В Аидзу светит солнце

Сегодня почти всю ночь стрекотали цикады и я не мог заснуть. Цикады стрекотали противно, но так привычно, у одной из них, самой огромной и жирной, стрекочущей громче прочих, точно была голова Кавасэ. Самая обычная его голова, только жирное блестящее брюшко и гадкий звук. Я открывал и закрывал седзи, но плавкая летняя жара в Аидзу была бездвижна — ее не колебал ветер, а ночь не приносила с собой прохлады. Я ворочался. Я писал почти две недели, охваченный идеей создать такую историю, от которой мог испугаться даже он, но вчера, когда я пришел к нему домой… — Говно. Ужасно — Кавасэ даже не был зол, это хуже всего. Если Кавасэ испытывал хотя бы раздражение, это можно было назвать успехом, но выражение его лица дало мне понять, что ему совсем неинтересно. Даже рукопись он раскидал без азарта — стопка листов разлетелась легким взмахом его руки и некоторую часть унесло порывом за приоткрытые седзи. Потом Минаками помогал мне их собирать. Мы пребывали в поисках довольно долго, я угодил к лягушкам, споткнувшись, и почувствовал себя совсем униженным. В тот миг я застыл. Я ведь ждал совсем другой реакции. Под ногами Кавасэ теперь валялась почти вся моя рукопись. Он притоптал бумагу, прошелся по ней как ни в чем не бывало — следы его пяток теперь остались на когда-то белых листах, он будто надругался над ними. От сердца поднялся к самому горлу горький ком обиды. Мы и так были небогаты, к тому же бабушка постоянно покупала мне бумагу, за которой приходилось далеко идти — тем более для ее шаркающего старческого шага. Наверное, вслед за обидой и злостью краснота также скользнула вверх по моему лицу, особенно ярко заиграв на щеках. Кавасэ это заметил. — Это самое настоящее дерьмо. Перестань тратить бумагу. Даже в нужнике она найдет применение лучше, чем если ты продолжишь выплескивать свои ребяческие фантазии. Щеки заполыхали еще горячее, да и надулся я как хомяк. Я чувствовал, что Кавасэ смешно. Он самая настоящая змея. Идиот. У него дурацкая прическа и весь его вид дурацкий, пусть он и нравится девчонкам, но он всех считает свиньями. Ненавижу его. Я обернулся на Минаками — все это время он молчал. В руках он держал раскрытую книгу, а вокруг себя разложил еще несколько. Полагаю, он даже не слушал. В такие моменты, когда я показывал Кавасэ работы, он предпочитал отстраниться. Я принялся собирать с пола листки, и Минаками тут же поднялся, выглянул за седзи и, кажется, ушел собирать подхваченные ветром отрывки моей рукописи. Кавасэ, вероятно, ждал, когда мы уйдем, поглядывая на то, как я корячусь, красный от досады и злости, пытаясь собрать бумажки в кучу. Ему надоела тишина и тогда, деловито рассматривая свои руки, он сказал: — Спасибо, что решил не оставлять здесь мусор. Ну все. Это последняя капля, Кавасэ. Если бы меня ткнули сейчас булавкой, наверное я бы лопнул. Олух. Идиот. Самая настоящая хитрая сволочь. Голос у меня подрагивал, но я осмелился на одном дыхании выпалить: — Кавасэ, ты олух. Ты хуже всех. И у тебя дурацкая прическа, а еще ты воняешь — я зажмурился, представляя, как он сощурил глаза и какой ворох гадостей получу в ответ, но он без интереса в голосе ответил мне, все также рассматривая руки: — Даже в оскорблениях ты не оригинален. Мальчишки парой лет младше смогли бы оскорбить меня на порядок лучше. С тобой скучно. Красный от стыда, чувствующий себя побежденным и униженным трижды, я собрал себя и листы в кучу и рванул к седзи, где ждал меня Минаками с аккуратной стопкой моих бумаг, но напоследок кринкул ему: — Ты все равно идиот! Кавасэ раздраженно сощурился. — Проваливай. Вы с Минаками друг друга стоите. *** — Он сам скучный! Ты видел его рожу? Ему будто доской дали — с тех пор он все время такой гнусный. Минаками! Минаками запоздало обернулся, с тяжелым звуком захлопнув книгу, что он читал. Его улыбка обдала меня умиротворением, свойственным только ему в нашей компании — я все время дурачился, Кавасэ был в скверном настроении и лишь он, пожалуй, мог выступать резонатором, мы с Кавасэ могли порождать только безумие. Я понял, что жалуюсь ему на Кавасэ уже слишком долго и наверное это выглядит жалко. Мое сегодняшнее унижение только росло — теперь я и сам в него закопался. — Мне очень понравилось, Тамамори. Я перечитал дважды и пару раз мне и правда стало не по себе — размеренный тон его голоса и эта кроткая улыбка успокоили бы меня, даже если бы Минаками лгал мне. Я никогда не смог бы понять, почему он такой и зачем он водится со мной, да еще и с Кавасэ. Нас с ним стоило бы оставить вдвоем и мы бы бесконечно ругались. Минаками был слишком хорош для нас. Середина жаркого лета, когда занятия кончились, и я был предоставлен сам себе. Кавасэ делал вид, что очень занят, я без остановки писал, шлялся к Минаками, который должен был помогать родителям на винодельне, смотрел, как он работает в свободное от чтения время, и донимал его своими россказнями. Но он всегда отвечал мне улыбкой. — Спасибо. Я зайду и завтра? По пыльной тропинке мы шли по подсолнуховому полю, где я ощущал себя в бескрайней власти тысячи солнц и улыбки Минаками. Он не переставал излучать мягкую и деликатную ауру, которую я мог уловить, но не мог понять. — Конечно. Подсолнухи очень красивы, Тамамори-кун — он бегло провел рукой по одному из них, и тяжелая черно-желтая голова закивала в ответ на его прикосновения. С Минаками мне определенно нравилось общаться больше. *** Поворочавшись достаточно, я понял, что уснуть смогу, и решил обмыслить следующий сюжет, который мог бы кинуть в морду Кавасэ и точно подавить в нем желание источать яд. Мое вчерашнее падение в лягушатник, хоть и было унизительным — к тому же мне казалось, что откуда-то из-за угла за мной следит со своим прищуром Кавасэ и посмеивается, но навело меня на мысль. Лягушки распрыгались в разные стороны большим лягушачьим фейерверком, квакая от страха, как и я, подавивший желание завизжать. Это едва удалось мне и лишь потому что перед Минаками я не хотел выглядеть в тот день еще хуже, чем есть. Если бы не жестоко растоптавший мою рукопись Кавасэ, я бы точно позволил себе взвизгнуть. Но холодные, зеленые и квакающие они показались мне настолько ужасающими… Тогда я стал думать: стань бы человек лягушкой, наверняка это было бы страшно. Человек, превращенный в лягушку за его грехи. Например, ужасный пьяница, жестокий человек. Да, точно. Я подскочил за новой стопкой листов и только принялся набрасывать общий план, как вдруг внутренний, не менее ужасный, чем лягушачий выродок, Кавасэ заговорил со мной из моего воображения, где я вечно оправдывался перед ним, а он кидался моими рукописями, рвал их, прыгал на них и обозначал в сотый раз, насколько же я бездарен. — Ты никогда не пробовал того, о чем пишешь, идиот. Стоило мне взяться за новый рассказ, как он снова и снова повторял это. Я отвечал, что фантазия настоящего писателя безгранична и может все, что угодно, сделать прекрасным, даже если у писателя нет опыта. Но моя жизнь в Аидзу с бабушкой была настолько серой и скучной, что я чувствовал, будто лгу сам себе, чтобы не потерять достоинство, согласившись с этим тираном. Допустим, что я не мог стать лягушкой, но даже помимо этого нередко чувствовал себя никем. Я не смог бы описать правдоподобного пьяницу, ни разу в жизни не испробовав алкоголь. Воображаемый деспот Кавасэ внутри меня сощурился так ехидно, что у меня вновь загорелись щеки. Каждой своей попыткой я желал доказать Кавасэ, что не так прост, но он неизменно критиковал, а затем уничтожал меня, разбивая мои представления о себе самом, и я ему проигрывал. Пьяница, превращенный в лягушку, казался жутким и почему-то даже знакомым, будто мне уже доводилось встречаться с такой мерзостью, как человек-лягушка. От мысли этой чувство страха усилилось. Я представил раздутое, напитанное болотной дурно пахнущей влагой тело темно-зеленого цвета, покрытое слоем слизи и испещренное мелкими бугорками. Как несчастно и обреченно огромный человек-лягушка квакает ночами под мостом в дождливую ночь и ждет путника, чтоб утащить его в толщу воды. Когда-то он был жестокосердечным и злобным пьяницей, пока не оказался проклят. На моих глазах человек-лягушка обрастал плотью и собственной историей, а я проваливался в воронку своих фантазий. Я с удовольствием летел по ней вниз и знал, что никогда не разобьюсь, пока внутренний деспот Кавасэ не обозначил себя вопросом: — Как ты собрался описывать пьяницу, да к тому же еще и лягушку? Ты совсем идиот. Просто безнадежен. Твои попытки писать о том, чего ты никогда не видел и не пробовал, просто ребячество. Ты как слепой, который пытается писать о цветах. Головокружительный полет немедленно прекратился. Теперь не было никакого яркого лабиринта моих фантазий. Только Кавасэ, сложивший руки на груди и прожигавший меня взглядом. Дальше Кавасэ опять раскидывал бумагу с отсутствующим выражением лица — он делал это настолько равнодушно, словно все мои рукописи — просто мусор. Он ходил по ним, вытирал ботинки об каждый лист, делал из них самолетики и отпускал в небо, складывал журавликов, сморкался в них или просто рвал. Я уже привык к этому и в реальной жизни, но кажется поведение Кавасэ задевало меня настолько, что теперь он поселился внутри меня, мешал писать и будто бы хотел от меня чего-то. Если я попрошу Минаками помочь мне в получении опыта, который не могу получить сам? Наверное, чтобы лучше понять человека-лягушку, когда-то жившего в теле пьяницы, мне будет достаточно напиться сакэ один раз. А у Минаками и его семьи целая винодельня. И меня наконец перестанет мучить воображаемый Кавасэ, когда я сажусь за работу. К тому же завтра я и так собирался на винодельню снова. Если я умыкну одну бутылку сакэ с разрешения Минаками, ничего ведь не произойдет? Зато я смогу приблизиться к своему герою. Наверное, многие именитые и эксцентричные писатели делали так — если я хочу стать таким же, разве это плохо? Я провел с этой мыслью какое-то время и с удивлением обнаружил, что воображаемый Кавасэ перестал донимать меня и наконец затих. Пожалуй, я осмелюсь бросить вызов внутреннему ядовитому Кавасэ, который был придурком с дурацкой стрижкой, да еще и портил дорогую бумагу. Я сказал сам себе, что обязан наконец попробовать то, о чем взялся писать — тогда Кавасэ, словно злой дух, в которого я швырнул пригоршней соли, после этих слов, начал вдруг растворяться, дымясь и шипя. Я с удовольствием провалился в воронку фантазий снова. *** Я проснулся в середине жаркого дня в ворохе своих записей. Все то, о чем я фантазировал и размышлял вчера ночью, казалось с одной стороны чем-то нелепым, а с другой я был полон решимости. Хотя бы в надежде на то, что Кавасэ покинет мою голову. Открытые седзи впускали звуки и запахи лета: нагретые солнцем потоки воздуха, шуршание движимых ветром деревьев и аромат солнца повсюду. Неторопливо собрав записи, я попрощался с бабушкой до вечера и прыгнул на велосипед, чтобы побыстрее оказаться на винодельне. Не знаю, почему я решил проехать мимо дома Кавасэ, может, чтобы придать себе решимости, но… — Ты что, еще жив? — Кавасэ сидел во дворе, копаясь в разложенных вокруг него конспектах. Надо отметить, он усердно готовился к поступлению в токийский университет и ему прочили большое будущее. Минаками и я были скорее фантазерами, я все время откладывал подготовку к экзаменам на завтрашний день и так уже третий месяц, не говоря о том, что с трудом сдавал школьные. Когда Кавасэ был в неплохом расположении духа, то давал мне списать, сопровождая это фразами наподобие: — Твой удел с такими отметками — это работать говночистом, поверь мне. Я не смогу выносить тебя, если ты будешь шататься рядом со мной весь пропахший дерьмом. Я и так с трудом выношу твое присутствие, а если случится нечто подобное, то я без раздумий тебя застрелю. Поначалу я обижался, но некоторые обороты, которые он использовал, виртуозно оскорбляя меня, вызывали зависть. Я бы хотел так же. С некоторым страхом я задумывался о том, что Кавасэ мог быть и писателем на порядок лучше меня, если бы его это хоть каплю интересовало, — даже его устная речь в несколько раз превосходила мое косноязычие. Его ядовитый вопрос прозвучал отрешенно, будто спрашивал он о чем-то будничном, а не говорил мне гадости со спокойным лицом. Я остановился. Кавасэ продолжал перебирать бумаги, даже не глядя в мою сторону. — Я думал, после вчерашнего разгрома ты утопишься в реке от горя. У тебя было такое лицо. Но я все равно не собираюсь скрывать от тебя, что ты бездарен. Льстить тебе и поддерживать твою безнадежную графоманию это удел Минаками. Я честен с тобой, в отличие от него. Я вспыхнул. — Ты даже не читал! Тебе просто нравится рвать мои рассказы, смеяться надо мной и говорить гадости, Кавасэ! — каждый раз подобный спор между нами оканчивался моим поражением, а Кавасэ уходил удовлетворенным. Это вообще дружба? Почему мы все еще вместе? — А? — он сощурился и наконец взглянул на меня. Под взглядом Кавасэ я начинал понимать, что чувствует кролик перед тем, как на него прыжком набросится удав, — Мне совершенно все равно, ты неинтересен и издеваться над тобой мне не доставило бы никакого удовольствия, ты реагируешь слишком однообразно — лепечешь, жалуешься и прячешься за Минаками. Просто ты увязался за мной и мне абсолютноне о чем с тобой говорить больше, кроме твоей писанины, и лишь потому, что она изредка бывает смешной. Даже сейчас я от тебя устал. Как же он бесит. То, что Кавасэ был на хорошем счету в школе и на него липли девчонки, наиболее ярко демонстрировало несправедливость мира. Он мог лишь сделать вид, что является приличным человеком и при посторонних мастерски перевоплощался в вежливого, учтивого, однако холодного юношу, но неужели никто не замечал, какой же у него поганый грязный рот… — В любом случае я собираюсь писать новый рассказ и Минаками мне поможет! — я осознавал, что стою возле дома Кавасэ, не слезая с велосипеда, уже слишком долго. Наша перебранка вновь затягивается, превращаясь в полноценный спор с руганью. — Я поражаюсь твоему не знающему границ идиотизму — Кавасэ вздохнул — Ты бываешь таким упорным, отстаивая свое сумасшествие, но когда дело доходит до таких вещей, как учеба, ты снова превращаешься в осла и просишь меня о помощи. Или Минаками, как в этот раз. Ты просто прячешься за нас, потому что ни на что не способен сам, к тому же ленив. Что за бред ты выдумал на этот раз? Хоть Кавасэ и облил меня помоями с головы до ног снова, по какой-то причине мне показалось, что в этот раз он не будет рвать мои наработки. Не без опаски я протянул ему рукопись. Он устало вздохнул, будто имеет дело с душевнобольным, и сухо пробежался глазами по записям. Что-то в его взгляде неуловимо дрогнуло и переменилось на секунду, но я успел ухватить это колебание. Будто ему стало… страшно. Через секунду Кавасэ вновь стал собой. — Это все еще идиотизм, но не настолько банальный, как предыдущие твои попытки, — я возрадовался — К чему тебе помощь Минаками? Заставишь его квакать на прохожих, сидя под мостом? Впрочем, уверен он даже и на это согласится, если просишь ты. Кавасэ смягчился, а я неоправданно ликовал, хотя был даже не на полпути к успеху. Я знал, что Кавасэ поднимет меня на смех, если я выскажу свою идею, но решил изобразить, будто уверен в себе и его подколы не смогут поколебать во мне этого чувства: — Я собираюсь попросить у Минаками бутылку сакэ и выпить ее, чтобы приблизиться к образу человека-лягушки и понять его лучше — произнес я на одном дыхании. У меня плохо получалось изображать уверенность, но я старался как мог. Воцарилась тишина. Кавасэ немигающим взглядом уставился на меня. Он поражен? Он в восторге? У меня получилось? — об этом я думал несколько секунд, пока Кавасэ не повалился со смеху на спину, и его конспекты не разлетелись от того, как внезапно его скорчило. Я вздрогнул. Кавасэ почти не совершал резких движений и точно никогда не смеялся. Меня укололо, что в данный момент он смеется искренне. Я покраснел снова. — Я не могу! Черт! — он держался за живот и продолжал хохотать, — Знаешь, — Кавасэ утер слезы — Я беру свои слова назад. Ты точно самый уморительный идиот из тех, что я видел. Боже. Только ты мог придумать нечто настолько…Хах! — он снова расхохотался. А я краснел, испытывая желание убежать, с полным ощущением, что я снова опозорился. — Знаешь что? — Кавасэ унял смех и сел, — я не могу пропустить это шоу. В Аидзу никогда не приезжал цирк, но с таким клоуном, как ты, Тамамори, это не беда. Ты едешь до винодельни семьи Минато? Встретимся там, я приду. Не потерять терпение в ситуации, когда над тобой смеются в полной, убежденности, что ты идиот и сумасшедший, даже когда это происходит с завидным постоянством, было сложно. Кавасэ прямо сейчас раздражал меня как никогда. И кроме этого, мне было непривычно видеть, как он заливается смехом. — У тебя дурацкий смех. Ты как ржущий осел, — это все, на что хватило моего остроумия. По сравнению с витиеватыми выражениями Кавасэ нечто настолько детское, сопровождалось жидким грустным звуком. Я и сам понимал, но не согласен был принять роль жертвы. Так что продолжал сопротивляться, даже если силы не равны. — Не злись, — Кавасэ улыбался, — я дам тебе десять сен за твое сегодняшнее представление. Считай, что я купил билет. Купишь себе сэмбэй, — он зашел в дом, оставив меня в замешательстве, а через секунду вернулся, протягивая мне бумажку. Я взял. Кавасэ удовлетворенно ухмылялся — Ради этого дня стоит пропустить занятия. Удивительно. Восхитительно. Влюбленный идиот Суидзендзи с ума сойдет, когда он ему это выдаст… Он прыгнул выше собственной головы! — Кавасэ хохотал и продолжал разговаривать сам с собой, подбирая разлетевшиеся конспекты. Больше мне не хотелось видеть Кавасэ, и я со всей мощи двинул вперед, поднимая пыль. Терпеть не могу Кавасэ, скотина и сволочь, ему смешно… Да и к черту его, меня Минаками ждет. Я все равно сделаю так, как посчитаю нужным. И человек-лягушка точно станет одним из лучших моих рассказов!