В Аидзу светит солнце

Дом, где жил Минаками, являющийся по совместительству и винодельней их семьи, был большим и добротным. Здесь росли сливовые, вишнёвые и даже яблоневые деревья, пахнущие по особенному сладко — иногда они распускались мелкими белыми цветами. Здесь я частенько срывал с ветвей сливы и вишни и здесь я впервые увидел Минаками, увлеченного каким-либо делом помимо привычного чтения — так он нередко помогал родителям в уходе за садом и изготовлении сакэ. Когда я пришел, он снова читал в саду. Как всегда, он не сразу заметил, что я здесь, поэтому у меня была возможность рассмотреть его. Минаками был постоянным: годами носил одну и ту же стрижку, которая казалась мне забавной, с самого детства тонул в книгах и, сколько я его помнил, он оставался непоколебимо добродушным. Последние пару месяцев он проявлял интерес преимущественно к энциклопедиям. Наверняка прямо сейчас он осваивает новый том. Запоздало он услышал меня и в мгновение оторвался от книги, когда я пошуршал через ветви вишневых деревьев ему навстречу. — Тамамори-кун! Рад тебя видеть. — он так часто говорил, что рад меня видеть, будто я не таскаюсь сюда почти каждый день. — Взгляни, — он протянул мне книгу, которую так увлеченно читал до моего прихода, — Это энциклопедия по множеству видов самых необычных грибов, которые ты только можешь встретить в мире. — Страницы развернулись передо мной. Я бегло прошелся глазами по иллюстрациям — грибы не вызывали у меня интереса. — Тебе и правда так нравится читать про грибы? Он кротко улыбнулся. — В последнее время да. — он перевел взгляд на небольшую стопку листов у меня в руках. — Новая рукопись? Я озадаченно поскреб рукой затылок. Меня радовало, что Минаками обратил внимание на то, что пришел я не с пустыми руками, а с новой работой, но как попросить его об услуге сообразить не мог. Момент, когда я смогу обставить Кавасэ, написав самый реалистичный и пугающий на свете рассказ про человека-лягушку, отдавал томительным предвкушением. И это придавало решимости. Под мягким взглядом Минаками я слегка оплавился и ощутил себя неловко. Я ведь совсем не задумывался о том, в какие бы слова облечь свою просьбу, а все, что приходило в голову сейчас, звучало по-дурацки. Возможно, Кавасэ бывает прав — порой я несвоевременно думаю о вещах, которые этого требуют. Думал я, похоже, слишком долго, к тому же со странным выражением лица, так что Минаками смотрел на меня теперь выжидающе и слегка взволнованно. Под его непроницаемой доброжелательностью за годы я научился видеть кое-какие колебания. Пожалуй, я просто дам ему рукопись и, пока он увлечен ею, поразмыслю, как бы его попросить. — Хочешь прочесть? Его улыбка вновь стала расслабленной без намека на напряжение. — Конечно. Я передал стопку своих бумаг и Минаками принялся неторопливо читать. Он умел читать быстро и делал это быстрее прочих — мог освоить даже две книги за день, но с моим рукописями он обходился словно бы бережнее. Хотя возможно я хотел так о себе думать, чтобы не падать духом. Будто бы у меня есть кто-то, кому по-настоящему интересен писатель Тама Мидзумори. Сухой и теплый ветер потревожил деревья и они разразились мягким шелестом. Рядом с Минаками было уютно и в тишине, пока он откладывал лист за листом в аккуратную стопку уже прочитанных рядом с собой. Отступить назад я не могу, даже если буду выглядеть как человек, воспользовавшийся добродушием друга. К насмешкам Кавасэ я почти привык. В определенной концентрации. Но сегодня, когда у меня в кармане лежали мятые десять сэн и он потешался надо мной, как мог, отступить значило принять поражение. Хотя если меня задевает то, что Кавасэ говорит, это и значит, что он уже обставил меня. Да и вообще, когда-нибудь мне нужно прожить одну из своих историй. Минаками вчитывался и совсем не отвлекался, даже не глядя на меня, полностью погруженный в историю. Я начинал потихоньку томиться в ожидании его отзыва и немного скучать. Когда он прикончил рукопись, то повернулся ко мне и выглядел сильно задумчивее обычного. На секунду я внутренне сжался, ненароком подумав, что ему не понравилось. — Знаешь, Тамамори-кун, это несколько непохоже на тебя. Я уловил что-то, чего не было в твоих рассказах раньше — он задумался, будто бы сам для пытался понять. Я не понял, хорошо это или плохо, так что задумался тоже. — Эта история другая. Она и правда пугает, однако я не могу понять почему. Человек-лягушка это ведь не так уж и страшно, но он выглядит удивительно живым. Ты ведь придумал его всего за одну ночь? — лицо Минаками все еще выражало задумчивость. Чувство напряженного ожидания, будто бы я готовился к критике, преобразилось в радость и звонко подпрыгнуло внутри меня, как мячик. А все ведь началось с того, что я просто угодил в лягушатник. — Вчера, когда я… — я устал чувствовать себя нелепым весь вчерашний день, особенно после лягушачьего фонтана, так что упоминать об этом лишний раз не хотелось — Те лягушки… Сам не пойму, почему, но после этого случая по дороге домой я все время вспоминал. К тому же Кавасэ… Тут и без слов понятно, что в очередной раз сделал Кавасэ. Я бранился на него в присутствии Минаками и часто негодовал, называя его самой гадкой личностью, которую знаю, а он просто слушал меня. — Это очень хорошо, Тамамори-кун. Когда ты закончишь рукопись, могу я ее взять, чтобы прочитать целиком? Я замялся. Пришло время просить Минакамии об этом странном одолжении. — Насчет этого — Минаками снова обернулся ко мне, глядя со всем вниманием — Минаками, она не дописана, потому что хочу попросить тебя о кое-какой услуге, чтобы лучше почувствовать историю и человека-лягушку с его пороками. Он всегда умел слышать и слушать и часто помогал с идеями для рассказов, если я просил. Один раз Минаками даже притворялся ёкаем специально для меня, еще когда мы были детьми. И ему даже удалось напугать Кавасэ. Правда, Кавасэ, догадывающийся о том, кто был автором затеи, поколотил меня. После я заливался слезами и позорно пускал пузыри из соплей, а Минаками был рядом и ждал, когда я успокоюсь. Вот и сейчас Минаками с искренним интересом смотрел мне в глаза. — Человек лягушка ведь был пьяницей. Так что. Минаками, не мог бы ты дать мне целую бутылку вашего сакэ? Мне нужно напиться. Минаками, кажется, опешил и глаза его, обычно прищуренные, удивленно приоткрылись. Я смутился сам себя, но не жалел о том, что сказал. Минаками ведь всегда знал, что я чудак. С самого детства я видел галлюцинации и даже дрался с одной. К тому же в детстве я не понимал, почему не стоит болтать с ними вслух. — Тамамори-кун — осторожно начал он — Ты уверен, что это нужно? Сакэ ведь… крепкое. Ты еще никогда не пил сакэ. Если это из-за Кавасэ… Конечно, отчасти это из-за Кавасэ. Внутренний Кавасэ, разбивший меня вчера, был даже циничнее и грубее реального. Но перед Минаками я предпочел бы отрицать влияние Кавасэ на некоторые мои решения. — Не думаю. Мне кажется, человек-лягушка будет хорош по-настоящему, если я немного войду в образ. Да и потом, мне уже семнадцать лет. Ты же пил сакэ раз сто. — я нахохлился, будто упрекаю его, и мне стало стыдно за себя. Вряд ли я имел право хоть в чем-то упрекнуть почти идеального Минаками. Он вздохнул, поднялся с места, взял рукопись. Я тоже поднялся. — Минаками, я не прошу о чем-то дорогом. Мы можем умыкнуть бутылку самого поганого сакэ, которое у вас есть. — теперь я выглядел так, будто канючил. — Не думаю, что это хорошая идея, Тамамори. Если это действительно нужно, то пойдем в погреб. Но я выпью с тобой. Я не удивился — Минаками, наверное, мог выпить несколько чашек сакэ и не захмелеть. Он пил на церемониях и праздниках вместе с родителями. Отец нередко давал ему пробовать самое разное вино в небольших количествах. Он сын винодела в конце концов, так что рано или поздно унаследует поместье вместе со всем вином и этим красивым садом. Так что Минаками знал о сакэ действительно много и из нас троих с Кавасэ только он держался бы молодцом, если бы мы решили вдруг выпить. Он вернул мне бумаги и мы направились в сторону погреба. *** В погребе Минаками даже дал мне попробовать несколько видов самого разного сакэ в попытке узнать, какой вкус мне по душе. Но от первого же жгуче-вяжущего глотка я закашлялся и сплюнул. Мне стало неловко за собственную неопытность. Попытка казаться взрослее не удалась. Приноровившись, я снял пробу с ещё парочки видов вина, предложенного Минаками. И даже в тот миг ощутил, что весь наполнился какой-то непривычной тяжестью, при том, что голова стала словно бы легкой. Наверное, я охмелел. Вернувшись из погреба с бутылкой, мы расположились во дворе поместья, глядя на тот же самый сад. Теперь он почему-то казался мне другим. Будто таким красивым я наблюдал его впервые. Минаками наполнил мою и свою чашу. Он пил чинно и размеренно в то время, как я нос был готов зажать и, сделав первый глоток, почувствовал, что мне становится противно. Не думал, что пить так тяжело. Как вообще можно стать пьяницей, когда пить приходится нечто подобное? Этот вкус и запах… — Тамамори, ты можешь этого не делать, если тебе так… — осторожно начал Минаками, но внутренне я уже принял решение идти до конца. Пылающая горечь во рту при каждом глотке тяжелым комом скатывалась куда-то вниз по горлу, а оттуда разносилась по всему телу отупляюще-парализующим ощущением. Я чувствовал, как размякаю, словно хлебная крошка в стакане молока, а Минаками с беспокойством поглядывал на меня. Если я не хотел ввергать его в еще большее волнение, то отвечать следовало уверенно и убедительно. Правда, лгать я совсем не умел, а Кавасэ и вовсе безошибочно изобличал меня во лжи и тут же принимался насмехаться каждый раз. — Знаешь, вполне неплохо. Не уверен, что смог бы стать пьяницей или хотя бы просто ценителем сакэ, однако… — кажется, его мне провести всё-таки удалось и тревога его схлынула. Так постепенно мы тянули чашу за чашей. Минаками старался подливать мне меньше, сам же он, кажется, был ни в одном глазу, а вот я заметно окосел, потому что обнаружил себя за разговорами о… — И вот я опять встретился с этим олухом сегодня. Он спросил: «Ты что, еще жив?». Я думаю, в прошлой жизни он был гадюкой или жабой, хотя ему бы больше подошел осел. — и я вообразил себе осла с прической и чертами Кавасэ, который блеял: «бездарно, бездарно» и стал покатываться со смеху. — Что ж, ты в своем репертуаре. Все, что ты можешь, это найти утешение и слушателя в лице Минаками. Я пришел посмотреть на представление. Что ж, Бокэ*, ты начал без меня. Впрочем, я как всегда готов взять на себя роль Цуккоми*. — К-кавасэ?! — от неожиданности я подпрыгнул на месте, опрокинул блюдце и расплескал вино. Я устыдился себя по причине того, что начал перемывать Кавасэ кости в его отсутствие, хотя этот гад, сделай он то же самое, вряд ли ощутил бы даже самый легкий укол стыда. Кавасэ человек, рожденный без совести. Чем он внушал мне липкий и стыдный страх с детских лет, так это своим умением абсолютно бесшумно передвигаться. Так он не раз оказывался у меня за спиной и любил подбросить мне за шиворот червяка или гадкого огромного таракана. Кавасэ терпеть не мог насекомых, но когда дело касалось издевок надо мной, то он был готов подобрать голыми руками из влажной жирной земли самого противного и толстого дождевого червя. Когда омерзительные лапки или склизкое тело начинали невыносимо щекотать мою спину под рубашкой, то я не придумывал ничего лучше, чем самозабвенно орать, заливаясь слезами. И тогда Кавасэ со всей дури хлопал меня по спине, и червяк или таракан превращались в мокрое, приставшее к коже, пятно, а я оказывался повержен до конца дня. Теперь же он стоял, с вызовом уставившись на меня, к тому же одетый в выходную одежду, словно сегодня какой-то праздник. Вероятно, он запланировал на сегодня устроить собственное торжество, подкалывая меня за каждый промах. Кавасэ всегда говорил, что мой праздник — это день дурака. — Мы не заметили, что ты здесь, Кавасэ… — пробормотал Минаками растерянно и будто извиняясь. Его природное чувство такта не позволяло ему говорить неуважительно даже с таким самодуром, как Кавасэ. Кавасэ ехидно ухмыльнулся самыми уголками губ. Его улыбка всегда выглядела так, как если бы на лице его расцветала ядовитая роза. — Вы никогда не замечаете ничего, кроме друг друга, это не новость — он осторожно присел чуть поодаль от нас — Конечно, ведь я мелкая, но назойливая букашка, что мешает вам всегда быть вместе. Это прозвучало странно, будто такой человек, как Кавасэ, сатрап и мизантроп, способен испытывать простое человеческое чувство ревности. Но скорее всего, он лишь потешался над нами в очередной раз. — Лучше бы вообще не приходил — скрестив руки на груди и демонстративно отвернувшись, обозначил я. Я собирался швырнуть в него те десять сен, но слишком долго рылся в кармане и весь пафос, с которым я собирался это провернуть, скис, а Кавасэ стал хихикать. — Не утруждайся, это компенсация за бесчисленное множество порванных моими руками мотков туалетной бумаги — он улыбнулся и со всей дерзостью, что в нем есть, впился в меня взглядом, ожидая моего наспех придуманного ответа на среднестатистическую колкость. — Ты невыносим — фыркнул я — Ты - самый одиозный кадр, с которым я вообще был знаком когда-либо. Хотя неважно. Как видишь, я вживаюсь в образ — жестом я поправил на переносице несуществующие очки, будто говорю со знанием дела. Всегда мечтал их носить. — Только не обнаружь себя в этом образе пьянчужкой под мостом через десяток лет — прыснул он. Ну вот. Что бы я не сказал, он всегда найдет, как съязвить. — Хватит, Кавасэ — в голосе Минаками редко звучала подобная твердость и это зачастую было признаком того, что он разозлен. Я взглянул на него. И правда. Минаками нахмурился, отчего прищур его глаз стал острее. Кавасэ легко отмахнулся. — Прости, мой друг, не могу удержаться, когда вижу перед собой великое дарование Тамамори. На самом же деле я глубоко опечален тем, что не имею такого таланта и потому истекаю желчью. Если тебе не трудно, то я бы хотел испробовать вино тоже. Ты не угостишь нежеланного гостя? Минаками растерялся на секунду. Впрочем, обученный законам гостеприимства и зараженный радушием от родителей, он бы не отказал даже Кавасэ. Только вот удивляла просьба. Кавасэ на дух не переносил ни пьяниц, ни алкоголя. Завидев лежащего возле какого-нибудь дома забулдыгу, он плевался и обходил его стороной. Наверняка всё потому, что и отец его тоже был злостным пьяницей, а в детстве Кавасэ всегда ходил чумазый, заросший и в изорванной одежде. Я думал, что это я ношу старое перештопанное тряпье, потому что мы был бедны, но забрал свои слова назад, когда впервые увидел, в каких лохмотьях ходит Кавасэ. — Кавасэ, но ты же терпеть не можешь пьяниц — напомнил я, не удержавшись. Возможно, я просто не хотел пить с Кавасэ, потому что опасался, что он станет еще язительнее и одиознее, чем когда трезв. — Сегодня в порядке исключения я решил себе это позволить — холодно отозвался он. — Ну так что, Минато? Доверяю твоему вкусу, не хочу тащиться в погреб, мне больше нравится этот сад. — Что ж — Минаками повел плечами — Хорошо. Может быть, сакэ затуманило мой разум еще в тот момент, но я слишком поздно осознал, что Минаками пошел до погреба и теперь я остался с Кавасэ наедине. Не то что бы я этого страшился, но всё же предпочитал, когда Минаками остается где-то рядом. — Ты пьян? — спокойно спросил меня Кавасэ. Его интонация нечасто была избавлена от сарказма. Сейчас он задавал мне вопрос, как задал бы его нормальный человек. Я прислушался к своим ощущениям. Тело приятно потяжелело, а голова при этом была легка, как воздушный шарик, за веревочку привязанный к шее, и все же этого было недостаточно для того, чтобы позеленеть и начать квакать в кустах в духе выдуманного мной героя, так что я ответил: — Не уверен. — Там в траве лежит наполовину приконченная бутылка — так же ровно сообщил Кавасэ. Редко он выключает в себе желчность и обычно это меня пугает. Он протянул бутылку мне — Хочешь? Только вот почему бутылка оказалась в траве? Вроде мы с Минаками держали её на виду. И Кавасэ спокоен. Яд мне подсыпал? — А почему она оказалась там? — с подозрением спросил я. — Понятия не имею — столь же бесцветно парировал Кавасэ — Минато чересчур мечтателен. Заслушался твоими россказнями, вот и задевал ее в траву по случайности — размышлял он, совсем не глядя на меня, будто ему плевать. Он наблюдал, как мерно покачиваются от дуновений ветерка зеленые кроны деревьев — У семьи Минато прекрасный сад. Ему повезло вырасти не в Аду — это прозвучало слишком интимно, и Кавасэ моментально сморгнул сентиментальность, будто наплывший сон, и снова облачился в холод. — Ну так что? — протянул он бутылку мне. Кавасэ все-таки слишком любит мне гадить, чтобы отравить — подумал я. Так что я принял бутылку и сделал щедрый глоток. Настолько щедрый, что на уголках глаз выступили слезы, а нутро скукожилось в мучительной попытке освободиться от огненной мерзости. Но я решил, что не хочу опростоволоситься и проглотил всё. Вниз по горлу, царапая стенки, прошел клубок гвоздей. Я смахнул выступившие слезы и сделал пару коротких вдохов, чтобы не выпростать оказавшееся внутри меня вино на свежую и жизнерадостную травку под ногами. Кавасэ внимательно, словно к чему-то прицениваясь, наблюдал за мной. *** — Долго Минаками уже нет… Я сидел захмелевший и прикончивший всю бутылку. Голова моя с трудом держалась, как если бы она была созревшим яблоком, готовым упасть с ветки. Только вместо ветки — шея. — Ква… На кой черт я сейчас квакнул? Что я, лягушка? Был бы лягушкой — прыгал бы по болотами, но я Мидзумори Тама, а никакая не лягушка. Кавасэ сволочь. Вроде бы тоже пил, а пьян только я. Может, он только делал вид, что пьет, чтобы потом посмеяться надо мной и забросить мне за шиворот червяка, как в нашем детстве? Вот бы я ему теперь навалял. Теперь я лягушка. Так… Какая еще лягушка? Минаками там что, пропал с концами, придавленный бочкой? А может он напился вина тоже?.. — Тамамори — я тяжело повернул голову в сторону Кавасэ. Его скоро станет двое. Два Кавасэ это в два раза хуже, чем один… — М-м? — наверное я хотел спросить, что ему надо, но получилось только помычать. Да и на кой черт тратить слова? Буду мычать. — Почему ты так зациклен на Минаками? Ну и вопросы у тебя, Кавасэ. Ты что, всё же датый? — А? Ну вот и всё. Ничего я уже не понимаю. Кавасэ вспыхнул и продолжил. — Всегда ты смотрел лишь на него. Что бы я не сделал и каким бы я не стал. Ты восторгался им, восхищался, находил счастье рядом с ним, но никогда не доверял так мне. Я всегда был честен с тобой. Он лжец и я уверен, что он лжет тебе постоянно — он придвинулся ближе, а я оцепенел. В помутневшем рассудке, как в затянутом илом и тиной затхлом пруду, копошились мысли — Он не рос в бесконечном ежедневном кошмаре, как я. Он похож для тебя на принца, а я на злого черта. Он обхватил мои запястья, держа их крепко, а я безвольно застыл. Он продолжал, будто балансировал на грани истерики: — Ты хочешь быть с ним, но не хочешь со мной. Я знаю, что встал вам костью в горле и лучше бы вообще исчез, но я люб… Когда его губы уже почти легли на мои, а я был скован его хваткой, к тому же в стельку пьян, нутро мое жалостливо забурлило от количества выпитого и меня… позорно выволокло ему на прямо на выходной наряд. Кавасэ отстранился, безумно вытаращив полыхающие яростью глаза, грубо толкнул меня так, что я чуть не свалился, сдернул с себя верх, ожесточенно швырнув в траву, и побежал прочь, напоследок крикнув мне: — Ненавижу тебя! Чтоб ты сдох! Будь ты проклят небом, птицами, рыбами, Богом, землей и всем живым на этом свете! Навстречу со стороны погреба шел к нам Минаками. — Что здесь произошло? Меня же не было минут пятнадцать.