быть сильным, быть слабым

«Расставания неизбежны, но мы справимся и с этим». Так всегда говорила мама, когда укладывала спать и гасила свет в подвальной комнате бункера, куда они были вынуждены бежать всякий раз, чтобы укрыться от возможного удара сброшенных бомб. За окном выла сирена. Было страшно и невыносимо боязно. Сердце подступало к горлу и билось там до тех пор, пока крошечная ручка не ложилась обратно на макушку, нежно и со всей любовью поглаживая и успокаивая. Мама пела песни — чаще всего колыбельные для малышей, — тихие, медленные и до краёв наполненные спокойствием, которое распространялось теплом по всему телу. Это давало пускай и на некоторое время, но ощущение безопасности. Такое забытое и потерянное со всей этой войной. Никто не знал, что ждёт впереди. Каждый прожитый день казался даром везения, за который придётся в дальнейшем расплачиваться. Война забрала у них отца и грозилась теперь отобрать и мать. Эдмунда страшила эта мысль, и он лишь сильнее вжимался в кровать, жадно впитывая прикосновения мамы, боясь, что она может исчезнуть в любую минуту. Что он мог сделать с этими терзающими страхами, будучи беззащитным и таким маленьким ребёнком? Он знал о мире лишь то, что этот свет жесток и несправедлив. Становилось легче и не так страшно от раздающихся отдалённых хлопков и взрывов, если мама возвращалась домой и гладила по голове, напевая знакомые колыбельные. Руки у неё всегда были тёплыми. В ссадинах и трещинах на тыльной стороне ладони, с мозолями между пальцев, немного грубыми и сухими из-за постоянных контактов с водой. Ей приходилось одновременно работать медсестрой, санитаркой, гладильщицей и сиделкой у раненных солдат, потому что медперсонала банально на всё не хватало. Нужно было брать дополнительные обязанности и суточные смены, которые чаще всего никак не покрывали и не оплачивали ни деньгами, ни карточками на еду. Выходной выдавали на два дня, а если везло, то и на целых четыре. Мама тратила всё это время не на отдых, а на семью. Она пыталась сделать всё возможное, чтобы её дети не чувствовали себя одинокими и осиротевшими при живых родителях. Эдмунд не знал, откуда и где она брала столько внутренних сил, чтобы продолжать жить, сохраняя обыденный уклад существования, и наблюдать за смертью тысячей людей чуть ли не каждый день. В его глазах она была сильной женщиной, способной в одиночку воспитать четырёх детей и не сломаться под натиском кошмаров, происходивших в лазаретах. Питер был единственным, кто знал и видел, что мама была обычным человеком, которому запрещали давать слабину и быть уязвимым и сломленным. Он видел её молчаливые срывы, во время которых она с силой кусала себя за плечо, чтобы приглушить звук и отвлечь себя от кидания посуды, которую она интуитивно хватала, чтобы бросить в стену. Он видел ночные приступы слёз, которые не утихали до тех пор, пока она не валилась от усталости на кровать или кухонный пол, потому что сил подняться на второй этаж попросту не было. Сердце его ныло, но он упорно приносил матери одеяло, укрывая её, чтобы она не замёрзла, и делал вид, что не знает о её боли и не замечает растущие чёрные круги под глазами. Он никому не рассказывал об этом и не делился, боясь, что мама начнёт стыдиться своей слабости и проявленных чувств. Он знал, что она нуждается в отдыхе, поэтому старался брать многие вещи на свои плечи, временами деля их со Сьюзен. Питер чувствовал, что подливает масла в огонь, примеряя на себя роль отца и пытаясь его заменить. Эдмунд неоднократно закатывал истерики на этот счёт, не понимая в силу своего возраста, что это была лишь вынужденная мера. А потом эта роль приелась. И было невозможным сбросить с себя этот ярлык без проблем для психики. Скандалы и ссоры становились всё мощнее и продолжались дольше и дольше с каждым их вспыхиванием. Сьюзен отдёргивала Питера, останавливала и напоминала ему о том, что он ребёнок, а не взрослый, который может решить всё на свете. Становилось неловко и стыдно, но он не мог отказаться от этого. Он не хотел расстраивать маму, нагружая её ими и их проблемами, которые они в состоянии были решить и сами. Питер понимал, что не в его силах содержать семью, оказывая моральную, психологическую и физическую поддержки. Он был слишком мал для той ответственности, которую решил взять для себя, но сдаться значило бы подвергнуть маму очередной нагрузке. Позволить себе этого он не мог. Со временем стало чуть легче. Вместе со Сьюзен, периодически огрызающимся Эдмундом и маленькой Люси они строили быт, привыкая к частым отсутствиям матери и редким письмам с фонта от отца. Внутри Питера горела надежда, что так они смогут справиться и дальше, сохраняя то, что они сумели воссоздать в существующих условиях. Но война съедала, высасывая ресурсы. Немецкие войска казались непобедимыми. Было страшно и боязно. Из-за большого наплыва раненных маме всё меньше и меньше давали возможность пребывать дома. А если такое случалось и её отпускали, то совместное время приходилось проводить в бункере. И в такие моменты Питер слушал, как уставшая после очередной смены мама, держа на руках Люси, напевала песни для неё, Сьюзен и Эдмунда, и загадывал, чтобы война прекратилась и вернула отца домой живым и невредимым. Ему хотелось, чтобы жизнь встала обратно на своё место. Ему хотелось, чтобы их семья жила спокойно и не боялась того, что может и не увидеть завтрашний день. Но у судьбы были иные планы на них. Прощаться было тяжело. Не хотелось покидать родной дом и уезжать к профессору Дигори Керку, но иного выхода не было. Маму призвали на фронт в ту же часть, где был и отец. Она должна была на следующий день садится на поезд, идущий в противоположную сторону, и быть в самом эпицентре боя, чтобы помогать фельдшерам вытаскивать раненных солдат из окопов. На душе было пусто. Сьюзен не плакала, лишь держала Люси за руку и внимательно слушала наставления матери, впитывая каждое её слово, словно они были для неё кислородом. Эдмунд стоял с поникшей головой, с силой сжимая ручку своей потрёпанной сумки. Перед отправкой на вокзал он успел нахамить маме и теперь чувствовал себя виноватым за брошенные вслух обвинения. Он честно не хотел так поступать с ней, но какая-то внутренняя обида за то, что она покидает их, душила и разрасталась внутри него, не давая покоя. Питер смотрел на поезд, который должен был их отправить в Лондон, в полную неизвестность. Он обещал мысленно маме и себе, что защитит младших, но, держа в руке билеты, ему вдруг стало по-настоящему страшно. Хотелось свернуться в калачик и лечь на хрупкие колени, подставив голову для поглаживания и целования в лоб. Хотелось стать маленьким, неразумным и дурным дитём, которому нужна защита и забота. Ветер подул. Поезд загудел. Громкий звонок отвлёк от размышлений. Мама подошла ближе. Она поцеловала Люси и Сьюзен в щёки и огладила заботливо Эдмунда по голове. Она не держала на него зла и обиды, она не могла быть жестокой и безучастной к нему, к своему ребёнку, который просто не мог её отпустить и пытался хоть как сказать ей об этом. Она любила его, как и всех остальных своих детей. Она любила. И чувствовала себя виноватой перед ними. Она знала, что Эдмунд имел право злиться на неё, и что его слова пускай и задевали, но были правдивы и честны. Её дети. Её любимые дети были сильнее всех на свете, были сильнее её. И она верила, что с профессором Керком им будет лучше и безопаснее. Было безумно страшно отпускать их, но так было нужно. Так было правильно. Она отступила от Эдмунда и подошла к Питеру. Его плечи вздрогнули. Он перевёл взгляд с поезда на её бледное исхудалое лицо. Внутри всё сдавило. Сердце продолжило ускоренно биться за рёбрами. Захотелось взять маму за руку и вместе с младшими сбежать с этого вокзала назад домой. Но домой больше было нельзя. Мама взяла его за руки. Стало тепло. «Расставания неизбежны, — сказала она ему привычным спокойным голосом. — Мы справимся и с этим». Он слышал эту фразу очень часто. Настолько часто, что казалось, что она была выгранена на нём. «Мы». Питер бы закричал, если бы мог себе это позволить. Было больно. Было горько. Было ужасно тошно и невыносимо. Ему показалось, что ещё минута, проведённая здесь, и он просто рухнет, сломается и разобьётся на тысячу осколков. Мама отпустила его и закинула голову назад, чтобы смахнуть подступающие слёзы. Питер развёл руки в стороны и сгрёб её в охапку, заставляя всё же обронить несколько слезинок ему на надплечье, которые тут же впитались в ткань. В объятиях мама ощущалась хрупкой, словно ваза, которая в любой момент может пойти трещинами. Отпускать её вновь было чем-то немыслимым. Люди в толпе начали подбирать с земли свои вещи и идти в сторону открывшихся дверей вагонов. Нужно было следовать за ними, чтобы тоже занять свои места. Сьюзен постучала аккуратно по плечу, сжимая ладошку младшей сестры, которая непонимающе вращала головой, осматривая вокзал и толпящихся у ступеней поезда людей. Питер с трудом заставил себя прервать объятия и отпустить маму, которая достала из нагрудного кармана платок и вытерла его щёки, по которым предательски текли слёзы, которые он обещал себе не допускать. Поезд издал повторный звук. Время для прощаний подошло к концу. Эдмунд грубо дёрнул за рукав тонкого пальто и потребовал, чтобы они уже шли в вагон. Питер расценил этот жест как просьбу о прекращении телячьих нежностей. Он потрепал по тёмной макушке, выслушивая пыхтения и возмущения на этот счёт, и позволил Сьюзен взять себя за локоть. Мама отошла в сторону, позволяя им пройти к поезду. Она смотрела на их отдаляющиеся спины и тихо прощалась с ними. Питер не обернулся, так больше и не взглянув на неё. Смотря в окно поезда, Люси наблюдала за тем, как мама пробиралась сквозь толпу и размахивала платком. Её силуэт с каждой секундой становился всё меньше и меньше. Сьюзен поставила рядом с собой небольшой кулёк с едой, а затем глянула на сестру, которая встала коленками на мягкую обивку пассажирского сидения и немного приподнялась, уткнувшись лбом в стекло. Питер с Эдмундом молча сели напротив. Никто не решался начать разговор. Настроения не было никакого, а если бы даже и было, то говорить всё равно бы никто не стал. Слишком уж тягостно было осознание происходящего. Мама пообещала, что будет писать каждую неделю, но зная о том, с каким трудом письма с фронта доходят до адресата, было понятно, что и мамины они будут получать куда реже, чем в планируемый раз в неделю. Эдмунд подпер щёку рукой и облокотился об небольшой подоконник. Поля за окном проносились и смешивались в единую кляксу. Смотреть на это было тошно. Глаза предательски закрывались. И через несколько покачиваний Эдмунд уснул, повалившись на предплечье Питера. А поезд всё мчал, набирая обороты и унося их в Лондон. Дом с каждым полным оборотом колёс по рельсам оставался позади. Повернуть назад было уже невозможно. Кто-то осторожно потормошил за плечо. Эдмунд открыл глаза, смахивая сонную пелену. За окном кэба кружили хлопья-снежинки. Эдмунд с облегчением выдохнул. Они были в Англии, а не в Нарнии, как подумалось при виде снега. Лошади мчали в сторону вокзала на поезд, идущий в Саутгемптон, а оттуда уже на рейсовый корабль в Америку. Было бы куда быстрее и проще, если бы Питер со Сьюзен отправились на самолёте. Но многие воздушные пути всё ещё были закрыты и запрещены для использования, поскольку существовала вероятность, что самолёт просто-напросто собьют немецкие истребители, продолжающие периодически появляться в небе недалеко от Англии. На корабле выходило дольше, особенно с тем учётом, что добраться до него можно было только на одном единственном поезде, билеты на который обошёлся семье Певенси в одну мамину зарплату, но это был самый безопасный вариант, который они могли использовать без риска для своих жизней. Эдмунд смахнул со лба капли пота. «Просто сон». Просто очередное детское воспоминание, которое жило в памяти и преследовало из раза в раз, стоило только расслабиться и перестать пить успокоительное. Мама часто фигурировала во снах. В них она напевала колыбельные и гладила по голове. В них она была рядом с ним, никуда не исчезая и не оставляя. Эдмунд отказывался признаваться себе в том, что он просто скучал и, как и любой ребёнок, нуждался в матери. Ему казалось, что он перерос все эти потребности и необходимости. Но чем дольше он находился без неё, тем больше росла его неосознаваемая нуждаемость в защите и заботе. Она была словно смертельная болезнь, словно крайняя форма невозможности справиться с жизнью. Он чувствовал пробивающийся дискомфорт в грудине, но никак не мог дать этому словесное объяснение. Перед отбоем Эдмунд мог подолгу прокручивать и вспоминать всё, что было связанно с ней. Но как бы он не старался забыть и стереть из памяти её силуэт, он всплывал перед глазами навязчивым напоминанием о жизни в Англии. Это не приносило облегчения, а наоборот, заставляло понимать, насколько же он уязвим и слаб, если даже сны способны вывести его из равновесия. А если так, то мог ли он стать единственным Королём, способным нести ответственность за целый мир? Джадис учила контролировать сны и выбрасывать из них ненужные видения. Она уверяла, что маму и брата с сёстрами необходимо было забыть и вычеркнуть из жизни. Чтобы стать сильным и единственным Королём, нужно было заплатить высокую цену, которая включала в себя отречении от семьи и полное доверие ей. Она обещала, что заменит всех, по кому Эдмунд мог бы начать скучать. Поэтому первое, с чего нужно было начать, были сны, мучавшие и наталкивающие на воспоминания. Эдмунд не очень охотно раскрывал Джадис их суть, временами нарочно увиливая от правдивого ответа, когда она вопрошала о том, что ему снилось. Терять и обрезать последние нити, связывающие его с семьёй, было страшно. Он продолжал мучиться от кошмаров, не зная, что большинство из них насылала Джадис, стремящаяся таким способом побыстрее его расшевелить на откровения. Эдмунд упорно молчал, упирался и протестовал. Ему не нравилось, что его торопили и лезли в то, что было ему всё ещё дорого и ценно. Такое поведение выводило из себя, но при нём Джадис старалась оставаться дружелюбной и спокойной, понимающей и любящей. Каждое утро она терпеливо садилась у его кровати, ожидая, когда он проснётся и расскажет ей о снах-кошмарах. Но он лишь поджимал губы и прятал мокрые глаза в подушку, прося её уйти из комнаты. Она выполняла его просьбу беспрекословно, обещая себе, что повторит на следующий день всё тот же обряд. Но всему был предел. Ей надоела эта бессмысленная игра, которая ни к чему не приводила. И однажды, всё же усадив его на свои колени, она спокойно сказала ему: «Молчание — это грех, который можно разделить на всех. Но от этой разделённости легче не станет никогда. Эдмунд, ты можешь мне доверять. Я вижу, как ночные кошмары истощили тебя. Если ты поделишься со мной тем, что тебя беспокоит, то я обещаю, что научу справляться с кошмарами и перекраивать свои сны». Она упорно смотрела на него своими холодными немигающими глазами. А он прижимался к ней, слушая постукивания её сердца в груди. Он знал, что сердце там — одна большая ледяная глыба. Но для него это не имело никакого значения. Ведь любить от этого она не переставала. Она заменила ему мать, в которой больше не было нужды. Эдмунду на какой-то миг стало жаль Джадис, бедную и отринутую колдунью, которая была одинока, имея даже в замке огромное количество подчинённых. Захотелось как-то подбодрить её и показать ей, что она больше не покинута никем, что теперь у неё есть самый настоящий друг, который будет с ней. Захотелось поделиться с ней тревожащими снами. Он долго молчал, не зная, как начать диалог, а потом, когда Джадис провела рукой по его голове, откровенно сказал: «Мама. Мне снится мама и бункер с Питером, Сьюзен и Люси». Он открылся, поделившись сюжетами своих сновидений. Джадис ликовала. Первый шаг по установлению доверия был сделан. Теперь же дело оставалось за малым. «Мама». У неё на руках появился рычаг, с помощью которого можно было оказывать давление. Она обняла Эдмунда, проведя холодными пальцами по его спине, прикрытой лишь тонкими рубашкой и кофтой. Он поёжился и прижался носом к её шее, пытаясь согреться. Теперь она видела воочию, что он нуждается в ней и её лицемерной заботе. Теперь она точно знала: он никуда от неё не сбежит. Постучав костяшкой указательного пальца по стеклу, Эдмунд заметил, как на месте, где он только что стучал, появился узор. Джадис пыталась ему о чём-то сказать, вырисовывая на стекле непонятные символы, но из-за отсутствия под рукой зеркальной поверхности и возможности остаться наедине, он не мог с ней связаться и поговорить. Он наклонился и подул на окно, а затем вывел на запотевшем островке несколько букв, обозначающие сокращённый вариант «Поговорим позже». Он протёр ладонью поверхность, стирая улики и присутствие Джадис, а затем повернулся лицом к брату и сёстрам. Люси с удовольствием пожёвывала лепешку, которую Сьюзен сварганила прямо перед выходом, разумно предположив, что кто-то захочет есть по пути к вокзалу. Питер достал бреге́т, который подарил ему при встрече отец, угодивший в госпиталь из-за осколочных ранений в живот и ногу и сумевший получить справку, что он больше не пригоден для армии, и глянул на время. До их поезда оставалось два часа. Сьюзен предложила поехать пораньше, поскольку была обеспокоена тем, что из-за наплыва людей на платформе будет толкучка. Ей не хотелось находиться в гуще столпотворения в то время, когда можно было приехать намного раньше и спокойно занять свои места в вагоне. Она никогда не любила большие скопления людей. Даже в школе всячески избегала различного рода клубы по интересам, куда входило обычно от десяти до тридцати человек. Как-то девочки из класса попытались пригласить Сьюзен в клуб швей, прознав, что она часто шила себе фартуки, беря схемы из модных журналов. Фартуки у неё всегда получались чудесными и пригодными для длительного использования. Некоторые одноклассницы покупали их у неё или выменивали на что-нибудь полезное. У Сьюзен не было ни опыта, ни наставницы, которая могла бы её направлять. Просто она интуитивно понимала принцип создания вещей и могла сшить что-нибудь с первого раза. Это поражало. Девочки хотели, чтобы она работала на их клуб, а деньги, выручаемые с её пошивов, могли бы использоваться для благотворительности. И Сьюзен была бы согласна принять это предложение, вот только в комнатном помещении клуба всегда находилось человек пятнадцать, что не очень привлекало её. Она осознавала, что выгонять каждый раз такое количество школьников у неё не выйдет, поэтому просто отказала клубу швей, предпочтя засесть в библиотеке, где никто не смел её трогать. И она бы так и продолжала шить фартуки, принося в семью небольшую сумму денег и избегая столпотворения, пока в жизни не возникли переезд в Лондон и Нарния. На шитьё не оставалось ни финансов, ни времени, ни сил. А оказавшись в Нарнии, пришлось научиться перебарывать себя и свои страхи, поскольку нарнийцев сторониться и игнорировать было невозможным. Со временем, привыкнув к огромным толпам вокруг, Сьюзен стала чувствовать себя на своём месте и настолько влилась в новый мир, что никто бы и не посмел усомниться в том, что когда-то она жила в другом месте. Она стала более раскованной и начала проще относиться к присутствию ста и более гостей в тронном зале Кэр-Паравель и на балах, а из-за наличия большого выбора нарядов и того факта, что всё шили вместо неё, она и вовсе позабыла о том, что когда-то это было её любимым занятием. В Нарнии она чувствовала себя замечательно, ощущая себя в нужном и правильном месте. Но рано или поздно этому должен наступить конец. Выпав из платяного шкафа вместе с братьями и сестрой, она сразу же догадалась, что обратно в Нарнию они не попадут. Что-то надломилось в ней от этого осознания, но она не подала вида, что услышала внутренний треск собственного сердца. Ни один мускул на её лице не выдал её испуга и страха. Она быстро взяла себя в руки и поднялась с деревянного пола, отряхнувшись и поспешив покинуть комнату со шкафом, чтобы укрыться и пережить в одиночку это потрясение. Она слышала, как Питер колошматил по шкафу. Слышала мольбы и плачь Люси. Слышала даже, как Эдмунд молчаливо обвинял себя в том, что они вернулись обратно. Но она не могла унять их боль, не могла утешить и сказать, что всё будет хорошо и что они всё это переживут, справившись вместе. Она еле держалась и сохраняла крохи самообладания. Передвигать ногами было тяжело. Мозг отказывался подавать нужные сигналы. Тело ныло, норовясь издать тягучие жалобные звуки и рухнуть в любую секунду; каждый шаг давался с трудом, но она продолжала идти, прижимая руки к груди, из которой сердце вырывалось наружу. Сьюзен смирилась и приняла происходящее быстрее всех, вклинившись обратно в привычный уклад Англии, словно и не было тех лет, которые она провела, будучи одной из Королев Нарнии. Сердечные раны не тревожили её. Или это она мастерски пропускала мимо ушей скрип, идущий из грудины. Но это было не так важно. Бултыхаться в воспоминаниях и скучать ей было некогда. Позволить это себе могли Питер, Эдмунд и Люси, но не она. Застревания и сожаления — ощущения и чувства, которые она запретила себе. После второго путешествия и слов Аслана о том, что Нарнии ни Питер, ни Сьюзен больше не нужны, она лишь истерично хохотала, показушно ликовав и делая вид, что ей всё равно. Вернувшись обратно она всячески избегала тему Нарнии и грубо прерывала Люси, когда та пыталась завязать разговор об этом. Сьюзен не выносила, когда кто-то начинал ворошить прошлое. Она предпочтительно выбирала мысли о будущем и грезила о том, как она создаст семью, став самой лучшей женой, матерью и домохозяйкой. Окончательно перестала шить, убрав в самый дальний ящик материалы и предпочитая вместо этого тяжёлые вздохи у витрин с красивыми платьями. В модных журналах американки писали о том, что женщина, сидя в дома с детьми, не должна шить, ведь этим занимаются бездельницы, которые пытаются скоротать своё бремя. И Сью послушно следовала этим укладам и правилам. В Нарнии ей полюбились частые праздники и балы, на которые она с удовольствием ходила, беря с собой Люси и фрейлин, но в Англии она вновь начала избегать подобного рода места, считая это пошлостью и прошлым веком. Питера пугала такая перемена в Сьюзен, но он не решался выказывать своего мнения на этот счёт. Он просто оставался рядом и поддерживал всё, чем она занималась или придумывала. Ему казалось, что так ей легче. Они никогда не говорили об этом напрямую, просто чувствовали, когда опускает от вспыхнувших флэшбэков из прошлого. Но, несмотря на такие изменения в характере, всё ещё оставались вещи, которые не менялись ни до, ни после повторных возвращений в Англию. Заносчивость и нравоучения никогда не предавали её. Она часто спросила с Эдмундом, если дело касалось научных штук, в которых ни Люси, ни Питер ничего не смыслили и не пытались разобрать, предпочитая стоять в стороне и просто слушать летящие аргументы и доводы с обеих сторон. Сьюзен знала многое благодаря долгому сидению в библиотеке, в которой предпочитала скрываться от навязчивых одноклассников, в частности, юношей, старающихся ухаживать за ней. Но из-за того, что она пересела с книг на журналы и перестала следить за появляющейся обновлённой информацией, многие её знания оказывались неверными и старыми. Эдмунд в спорах выглядел более подкованным и эрудированным, да и его нежелание проигрывать в таких вещах давали преимущество, потому что после очередной интеллектуальной «войны» он буквально летел в библиотеку и искал нужную книгу, в которой были аргументы, разбивающие позицию Сьюзен в пух и прах. Но если в этом деле она и могла сдавать позиции в силу не обновлённых знаний, то в нравоучениях ей не было равных. Она всегда умудрялась вставить и выказать свои нотации, заткнув и пристыдив в при этом всех, кто был в этот момент в комнате. Даже если человек просто оказался случайным зевакой, Сью не держала язык за зубами и говорила прямо о том, что стоит поправить шапку, чтобы не уши не замёрзли. Она не боялась быть осуждённой за свою слегка излишнюю поучительность, ведь не видела в этом ничего такого. Перед отъездом она умудрилась прочитать Питеру, ставшему невольным слушателем, лекцию о том, что детям, которые высыпали на улицу и начали ртом ловить снежинки, не мешало бы поучиться манерам и не кричать под чужими окнами. Да и вообще, ребятне следовало выйти в шапочках и варежках, ведь раз пошёл снег, то можно было сделать логичный вывод, что на улице стало куда холоднее, чем было вчера. Питер слушал её со всей внимательностью и заинтересованностью, временами поглядывая на сковородку, на которой готовились лепёшки, профессионально переворачиваемые в тот момент, когда одна сторона была уже готова. С лица не сходила глупая улыбка. Питеру нравилось, когда Сьюзен была настолько увлечена нотациями, что казалось, не замечала ничего другого. Где-то внутри теплела надежда, что хотя бы она была «излечена». Рациональная часть подсказывала, что это была ложь. Кэб остановился. Питер захлопнул брегет. Крышка блеснула в его руках, исчезая в кармане штанов. За окном были видны большущие вокзальные часы, на которых минутная стрелка периодически зависала у цифры пять. Выскочив наружу, Питер стал придерживать поскрипывающую дверь, чтобы все остальные смогли выйти, не получив по носу тяжёлой дверцей. Он подал Сьюзен, а затем и Люси, руку, помогая спуститься с немного скользких ступеней. Эдмунд отказался от такой помощи и, с гордо поднятой головой, сам начал справляться с вылазкой на свежий воздух. Подошва ботинок слегка подвела, заставив ухватиться за дверцу, чтобы не впечататься лицом в асфальт. Сьюзен одарила его закатыванием глаз и очередным монологом поучения. Уши покраснели, и Эдмунд отвернулся от сестры, натягивая на лоб и глаза шапку. Изначально он был против головного убора и стойко упирался, потому что не хотел ничего надевать, считая, что он уже большой и может ходить так. Но сейчас он был неимоверно рад, что мог скрыть своё смущение под шапкой. Убедившись, что никто ничего не забыл на сидениях, Питер расплатился с кучером и подхватил свой чемодан, осматриваясь по сторонам. На станции они должны были встретиться с тётей и дядей Вред, а также с Юстасом, двоюродным братом, о котором они узнали лишь из письма отца. Было чем-то удивительным узнать, что в их семье был ещё один ребёнок. Люси после этого открытия часто делилась своими думами насчёт того, как же выглядит двоюродный брат. И сегодня у них у всех был шанс узнать это. Питер ещё раз осмотрел площадку перед вокзалом, но машины тёти и дяди Вред не было видно. Он хмыкнул, представляя перед глазами маленькую аккуратную коробочку чёрного цвета с крохотной царапиной у бокового зеркала заднего вида. Питеру хотелось научиться водить, ведь это было куда практичнее и быстрее, чем использование кэба или двуколки, которые всё ещё пользовались популярностью, поскольку являлись одним из самых дешёвых видов перемещения из одного места в другое. Но всё упиралось в финансовую сторону. Машину Питер не мог себе позволить. Он сжал ручку чемодана и глянул на младших. — Ты в порядке? — обратился он к Эдмунду, который приподнял шапку и начал рукой водить по глазам, надавливая на веки. — В полном, — ответил Эд, зевая и поворачиваясь обратно. Питер улыбнулся и попытался смахнуть с его надплечья упавший снег, но тот отошёл от него на два шага. — Ты спал всё время, пока мы ехали. Тебя тошнило? — спросила Сьюзен, пытаясь скрыть обеспокоенность в голосе. — Нет, не тошнило. — Эдмунд нахмурился. Ему не нравилось, когда кто-то начинал волноваться и переживать за него, словно он был маленьким ребёнком, который не может самостоятельно решить образовавшиеся проблемы. Он поправил шапку. Уши больше не горели со стыда. — Просто мне приснилось кое-что. — И что тебе приснилось? — Тебе не захочется слышать об этом. — Это про Нарнию? — спросила встрепенувшаяся Люси. Сьюзен издала разочарованный вздох. Питер одарил её прищуренным взглядом, никак не прокомментировав это. Ему показалось, что если он начнёт говорить, то вспыхнет ещё один спор. Сестра выглядела как оголённый провод, который был готов коротнуть в любую секунду. Возможно, что Питер поторопился с выводами о том, что она была «излечена». Нет, это было не так. Попытки игнорировать рациональные доводы было глупым и несправедливым по отношению к Сьюзен. Её сердце продолжало барахтаться и вздрагивать при каждом напоминании Нарнии. Питер зациклено улыбнулся, спрятав грусть в глазах. Словно его собственная боль не значила ничего. Он был обязан быть сильнее и куда внимательнее к ним, но за своими надуманными стенами, что всё хорошо, он не видел, как его семья на самом деле продолжала страдать. Нарния нанесла слишком много боли. Но виноватым в этом считал себя Питер, ведь это именно он был Верховным Королём, который должен был сделать хоть что-то, чтобы Аслан и Нарния позволили им остаться. Он потоптался на месте, а затем забрал из рук Сью её чемодан. Он обязательно поговорит с ней. Честно и без каких-либо утаиваний правды. Просто сделает это намного позже. Когда и сам будет готов к разговору. Сьюзен протянула к нему руку, стряхнув с пшеничных волос снежинки. — Нет, — честно ответил Эдмунд, помотав головой и переведя взгляд на Люси. — Мне вспомнились бункер и мама, которая провожала нас на поезд в Лондон к профессору Керку. — Мама… — тихо произнесла Люси, опустив глаза на асфальт. Эдмунд прикусил внутреннюю часть щеки. Повисла неловкая тишина, прерываемая лишь ржанием лошадей и проезжающими мимо машинами. Снег продолжал осыпать Англию мягкими хлопьями. Мама писала, что в Америке идут дожди, и периодически сквозь тучи проявляется слабое солнце, которое лишь создаёт призрачное ощущение, что оно греет. Питер сглотнул, представляя, как в Нарнии сейчас мощно слепит солнце и как хорошо тем, кто прячется в Великом лесе под могучими ветками деревьев или находится недалеко от воды. Каспиан, наверное, вообще блуждает по океанам на корабле, рассматривая свои новые владения. А вода не жалеет брызг, помогая охладиться и унять жару. Хотелось бы присоединиться к этому приключению и больше узнать о просторах такой родной, но далёкой Нарнии. Питер с радостью отдал бы всё, что у него есть, за маленькую возможность оказаться на миг в тронном зале в Кэр-Паравель и… Он тряхнул головой. Мысли должны оставаться просто мыслями, чтобы потом не было горько от того, что реальность не походит на ожидания. Свой шанс и своё доверие он истратил. Больше просить о возвращении нет смысла. Путь нужно прокладывать новый, выкладывая кирпичик за кирпичиком. Питер выпрямился, встав по струнке смирно. Сильные люди принимают происходящее, слабые же продолжают упорно стучать в двери и топтаться на месте. Не было смысла злиться и обвинять других в том, что Нарнии её дети больше оказались не нужны. Это не помогло бы вернуть всё то, чего они лишились. Несколько снежинок рухнули на нос, быстро превращаясь в воду. Внутри всё горело и жгло. Питер нашёл в себе силы признать, что мир после Нарнии рухнул, но он всё ещё имел возможность построить его обратно по крупицам. Он протянул Люси руку. Она бережно взяла его в ответ за ребро ладони. Стало чуть легче дышать. Через некоторое время подъехала семья Вред. Тётя Альберта припарковала машину недалеко от вокзальных дверей и вышла самой первой, мотая головой из стороны в сторону. Сьюзен помахала приветливо ей рукой и, поправив воротник пальто, пошла в её сторону, чтобы обняться с ней и поприветствовать. Питер, Эдмунд и Люси предпочли остаться стоять на своих местах. Народ потихоньку начал собираться и вставать со своими чемоданами рядом с ними. Несколько ребят с задорными криками пробежали около Эдмунда, который, сжав губы, прислонился к стене, чтобы его случайно не снесли. Дядя Гарольд, упорно пытался нащупать дверную ручку, ни на секунду не отрывая взгляда от газеты. Тётя Альберта обошла машину и открыла ему дверь, не переставая рассказывать Сьюзен о пробках на дороге и дураках-водителях, которые не знают о простых правилах дорожного движения. Сьюзен поддерживающе кивала головой и в нужные моменты добавляла свои мысли насчёт этих непутёвых водил, которые выводили и раздражали её. Люси приподнялась на носочках, держась за Питера, и с любопытством поглядывала сторону машины Вред, боясь упустить Юстаса. Она сгорала от нетерпения и хотела, как можно скорее узнать, как выглядит двоюродный брат. Она постеснялась пойти вместе со Сьюзен, боясь оказаться слишком навязчивой, поэтому довольствовалась видами со своего места. Задняя дверца небольшой компактной машины наконец отворилась и из неё выплыл сначала пузатый аквариум с непонятным жителем внутри, а затем худощавый мальчишка в забавной шапочке с длинной разноцветной кисточкой на макушке. Люси наклонила голову, пытаясь понять, что за существо притащил с собой Юстас, а затем вопросительно перевела взгляд на Эдмунда, который лишь пожал плечами. Он тоже никак не мог разобрать, кто лежал на дне аквариума. Тётя Альберта подхватила Сьюзен под руку, вторую же положила на спину Юстасу и начала подталкивать, ведя ближе к дверям. Дядя Гарольд шёл, держа перед собой газету, из-за чего разглядеть его было невозможно. В какой-то момент он остановился и вытащил из кармана небольшой кулёк с нарезанным хлебом, который тут же высыпал на асфальт, чтобы подкормить голубей. Юстас притормозил около Эдмунда, скрестившего руки перед грудью, и осмотрел его с головы до пят, фыркнув и закатив глаза, а затем пошёл дальше, придерживая двумя руками аквариум. Эдмунд от такого проявленного хамства замер на месте и переглянулся с Люси, которая отпустила руку Питера и увлечённо последовала за Юстасом, пытаясь узнать, кого он привёз. Тётя Альберта горячо обняла и чмокнула Питер в щёку, тут же вытирая с кожи отпечатавшуюся помаду смоченным слюной пальцем и рассказывая о том, как она мечтает однажды навестить прогрессивную Америку, в которой, по её мнению, экология была куда лучше, чем в Англии. Альберта была несказанно рада видеть своих племянников. Детей она очень любила, но кроме Юстаса больше своих заводить не планировала. Говорила, что хочет сохранить фигуру и жизненные силы. Да и для ребёнка лучшим вариантом было расти одиночкой в семье, ведь так родители могли отдавать всю свою любовь лишь ему одному, а не разделять её на всех. В этом Сьюзен была с ней не согласна, поскольку наличие двух-трёх детей не означало, что все последующие дети будут получать меньше внимания, чем первенец. Питер громко поздоровался с дядей Гарольдом, махнувшим из-за газеты рукой. Несколько голубей мирно устроились на его шляпке, пожёвывая мягкий хлеб. Эдмунд негромко кашлянул, привлекая внимание Питера, который, поняв, на что тот намекает, достал из кармана брегет и глянул на время. До отправки поезда оставался ещё час с небольшим, но стоило бы уже идти, чтобы закинуть чемоданы на верхние полки и занять свои места. Питер махнул Сьюзен, которая тут же пригласила тётю Альберту пройти дальше. Они все вместе подошли к дверям вокзала, а затем поочерёдно зашли внутрь, идя к платформам, на которых уже находилось небольшое количество человек. Юстас всё прижимал к себе аквариум, сторонясь Люси, которая как назойливый комар петляла около него. — Чего тебе надо? — буркнул Юстас, не понимая глаз с существа на дне. — Меня зовут Люси, — сказала она, протянув руку, рассчитывая на то, что её пожмут в ответ. — Я знаю, а вон тот сгорбленный и недовольный жизнью человек — Эдмунд, — констатировал Юстас, проигнорировав протянутую руку. — Не удивила. Ещё бы сказала, что трава зелёная. — Эй! — хотел начать возмущаться Эдмунд, но ему не дали это сделать, прервав на половине слов. — Начнёшь отрицать тот факт, что ты согнулся чуть ли не пополам, а твоё лицо не выражает ничего, кроме нежелания присутствовать здесь? — вкинул Юстас, подняв глаза с аквариума. — У вас у двоих наблюдается явная потеря и непонимание, как выстраивать логические цепочки. Если Альберта с Гарольдом знают о вашем существовании, то, следовательно, и я осведомлён о том, что у меня есть два двоюродных брата и две двоюродных сестры. Тяжело же нам будет в построении контактов и нахождения общего языка. Хорошо, что вы не будете ходить в мою школу и позорить меня. Не представляю, как бы отреагировали мои одноклассники, узнав, что я общаюсь с такими пнями. Эдмунд дёрнул Люси за рукав её пальто. Они переглянулись. Юстас был младше их, но его слова больше походили на лексикон взрослого человека, чем на десятилетнего мальчишки. Эд сжал руку в кулак, намереваясь стукнуть двоюродного брата по башке, чтобы тот перестал быть таким хамом и наглецом. Но Люси вовремя его остановила, переведя тему. — Ты называешь своих родителей по имени? — спросила она. — А вы своих называете просто «мама» и «папа»? — задал в ответ Юстас. Одна из его бровей поползла вверх в изумлении. — Да. — Прошлый век. — Юстас закатил глаза и громко цокнул, показывая этим своё недовольство. Не думал он, что ему придётся столкнуться в своей жизни с такими деревенщинами, как Певенси. Ему вдруг резко стало не по себе, и он поспешил отойти от Люси и Эдмунда на несколько шагов, побоявшись, что заразится от них глупостью воздушно-капельным путём. — Альберта и Гарольд сказали, что очень современно, когда ребёнок обращается к своим родителям по имени. Так между ними исчезает проблема поколений. Вновь повисла тишина. Люси моргнула несколько раз и нахмурилась, попытавшись с полной серьёзностью разобраться в том, как переход с простых «мама» и «папа» на их имена поможет в решении недопонимания между двумя поколениями. Эдмунд разжал кулак и вытянул руку вперёд, ловя идущий снег. Снежинки начали приземляться на открытую ладонь, тут же размазываясь и превращаясь в крошечные капельки, скатывающиеся по пальцам и падающие на вокзальную платформу. Снег всегда напоминал ему о Нарнии, в которую он впервые попал, пройдя через шкаф. Ему нравилась снежная погода. Вместе с Джадис он мог подолгу рассматривать блестящий на солнце снег. Создавалось ощущение, что он переливается подобно осколкам слюды в старинном калейдоскопе. Было красиво и завораживающе. Эдмунд сжал руку. Стало немного прохладно. Он провёл пальцем между бровей Люси, разглаживая появившуюся там морщинку. Она слегка дёрнулась от этого, но не отошла, продолжая стоять рядом и смотреть на брата, продолжающего гладить по глабелле. Дядя Гарольд свернул газету и засунул её в нагрудный карман, а затем предложил Питеру помочь с затаскиванием чемоданов в вагон. Тётя Альберта активно размахивала руками и даже иногда ногами, о чём-то рассказывая Сьюзен, на лице которой светилась улыбка. Эдмунд скосил взгляд на стоящую неподалёку трубу, в которой на миг промелькнул силуэт Джадис. — А кто это у тебя в аквариуме? — с нескрываемым любопытством спросила Люси, заставляя Эдмунда убрать руку и отвести взгляд от трубы. — Ломкая веретеница, — гордо произнёс Юстас и выставил вперёд аквариум, в котором зашевелилось что-то тёмное. — Кто? — Люси тыкнула пальцем в стекло. — Ящерица, — ответил Эдмунд вместо Юстаса, замечая, как он начинает закипать из-за вопроса Люси. — Безногая ящерица, — добавил всё же Юстас после небольшой паузы, поняв, что не может допустить такого пренебрежительного отношения к своему пресмыкающемуся другу. — О-о, никогда не видела в живую ящериц. Только если в книжках. — А теперь видишь воочию, — сказал Юстас, прикрывая аквариум и шикая на Люси. — Убери свои руки и отойди на пару метров назад, а то ещё разбудишь его. Не хватало ещё, чтобы ящер получил стресс. Я его на конкурсе домашних питомцев собрался показывать. — А теперь видишь воочию, — сказал Юстас, прикрывая аквариум и шикая на Люси. — Убери свои руки и отойди на пару метров назад, а то ещё разбудишь его. Не хватало ещё, чтобы ящер получил стресс. Я его на конкурсе домашних питомцев собрался показывать. Ему нужен отдых, а не щеголяющая около девчонка, нагло постукивающая по стеклу. Люси растерялась и пристыженно опустила руку вниз. Она надула щёки и попыталась скрыть своё разочарование. Юстас, которого она себе представляла перед встречей, был совершенно другим. И расстраивало не только то, что собственные ожидания не подтвердились, но и то, что Юстас на деле оказался скверным и слегка избалованным мальчиком, с которым было тяжело общаться. Эдмунд с вызовом глянул на двоюродного брата и подошёл ближе, возвышаясь над ним и заглядывая в аквариум. Сейчас он очень жалел, что не мог попросить Джадис воспользоваться магией и превратить Юстаса в небольшую ледяную глыбу. А ведь она наверняка сама была бы рада так сделать, чтобы преподать наглому мальчишке урок. Эдмунд никак не мог поверить в то, что Юстас был членом их семьи. Такие вредные дети были… Он замер, вспомнив, что когда-то и сам был для своей семьи чем-то вроде камнем на шее, который тянет вниз, что он и сам был таким же мальчишкой, который препирался и пытался быть куда умнее, чем на деле. Эдмунду слегка стало стыдно, но он продолжил нависать, используя дарованный природой рост, чтобы защитить Люси и поставить Юстаса на место. — Ящер в качестве питомца? — Да. — А можно ли доверять такому маленькому мальчику такую большую ящерицу? — Тебя спросить забыли. — Юстас высунул язык и отвернулся, показывая ящерице поезд. — Что у вас происходит? — спросила Сьюзен, хмурясь и ставя руки на бока. Она подошла ближе и посмотрела сначала на Юстаса, а затем на Люси и Эдмунда. — Ничего. Я хочу есть, — соврал Эдмунд, краснея и опуская взгляд на асфальт. Он столько раз умудрялся ей врать, делая это со спокойной совестью, но сейчас же что-то внутри пристыженно кололо и не давало покоя. Словно тот факт, что им придётся расстаться на неопределённое время, заставлял был откровенным и честным с ней. — В правом боковом кармане, — начала говорить она чуть мягче, указывая на единственный оставшийся на платформе чемодан, который ещё ни Питер, ни дядя Гарольд не успели внести в вагон, — есть сэндвичи. Возьми себе и Люси с Юстасом. — Я не хочу, — подал голос Юстас, развернувшийся обратно и передающий маме ящерицу. — Сьюзен права, милый мой. — Тётя Альберта огладила скулу сына и приняла из его рук аквариум. — Нужно поесть. — А если там мясо? — не соглашаясь с ней, продолжил упираться Юстас. — Я специально сделала для тебя отдельный, — улыбнувшись уверила его Сью. Она знала, что семья Вред ударилась в вегетарианство, поэтому специально сделала несколько сэндвичей для них, не добавляя ни мяса, ни иных продуктов животного происхождения. Даже хлеб, который она использовала, был приобретён в лавке для людей, не поддерживающих эксплуатацию животных. — Тётушка Альберта, для вас я тоже приготовила сэндвичи, попробуете? — Не откажусь, дорогуша, не откажусь. — Она слащаво улыбнулась. Ей очень нравилось то, как Сьюзен была с ней мила и заботлива. Хотя она и предпочитала делать всё сама, поскольку не была стара, и временами её оскорбляло, что люди видят в ней женщину, которая нуждается в помощи, но со стороны Сью она чувствовала искренность в действиях и лишь стремление быть полезной, без задевания и указывания на её беспомощное состояние. — Но называй меня просто Альбертой. Мне будет приятно. Эдмунд активно закивал головой и подошёл к чемодану, приседая на корточки и начиная дёргать за собачку, чтобы открыть. Есть ему, как и Юстасу, совершенно не хотелось. Ну, лучше уж так, что объясняться со Сьюзен и выслушивать её нравоучения насчёт того, что ссориться с двоюродным братом не нужно, ведь он и его родители так радушно согласились принять его и Люси к себе. Эдмунд бы хотел сказать старшей сестре о том, что и в пансионате жить не так уж и плохо. Да и школа была прямо в соседнем здании, но если она что-то для себя предпринимала, то изменить её решение было практически невозможным. Сьюзен не хотелось, чтобы младшие чувствовали себя одинокими, и таким образом она пыталась сгладить свою вину за то, что она и Питер не брали сейчас их с собою в Америку к родителям. Эдмунд понимал её и не мог осуждать. Нужно было переждать и дождаться, когда в мире станет спокойнее, и уже тогда можно было перебираться всем вместе к родителям. Безусловно, было обидно, что нужно было ещё какое-то время торчать в Англии, но Эдмунд уверял себя, что это временная необходимость. Да и Джадис убеждала его в том, что с переездом старших будет гораздо больше времени для общения, что не могло не вызывать радости и предвкушения от появившейся возможности. Последнее время разговоры у них не клеились, их вечно перебивали и не давали побыть наедине, а если всё же и выпадала такая возможность, то она была не больше двадцати-тридцати минут. Эдмунд хотел бы поговорить и обсудить с Джадис много. Но больше всего его терзала её реакция, когда Сьюзен их прервала. Ему всё никак не давал покоя услышанный разочарованный вздох. Что-то было не так, и нужно было узнать, что означала эта перемена в характере. Открыв чемодан и просунув внутрь руку, Эдмунд попытался нащупать сэндвичи, но вместо этого его пальцы наткнулись на непонятную банку, которую он тут же без промедления вытащил наружу, показывая всем. Сьюзен охнула, глядя на руку младшего брата. Она тоже явно не ожидала такого поворота судьбы. Голова Питера высунулась из небольшой форточки поезда. Он постучал по стеклу, привлекая внимание к себе. Дядя Гарольд спустился со ступеней на платформу и подошёл к тёте Альберте, касаясь её плеча своим. Он помахал Питеру и подхватил газету за торчащий из кармана уголок, разворачивая и читая написанное в третий раз. Он обожал возвращаться к тому, что уже прочитал, считая это небольшой тренировкой для мозга. Обычно он прикрывал некоторые строчки ладонью и пытался вспомнить дословно то, о чём в них писалось, или просил Юстаса зачитывать начало какой-нибудь новостной колонки, а затем сам её заканчивал, не подсматривая. И вот даже сейчас он попытался повторить этот номер, закрыв глаза и тихо проговаривая утренние новости. Люси с заинтересованностью глянула на него, отвлекаясь от Юстаса с его аквариумом и Питера с Эдмундом. Тётя Альберта заглянула к ящеру, улыбнувшись ему. Сьюзен зыркнула на поезд, испепеляя взглядом Питера, который начал насвистывать мотив одной из колыбельных, что когда-то пела мама. Он не любил находиться в комнате во время того, когда она начинала укладывать младших. Это занятие казалось ему муторным и до ужаса выматывающим, но он всё равно упорно приходил и смотрел на этот процесс, понимая, что когда-то он, возможно, займёт её место в этом деле. Люси не могла засыпать, пока не слышала знакомую мелодию. Поэтому многие из песен Питер запомнил и временами даже напевал себе под нос, когда пытался успокоиться и взять себя в руки. Мамин голос, всплывавший в воспоминаниях, утешал и давал сил переживать любые трудности, которые вставали перед ним. Он стеснялся петь при брате и сёстрах, но если Люси просила его об этом, приходя к нему в комнату в Англии или в спальню в Нарнии, то он тихо напевал ей до тех пор, пока она не засыпала мирным сном. — Ты так и не съел свои бобы, верно, Питер? — Сью сделала акцент на его имени, поправила скатившуюся лямку сумки и кивнула на Эдмунда, доставшего из чемодана банку консервированных бобов вместо пакетика с сэндвичами. — Ты же знаешь, что я просто терпеть их не могу. — Питер прекратил свистеть и поморщился, выбежав из поезда. Он подошёл к ребятам и поправил съехавшую шапочку Люси. — Отдашь потом матери или отцу. Уверен, что они съедят это за милую душу. В Америке не так часто едят бобовые. — Ты же только что выдумал этот факт, — сказал Эдмунд, вставая с корочек и перебрасывая банку из одной руки в другу. Питер закатил на это глаза и потянул брегет за цепочку, чтобы посмотреть на время. Нужно было уже заносить последний чемодан и прощаться с семьёй. — Перестань баловаться с едой. — Сьюзен забрала у Эда консерву, положив её обратно и вытащив из другого кармана сэндвичи, завёрнутые в целлофановый мешочек. — А ты, Питер, предупреждай меня в следующий раз, когда решишь в тайте забросить в чемодан продукты. — Она протянула тёте и дяде Вред по сочному сэндвичу, из которых торчали листы капусты. А затем впихнула Эдмунду, Люси и Юстасу по свёртку. Юстас сначала хотел скривиться, но, учуяв вкусный запах, решил всё же глянуть, какую стряпню приготовила Сьюзен. Он недоверчиво посмотрел на сэндвич, а затем бросил мимолётный взгляд на Люси, которая с удовольствием начала есть. Юстас потоптался немного на месте и, подумав, последовал её примеру. — Приятного аппетита, — добавила слащаво Сьюзен, копируя манеру речи тёти и наблюдая за тем, как Юстас уплетал сэндвич за обе щёки. — Большое спасибо, Сью, — безучастно сказал дядя Гарольд, беря себе два сэндвича. Он стал их разворачивать и освобождать от целлофана, не выпуская из рук газету. Тётя Альберта наклонилась к нему и откусила небольшой кусок. — Очень вкусно и полезно, — сказала она жуя, а затем добавила: — Напиши мне рецепт, дорогуша. Сьюзен радостно кивнула и, достав из сумочки небольшой листок с ручкой, быстро написала способ приготовления и продукты, которые она использовала, а затем, свернув бумажку, положила её в карман тёти Альберты. Поезд издал первый сигнальный звон. Сьюзен огляделась по сторонам. На платформе оказалось не так много людей, как она думала до этого. В Саутгемптон стремилась попасть лишь малая часть англичан. Многие не знали, что в Америке были шансы и возможности заработать на более лучшую жизнь, а может на деле и знали, но просто боялись прогореть и остаться ни с чем. Всё же в Англии у них было хоть что-то, за что можно было держаться, а за океаном их ожидала полная неизвестность и ненужность. Сьюзен знала, что если бы маму не перевели в американскую больницу, то и они бы никогда не решились на переезд. Но раз жизнь дала им такую возможность, то нужно было за неё хвататься всеми руками и ногами, не упуская. Она перевесила сумку, перекинув лямку через грудь. Что-то внутри задрожало и забилось, но она не стала обращать на это внимания, посчитав это не таким уж и важным. Эдмунд не притронулся к своему сэндвичу, запихнув его в карман пальто Люси, которая с удовольствием облизывала губы и не замечала действий брата. Юстас посматривал за этим со стороны, дёргая Альберту за юбку и спрашивая, когда уже можно будет поехать домой. Тётя терпеливо отвечала, что нужно посадить племянников и дождаться третьего гудка, оповещающего о том, что поезд отходит от станции. Сьюзен наткнулась глазами на Питера, который как раз убирал брегет обратно и собирался взять чемодан за ручку. Он отвлёкся от своего занятия и коротко кивнул ей, показывая этим, что пора было усаживаться на свои места. — Что? Уже пора? — спросила обеспокоенно Люси, осматривая Сьюзен, сжавшую лямку сумки, и помрачневшего Питер. Она уже и забыла, что им нужно уже садиться на поезд. Настолько ей понравилась семейная атмосфера, образовавшаяся на платформе, что ей не хотелось, чтобы всё это заканчивалось. Не хватало сейчас только мамы и папы. Люси грустно выдохнула. — Угу, — ответил тихо Питер. Он практически не раскрывал рта. Слова давались ему тяжело, но ещё труднее шло понимание, что дальше нужно было сказать пока, на которое сил у него попросту не было. — Пора, милая. — Сьюзен подошла к Люси и крепко обняла её, погладив по голове. — Берегите себя. — Она поцеловала её в лоб и щёки. — И вы себя, — сказала Люси, всхлипнув. Она отпустила Сьюзен и медленно подошла к Питеру, утыкаясь лбом в его грудь. — Обещай, что вы будете писать каждую неделю. — Обещаю. — Питер опустил ручку чемодана. Руки у него подрагивали, и он чувствовал, как под рёбрами ходуном ходит сердце. — Обещаю. — Он сгрёб Люси в объятия, сбивая с неё шапку и крепко прижимая к себе. Он попытался поднять голову, чтобы остановить слёзы. На душе было паршиво. Люси отчаянно прислонялась к нему, боясь отпустить. Ей бы хотелось, чтобы сейчас поезд решил уехать без двух пассажиров на борту, но это было бы нечестным по отношению к Питеру и Сьюзен. Она нехотя отстранилась, утирая щёки, по которым ручьём стекали слёзы. Шапка на неё голове сбилась и скатилась в бок. Эдмунд, после того, как старшая сестра чмокнула его в лоб и наказала вести себя хорошо, подошёл к Люси и поправил её головной убор, смахивая снежинки со щёк. Он протянул руку Питеру. В Нарнии прощания для них обоих стали чем-то вроде братской традиции, поскольку никто не знал, вернутся ли они вдвоём домой после очередного сражения или кто-то один. В Англии же прощаться было странно, хотя они и понимали, что обстановка вокруг была не лучше, чем вовремя завоёвывай новых нарнийских земель, но всё равно испытывали неловкость, подавая друг другу руки. Питер потянул Эдмунда на себя и обнял, не услышав в ответ возмутительных протестов. Сьюзен похлопала Юстаса по предплечью. Обменялась прощальными словами с тётей и дядей Вред, а затем шагнула вперёд, хватаясь за поручень. Раздался второй гудок. Эдмунд выпутался из объятия брата и поправил задравшееся пальто. Люси сняла с шеи небольшой кулон и протянула его Питеру. — Вернёшь, когда мы снова встретимся, — строго наказала она. — Хорошо. Буду беречь его до тех пор, пока мы с отцом не заберём тебя и Эдмунда в Америку. — Питер надел на себя кулон, стряхнул с волос снежинки и, взяв последний чемодан, потрепал Люси по шапке и отсалютовал Юстасу, тёте Альберте и дяде Гарольду. Он последовал за Сьюзен, крепко сжимая кожаную ручку. Небольшой потрёпанный кулончик в форме звёздочки отдавал теплом. Питер поклялся, что снимет его только тогда, когда вернётся обратно в Англию к Люси и Эдмунду. Раздался последний звонок. Поезд тронулся с места, набирая ход. Сьюзен и Питер высунулись из окна. В руках старшей сестры покоился платок, которым она периодически промачивала щёки. Её уверенность в том, что она хотела уехать в Америку, таяла прямо на глазах. Она не хотела. Просто ей нужно было сбежать хоть куда-то от терзающих её воспоминаний о Нарнии, которые так и не оставили её в покое. Питер приобнял её и позволил ей разрыдаться, не заглушая и не скрывая истинных чувств и боли, а разделяя между ними. Тётя Альберта прижала к себе аквариум. Ящер махнул хвостом и свернулся в клубочек, засыпая. Юстас встал около мамы и, разинув рот, смотрел на то, как колёса скользят по рельсам. Дядя Гарольд зевнул и раскрыл газету. Ему были не очень интересны все эти человеческие сентиментальности. Люси поджала губы и побежала за уезжающим поездом. Она прижала руки к груди и стала выкрикивать что-то неразборчивое. Эдмунд засунул ладони в передние карманы пальто и глянул на трубу, в которой вновь мелькнуло отражение Джадис. Могло показаться, что она тоже пришла попрощаться и поддержать, но Эд знал, что это не так. Что-то в её силуэте заставляло задрожать и напрячься. Снег пошёл ещё пуще. Становилось всё холоднее. Люси продолжила бежать, но когда поезд стало совершенно не видно, ей всё же пришлось остановиться. В лёгких горело от бега. Горло саднило. Она стояла на месте, вслушиваясь в отдаляющие постукивания металла об металл. Идти обратно ей не хотелось. Она не знала, как быть без Питера и Сьюзен. Дом больше не казался ей местом, в которое следовало поспешить вернуться. Люси тяжело вздохнула, воспоминания вихрем пронеслись перед ней. А Эдмунд вспомнил, глядя на Джадис, что фен так и остался лежать на тумбочке в ванной комнате.