внешности на саму Люси, а события в книге так вообще не вызывали ничего, кроме замешательства и огорчения. Питер подошёл к раковине и просто достал из неё свою чашку. Сьюзен никак не прокомментировала это, хотя по поднявшейся правой брови можно было сказать, что она была удивлена тому, что старший брат, не удосужившись помыть посуду, налил туда повторно кофе. — И тем не менее, — сказала после небольшой паузы Сьюзен, переборов красноту и перестав вытирать ладонью полку. Она вытерла пальцы о кухонное полотенце и, отойдя от шкафа, заглянула в холодильник. Молоко в небольшой ёмкости выглядело всё ещё свежим, но, решив перестраховаться, она достала и понюхала содержимое. Молоко, судя по запаху, было пригодным для того, чтобы сделать кашу, — это не повод торчать там по двадцать минут. Даже я не нахожусь у зеркала и в душе так долго! — А мне кажется, что находишься. — Питер отошёл подальше, чтобы случайно не схлопотать полотенцем по голове. Сьюзен нахмурилась. Быть сердитой и злой ей совершенно не шло. — К тому же ты же помнишь, что он и в… — Доброе утро. Проявившаяся в дверном проёме Люси не дала Питеру завершить фразу. Он одарил её тёплым взглядом и вместе со Сьюзен пожелал ответное доброе утро. Люси сонно потёрла глаза и, пройдя мимо старших, села на стул около окна. Несколько прядок упали ей на лицо, перекрыв возможность созерцать этот мир. Она попыталась убрать непослушные волосы, но они продолжили упорно выбиваться и лезть в глаза и рот. Сьюзен высыпала овсянку в кастрюльку и, добавив молока, поставила на плиту. Питер подал ей коробок со спичками, которые теперь всегда таскал с собой вместе с табаком. Он не курил. И вообще никогда не задумывался над тем, чтобы пристраститься к этой вредной привычке. Просто один из рабочих на заводе, узнав, что Питер покидает их коллектив и переезжает в Америку, подарил ему этот набор в качестве подарка-воспоминания. Сьюзен чиркнула спичкой и поднесла её к конфорке. Когда небольшой огонёк появился, она передала коробок обратно брату и, достав из переднего кармана две невидимки, подошла к младшей сестре и заколола непослушные волосы, отведя их назад. Люси благодарно кивнула и начала болтать ногами вперёд-назад, осматривая кухню и отходя ото сна. Питер глянул на часы. Эдмунд находился в ванной комнате уже минут пятнадцать. Сьюзен проследила за чужим взглядом и скрестила руки перед грудью, постукивая пальцами по предплечью. Пена в кастрюльке медленно поползла вверх. — Лу, последи за кашей. Пойду узнаю, долго ли ещё Эдмунд собирается находиться в уборной. Спрыгнув со стула, Люси подошла к плите и вытащила из ящика ложку, которой начала не торопясь помешивать овсянку. Сьюзен опустила руки и поправила платье, пригладив на нём несколько складок. В этом действии не было никакой необходимости, ведь ткань всегда была гладкой и не мялась, но она всё равно это сделала. Она погладила Люси по голове и пошла в сторону ванной. Питер хотел её остановить и сказать, что Эдмунд скоро выйдет сам, но, поняв, что его аргументы были бы безнадёжными, просто убрал коробок спичек к себе в карман пижамных штанов и сел на своё место, попивая кофе и разглядывая уходящую спину Сьюзен. Скрип металла об металл начал бить по ушам. Люси не обратила на это внимание и продолжила елозить ложкой по дну кастрюльки. Она думала о сюжете книги и о том, как она в понедельник подойдёт к однокласснику и выскажет ему всё по поводу «Дракулы». Питер глянул на неё и протянул руку в сторону, прикасаясь к локтю младшей сестры. Та остановилась и вытащила ложку, положив на стол. Овсяная каша была готова. А Сьюзен подошла к двери ванной комнаты и постучала. — Эдмунд! Ты там долго ещё? По щеке стекла дорожка холодной воды, которая начала падать ниже, проходя по шее и заставляя покрыться мурашками. Эдмунд поднял глаза на зеркало. В отражении на него смотрела Джадис — маленькая тайна, которую он посмел забрать с собой из Нарнии в Англию. Эдмунд улыбнулся зеркалу и помотал головой, смахивая капли воды. На полу собралось несколько незначительных луж. Джадис внимательно смотрела и изучала чужое лицо, словно видела его впервые. Ей очень нравилось молча наблюдать. Раньше подобное вызывало в Эдмунде растерянность и ступор, но за годы такого существования с Джадис, он приноровился и больше не испытывал смущения и неловкости. Так вышло, что она стала неотъемлемой частью его жизни, от которой было трудно отказаться. Она присутствовала в его снах, была в каждой отражающей поверхности, в которую Эдмунд смотрел. Она сопровождала его везде, куда бы он не шёл, давала советы и просто была рядом, когда он нуждался в ком-то, кто сможет выслушать и понять, не осуждая и не обесценивая его проблемы. Эдмунд прекрасно помнил, как произошла их первая встреча, повлёкшая за собой цепочку парадоксальных событий. Когда-то он просто побежал за Люси в шкаф, а затем оказался среди заснеженных деревьев. Новый мир выглядел необъятным и пугающим. Нарния была не очень рада встречи со своим сыном. Она холодила и морозила его, гнала ветрами обратно, но он упорно продолжал звать Люси и изучать место, в котором оказался. На его зов отозвалось несколько оленей, тащивших за своей спиной сани. Остановившись около Эдмунда, они опустились на снег, а сидевшая на уступе женщина оградила строгим взглядом, но, заметя, как мальчишка сжимался от холода, перестала хмуриться и приказала гному помочь подняться в сани. Гном нехотя слез с облучка и, взяв пацана за шкирку, усадил на уступ. Джадис провела рукой по детской щеке и накинула на плечо часть своей шубы. Эдмунд доверчиво глянул на её. Он знал, что нельзя доверять незнакомцам, но, оказавшись в таком странном месте, подумал, что это правило здесь не работает. Незнакомая женщина не выглядела как человек, от которого стоило бежать. В его глазах она казалась доброй и необычно внимательной к нему. Она дала ему воды и накормила, согрела и рассказала, куда Эдмунд попал и кем он здесь являлся. Жуя рахат-лукум и сидя в санях, в глазах Эдмунда плескалась вера, что этот мир теперь всегда будет так добр к нему, что он склонит перед ним голову и отдаст своё сердце. Он поверил в то, что эта холодная, странная Нарния окажется в его руках, ведь, как оказалось, он был её Королём, законным правителем, имеющим право на эти земли. Но всё было не так просто. Его брат и сëстры были такими же властными Королём и Королевами, которые должны были разделить вместе с Эдмундом Нарнию. Делиться с кем либо не хотелось. Эдмунд нуждался в признании, любви и почитании не меньше, чем сёстры и брат. Поэтому и он считал, что заслужил, чтобы быть единственным Королём. И Джадис могла ему с этим помочь. Но Нарния не учитывала его желания и хотелки. После встречи с Асланом и осознания эгоистичности и низменности своей души, Эдмунда начала съедать вина. Он никак не мог отказаться от Джадис, хотя и знал, что это нужно было сделать ради семьи, ради Аслана, ради Нарнии. Ради всех, кроме себя. Джадис стала ему верной подругой, матерью, которой ему так не хватало рядом, но которая теперь у него появилась и всегда была рядом. После того, как Белую Королеву свергли и убили, Эдмунд чувствовал обиду и злость за то, что только у него отобрали нечто важное. Ни у Питер, ни у Сьюзен, ни у Люси. Только у него. Но он не мог их винить. Джадис никогда не была святой, она сама не брезговала запачкать руки в чужой безвинной крови, она стремилась к власти и хотела, чтобы все уважали и любили её. Эдмунд не знал, что такое любовь, но старался из-за всех сил показать ей это чувство. Он знал, что что-то подобное он испытывал к своим родителям и брату с сёстрами, но никто никогда не опредмечивал любовь и не давал ей имени. Только Джадис рассказала ему об этом. Она показала, как приятно иметь близкого человека и как приятна сама любовь. Пускай и от незнакомого человека. Питер, Сьюзен и Люси приняли Эдмунда обратно, но они и представить себе не могли, насколько была изранена и избита его душа. Терять Джадис было физически больно. И хотя она нашла способ запечатать свою душу в зеркале, чтобы перемещаться и следовать за ним, Эдмунду её всё равно не хватало. Он скучал по объятиям с ней, скучал по её успокаивающим поглаживаниям по голове. Для изголодавшегося по тактильным ощущениям ребёнка осознание того, что все касания исчезли, были невыносимым испытанием. Он не мог подойти с этой проблемой к Питеру или Сьюзен. Ему показалось, что они посчитают его маленьким и глупым за такие детские желания и потребности. Ему не хотелось быть перед ними таким: нуждающимся и сломленным, раненным и слабым. Он мог бы обратиться с этим к Люси, которая бы наверняка одарила улыбкой и погладила по голове, но ему было стыдно делиться с ней тем, что было у него на душе. Он верил в то, что он не заслуживает её прощения и принятия. Больше всех он причинил вреда и боли именно ей. Люси никогда его не обвиняла и не произносила вслух речей, как она раздосадована из-за случившегося, но Эдмунд знал, что она была разочарована им. Спасением от самоуничижительных мыслей стало зеркало, которое сëстры нашли в подвале. Как-то раз в отражении вместо себя Эдмунд углядел до боли знакомый силуэт женщины. Он сразу узнал в нём Джадис. Его счастью и радости не было предела. Джадис была с ним, пускай и запертая в рамках зеркала. Но всё же была и могла с ним говорить. Эдмунд стал подолгу запираться в своей спальне и говорить с ней часами напролёт, не замечая никого и ничего вокруг себя. Ему стало намного легче и спокойнее. Чувство вины горело внутри него не так ярко. Он часто советовался с Джадис насчёт дел в Нарнии, а она терпеливо и заботливо помогала ему с обязанностями, разъясняя и объясняя многие тонкости ведения переговоров и дипломатии. И всё шло хорошо. Жизнь начинала налаживаться и приобретать новые оттенки. Пока однажды мистер Тумнус не рассказал, что в Западном лесу видели Белого оленя, который мог исполнить все желания. Всем стало интересно проверить это. И, обсудив этот вопрос, Питер, Сьюзен, Эдмунд и Люси решили, что здорово было бы отправиться на охоту за этим таинственным оленем. Это стало последним, что они делали в Нарнии. Никто не ожидал, что они вновь окажутся в Англии. Эдмунд ведь просто предложил идти дальше по тропинке, когда они наткнулись на фонарный столб. Если бы он знал, что всё приведёт к этому, то послушал бы Сьюзен и вернулся обратно к лошадям. Но от сделаннрго нельзя было отказаться. Оставалось только смириться и принять. Все были растерянны и не понимали, что произошло, а когда озарение дошло, то было уже поздно что-либо делать. Эдмунд видел, как Сьюзен, отряхнув свою юбку и кофту, просто молча ушла к себе, а Люси начала успокаивать Питера, который, закатав рукава, принялся кричать и долбить по шкафу. Тогда Эдмунд ничего не сделал, лишь ушёл вслед за Сьюзен, чтобы самостоятельно пережить случившееся. Он вновь стал считать себя виноватым, ведь это он был инициатором того, чтобы узнать, что будет дальше за фонарным столбом. Но это было не единственным, что мучило его. Он был напуган. Безумно напуган. В Нарнии у него осталось зеркало, осталась Джадис, которую он вновь потерял. Эдмунд чувствовал себя неудачником и обузой для своей семьи. Он был одинок, и никто не мог снять с него это самоощущение. Было трудно прижиться и смириться с повторным проживанием взросления. В Нарнии они все уже были взрослыми, но в Англии их тела оставались детскими. И это было неправильным. Мозг знал, что он не ребёнок, и всячески сопротивлялся, когда ему пытались внушить и доказать обратное. Из-за этого вернулись скандалы. Эдмунд понимал, что во многих вещах он мог уступить и перетерпеть, но гордость не позволяла стать вновь мальчиком, над которым имели власть. Как-то раз, после очередной ссоры с Питером, он заперся в ванной комнате и взял с полки карманное зеркало Сьюзен. Он не надеялся ни на что, просто стал говорить о наболевшем, как обычно это делал, когда был в своих покоях в Кэр-Паравель. Сначала ничего не происходило, он рассказывал о том, как его достало, что Питер пытается отыгрывать роль отца, хотя явно не является им, а затем произошло странное. Отражение помутнело и пошло волнами. Эдмунд протёр поверхность несколько раз и только после третьего протирания заметил в зеркале Джадис. Она улыбалась ему и тихо приветствовала, говоря о том, как успела соскучиться. Эдмунд по ней скучал ни чуточку не меньше. Он рассказывал ей обо всём, что происходило в его жизни, а она, не перебивая, слушала этого потерянного и бедного мальчика, жаждущего хоть кого-то способного принять и утешить его. Сердце Эдмунда вновь начало приобретать веру, что он не один. А Джадис строила планы, размышляя над тем, как она могла бы выбраться на свободу. Стало казаться, что свыкнуться с жизнью в Англии было возможным. А потом в жизнь ворвался Каспиан, который свалился как снег на голову и заставил Эдмунда засомневаться в том, что Джадис была единственной, кто могла носить звание близкой. Каспиан научил открываться и не винить себя во всём. Он дал понять, что семья — не враг, а нужная и важная составляющая, без которой просто не обойтись. Это помогло Эдмунду увидеть в Питере не только его попытки заменить им отца, но и переживания, которые скрывались за излишней опекой и взрослой, так не подходящей подростку ответственностью. Джадис дала понятие любви, а Каспиан показал, что такое влюблённость. Оказалось, что это чувство было и самым чудесным, что только может испытывать человек, и в то же время самым отвратительным. Эдмунд и не знал, что что-то может вызывать настолько диаметрально противоположные ощущения. Но новый сердечный опыт, пускай и вызывал покалывания в районе груди, был приятным и необычным. Единственной загадкой осталось только то, а чувствовал ли Каспиан хотя бы капельку того, что испытывал по отношению к нему Эдмунд. Хотелось верить, что чувствовал, но... Перед тем, как отправиться во второй раз домой, Аслан дал им время попрощаться. И лучше бы он этого не делал. Эдмунд помнил, как что-то внутри больно обожгло, когда он видел глаза Каспиана, полные тоски и печали. Он потом долго себя убеждал в том, что нельзя было точно сказать, мелькала ли грусть и разочарование внутри Каспиана, когда он крепко обнимал и шептал на ухо слово «прощай». Возможно, Эдмунду показалось, но какая часть хотела верить в то, что печальным взглядом Каспиан одарил только его. А потом произошло то, что выбило воздух из лёгких Эдмунда. Сьюзен зачем-то увлекла Каспиана в прощальный поцелуй. В Англии она никак не прокомментировала это, лишь сказала, что так нужно было. Кому и почему это было нужно, она и сама не знала. Эдмунд видел, как Каспиан смотрел влюблёнными глазами на Сьюзен, и понимал: глупо было надеяться, что чувства оказались бы взаимными. Уже находясь в Англии, Эдмунд думал, что его мимолётные чувства к Каспиану быстро стынут и забудутся. Но всё оказалось куда сложнее. Да, Каспиан стал ему за ужасно короткий срок близким человеком и тем, кому не страшно было доверять. Да, он был в него влюблён. Да, он чувствовал к нему влечение, которое никогда не испытывал до этого, но которое было нормальным для его возраста. Но Эдмунд прекрасно знал, что из этого никогда не получилось бы ничего хорошего. И всё же всё равно умудрился угодить в эту клетку, которая вызывала зуд на коже и дикое желание попасть обратно в Нарнию, чтобы спросить напрямую у Каспиана, а действительно ли ему нравилась Сьюзен и значил ли для него что-то поцелуй с ней. Но в Нарнию попасть было нельзя, да и был велик шанс, что там вновь прошло ужасающе много лет, и Каспиан мог бы быть мёртвым. И думать об этом, конечно, не хотелось совершенно. Внутри и без этого было много боли и печали насчёт того, что Каспиан находился в Нарнии, а они все — здесь. — Эдмунд! Повторный громкий стук в дверь и голос Сьюзен заставили вздрогнуть. Как и Питер, временами подбешивающий своей псевдоотцовщиной, старшая сестра раздражала своими попытками играть роль мамочки. Эдмунд не был маленьким мальчиком и не нуждался в частом напоминании о том, что он третий ребёнок в семье. Да и в конце-то концов, он же не на час заперся в ванной, можно было и подождать ещё пять минут. Джадис поджала губы, понимая, что разговор не состоится, и прижала ладонь со своей стороны к поверхности. Зеркало начало медленно покрываться льдом. Эдмунд виновато почесал затылок и поднёс руку. Он понимал всю важность просьбы Питера собраться на кухне всем вместе и позавтракать перед отправлением на вокзал, но и отказать своей потребности в общении с Джадис не мог. По коже пробежали мурашки, но Эдмунд не отстранился, продолжая прижимать ладошку и пытаться почувствовать Джадис. — Эдмунд! «Чёрт. Джадис, прости, но поговорим в другой раз». — Я уже закончил. Убрав резко руку от зеркала, Эдмунд прервал прикосновение. Следом послышался разочарованный вздох, и на чужом лице промелькнуло раздражение. Эдмунд мог поклясться, что никогда раньше не видел от Джадис подобных реакций. Зеркало перестало зарастать льдом. Сьюзен услышала, как раздался щелчок и открылась дверь. В проёме показал мокрая голова Эдмунда. Он неразборчиво пробормотал что-то про личное пространство и что он немаленький и имеет право находиться в душе столько, сколько ему потребовалось бы, а затем юркнул обратно в ванную, не став закрывать дверь, чтобы сестра не начала повторно по ней колотить. Эдмунд бросил взгляд в зеркало. На лицо Джадис легла тень, и она исчезла с поверхности. Настал его черёд разочарованно вздыхать. Он поставил на раковину две руки и наклонился вперёд, утыкаясь лбом в зеркало. Послышались отдаляющие шаги. На кончиках пальцев всё ещё ощущался холод. Когда Эдмунд зашёл на кухню, Сьюзен уже стояла около плиты и намазывала масло на хлеб, который периодически выскальзывал из её рук. С шипениями она упорно продолжала это маленькое сражение, потому что хотела накормить всех её фирменными бутербродами, или, как она сама их стала называть, сэндвичами. Она вычитала в каком-то американском журнальчике, что современные домохозяйки упрощают слова и выбрасывают из них лишние буквы. И теперь, когда появлялась такая возможность, Сьюзен старалась употреблять в своей речи различного рода сокращения. Она даже прикусывала язык, чтобы создавался эффект, что слово получилось съеденным наполовину. Бутерброды она считала неотъемлемым атрибутом в завтраке, наравне с кашей и какой-нибудь выпечки из картофеля. А Эдмунд же считал, что лично ему достаточно одного вареного яйца или подгоревшего хлеба из тостера. Шиковать они не могли, но Сьюзен всё равно старалась создать атмосферу того, что они ни в чём не нуждались. Ей не хотелось признавать, но без Нарнии они были несчастны. Все они. Сьюзен положила один готовый сэндвич на тарелку, а затем почесала чуть выше кисти. Прошлые расчёсывания уже сошли с кожи, не оставив и намёка на то, что они когда-то там были. Люси протянула сестре небольшой кусочек сыра, продолжая пребывать в своих мыслях. Эдмунд сел рядом с братом и стянул с плеч полотенце, повесив его на спинку стула. Питер покрутил в руке чашку, разглядывая, как кофе перемещается с одной части на другую, а затем поднял глаза, осматривая присутствующих. На кухне воцарилось мёртвое молчание, перебиваемое лишь глухими выкриками ребятни с улицы. Эдмунд поднял ложку и, покрутив её между пальцами, начал ковырять ею в поставленной Люси тарелке. Жидкая овсяная каша не вызывала никакого желания есть. Хотелось её отодвинуть, встать со своего места и запихнуть небольшой ломтик хлеба в плохо работающий тостер, лишь бы не есть эту клейкую массу, которую Сьюзен называла кашей. Но Эдмунд не смел вставать со своего места и так дуто бунтовать насчёт завтрака. Всё же выбора было не так много. Многие семьи не могли позволить себе даже того, что было у них. Питер поставил чашку на стол. Сьюзен протянула руку, чтобы забрать у младшей сестры сыр, но у неё ничего не вышло. Люси вцепилась в кусочек и смотрела в пол. — Лу? Питер сжал край футболки и обеспокоенно глянул на младшую сестру. Люси продолжила молчаливо стоять. Эдмунд перестал мучить кашу и перевёл взгляд с тарелки на Питера, а затем на Сьюзен и Люси. Атмосфера на кухне стала ещё более неуютной. Эдмунд поёжился и накинул обратно на плечи полотенце. Сьюзен прикусила губу и, протянув свободную руку, погладила сестру по плечу. Люси моргнула и опустила вниз руку с сыром. Она ещё несколько секунд простояла, не говоря ни слова, а затем, набравшись решительности, произнесла: — А может, вы не будете никуда уезжать? Что, если вы пропустите возвращение Ас... — Люси! — Сьюзен убрала руку с её плеча и хлопнула хлебом по тарелке. Мякиш прилип к ладони, и если бы она сейчас подняла руку, то увидела бы свой отпечаток. — Хватит! Нам с Питером пусть в Нарнию закрыт. Хватит напоминать о ней. Аслан никогда больше не откроет нам двери. — Но… — Люси вздрогнула, она не ожила, что сестра так резко отреагирует. На её глазах проступили слёзы. — Я не верю, что Аслан говорил правду! Он просто нас проверяет! — Кусочек сыра в её руке помялся. — Люси, — заметя, как блеснули глаза напротив, Сьюзен понизила тон голоса. Ей стало неловко, что она сорвалась и начала кричать, — перестань говорить об этом, прошу. Нарния осталась в прошлом. Наша жизнь здесь, Люси, а не там. И я рада, что мы снова оказались в Англии, а скоро и вовсе переедем в Америку. Наконец-то жизнь начнёт приобретать цвета и иметь смысл. — Я не верю, что ты рада, Сью. — Люси шмыгнула носом и положила сыр на тарелку. Она не планировала ругаться перед отъездом, просто хотела, чтобы старшая сестра и Питер остались с ней и Эдмундом. Ей было страшно расставаться с ними. Она не понимала, как жить и делать вид, что не было Нарнии, не было их, не было... — Нет, я счастлива! Пора оставить прошлое там, где ему и место. Наше настоящее здесь, в Англии, а наше будущее там, в Америке! Сьюзен злилась. Очень сильно злилась, но не на младшую сестру, а на её слова, зацепившие и вскрывшие давно заросшие раны. Она подняла руку и убрала её с хлеба, пытаясь совладать со своим гневом. Она раздосадовано выдохнула и положила на помятый мякиш такой же помятый сыр, а затем отставила приготовленный сэндвич в сторону, решив, что возьмёт его с собою в поезд. Похлопала себя по платью, нервно приглаживая ткань. Питер не сводил с неё глаз. Она ощущала это, но старалась не показывать, как ей стыдно за произошедший диалог и своё несдержанное поведение. С Питером насчёт этого они ещё поговорят. Она жестом приказала Люси сесть за стол. Та не стала сопротивляться и просто плюхнулась напротив старшего брата, задев его ногу своей пяткой. Эдмунд провёл рукой по своим волосам. Пальцы оказались лишь немного влажными. Сьюзен поставила тарелку с сэндвичами на стол и, пожелав всем приятного завтрака, села рядом с Люси, коснувшись её предплечья. Услышав ответные пожелания, она выпрямилась и откинула назад волосы, начав есть. Эдмунд недоверчиво глянул на спокойное лицо Питера, который лишь пожал плечами и, подцепив крышечку солонки, взял небольшую щепочку, добавив в кашу. Люси убрала пятку с его ноги и стала болтать ногами вперёд-назад. Сьюзен положила руку к ней на колени, чтобы она успокоилась и прекратила так делать. Люси намёк поняла, заставив себя прижать пятки к полу. — Ешь кашу, Эдмунд. — Питер перемешал кашу и попробовал небольшую ложечку на вкус. — Не хочу. — Эдмунд ссутулился и насупился. — У тебя растущий организм, — добавив ещё немного соли, Питер вновь попробовал содержимое своей тарелки. В этот раз соли было достаточно, — тебе есть надо. — Не хочу. Нет у меня аппетита. — Это я его тебе сбила? Сьюзен встала из-за стола, направившись к шкафу и доставая из него забытые салфетки. Она выудила четыре тонких прямоугольника и положила каждому на коленки, сев обратно на место. Привычки из Нарнии она упорно продолжала нести с собой, хотя и отнекивалась, говоря, что прочитала про этикет за столом в журнале для домохозяек. Эдмунд прищурился, собираясь сказать, что старшая сестра действительно является виноватой в том, что ни одного куска не лезет в горло. Но он тактично промолчал, чтобы не организовывать очередную ссору, которая ни к чему хорошему не приведёт. Эдмунд покрутил в руке ложку и поставил локоть на стол, облокотившись щекой в ладонь, всматриваясь в перевёрнутое отражение в ложке. Джадис подмигнула ему. Он вздрогнул и хлопнул столовым прибором по столу. Питер скосил на него глаза, а Люси и Сьюзен одарили вопросительными и обеспокоенными взглядами. Эдмунд испугался, что кто-то из них мог заметить Джадис. Но судя по их реакциям, они напугались из-за внезапного хлопка. — Извините. Я сегодня не выспался. Руки аж не держат вещи. — Эдмунд ещё больше ссутулился. На ложку ему смотреть не хотелось. — Я тоже сегодня плохо спала. — Люси оторвала от него взгляд и продолжила есть. Странное поведение Эдмунда всё ещё беспокоило её, но она продолжала верить, что он сам подойдёт к ней и расскажет о том, что с ним. — Снова читала до поздней ночи? — приподняв с коленей салфетку, Сьюзен промокнула ею уголки рта. — Читала, — честно призналась она. — А я говорила, что не стоит. — Хотела дочитать до момента, когда… — Люси хотела рассказать про героиню с таким же именем, как и у неё, но сестра, не дослушав, оборвала её. — Больше так не делай. Ночью не стоит читать. Испортишь себе ещё зрение. А очки тебе будут не к лицу. — Но ты же читаешь журналы всё время! Даже ночью! — Я уже взрослая, мне можно. — И это было правдой, ставящей точку в этом вопросе. Сьюзен всегда была старше, умнее и взрослее. А Люси всегда была младше и глупее, всегда недостаточно взрослой. Люси поникла и отвернулась к окну. — Мы можем хотя бы сейчас не ссориться? Питер перестал жевать и посмотрел на Люси. Внутри всё сжалось, когда он увидел, как дрогнули её плечи. Ему так не хотелось разбивать её сердце и причинять боль переездом в Америку, но отменить его он не мог. Питер помнил, как она приходила к нему ночами весь этот месяц и ложилась рядом, рассказывая о своих беспокойствах насчёт Эдмунда, Нарнии, Аслана, родителей и покидания им и Сьюзен Англии. Она говорила, что жизнь без них будет ей невыносимой, что ей страшно от мыслей, что им придётся разделиться. А Питер лишь поглаживал её по голове и обещал, что они приедут и заберут их, прекрасно понимая, что это не успокоит Люси, но сделает хотя бы немного легче. — Мы всегда ссоримся, Пит. Эдмунд выдохнул. Подобные глупые споры последнее время вспыхивали всё чаще и чаще. На всех сказывались стресс, идущая война, переезд Сьюзен и Питера и долгое привыкание жизни не в Нарнии. Всем было тяжело. Все скучали по прошлому. И как бы Сьюзен не пыталась показать своё равнодушие к происходящему, многие вещи скрыть не могла даже она. Эдмунд поднял глаза и осмотрел лицо старшей сестры. Красная помада ужасно ей не подходила. Она никак не сочеталась с её девичьей внешностью и лишь прибавляла лишние годы. Сьюзен вообще не шло быть взрослой, но она отчаянно пыталась стать взрослее. И Эдмунд понимал её стремление, как никто другой. — Мы обязательно заберём вас летом. Слышишь, Люси? — Слышу, просто… — Она попыталась не расплакаться. Несколько слезинок стекли по её щеке, но она быстро смахнула их, надеясь, что Питер этого не заметил. — Никто не хочет уезжать, правда. И нет, Сьюзен, — сказал Питер, нахмурившись и грозно посмотрев на сестру, которая собиралась вновь вставить своё слово. — Тебе точно так же трудно и тягостно уезжать. Я вижу, как ты нервно чешешь себя в попытках успокоиться, но только это не работает. Жизнь в Америке лучше, это правда. Но наш дом здесь, с вами, — проговорил он, указав на Люси и Эдмунда. — И он всегда существовал только тогда, когда мы были вчетвером. И не важно, где мы находились или находимся: в Нарнии, в Англии или в Америке. Нас всегда было четверо. И мы привыкли так жить всё время. Мой дом — это вы, моя семья. Я обещаю, Лу и Эд, что мы с родителями заберём вас к себе, как только ситуация стабилизируется, а мы со Сью встанем на ноги. Я люблю вас всех, и мне больно видеть, что вы продолжаете ссориться, а ведь через пару часов мы уедем и не понятно, сколько продлится разлука. Поэтому, пожалуйста, хотя бы сейчас давайте попытаемся прожить без споров. Повисло молчание. Слова Питера были правдивы, и каждый это понимал. Сьюзен пристыженно опустила глаза к каше. Люси развернулась обратно к столу и, взяв сэндвич в руки, разломила его на неровные части. Одну половину она положила на тарелку к сестре, а вторую взяла себе. Сьюзен благодарно кивнула и начала отщипывать от своей половины сэндвича крошечные кусочки. Эдмунд нашёл в себе сил поднять ложку. Отражение Джадис там больше не было. Питер потрепал брата по голове и глянул на часы. До отъезда осталось пять часов. А снег за окном больше не шёл.