Двенадцать

***

Воспоминания всегда здесь. Как тень в углу или мимолётное движение краем глаза. Неожиданный скрип на лестнице в 03:00. Тихие звуки, которые могли бы быть шепотом. Они меня не беспокоят, эти обрывки прошлого, появляющиеся случайным образом. Зачем им это? Так часто это похоже на краткий визит старого знакомого, давно ушедшего, но не забытого. Стэмфорд. Лестрейд. Молли. Наша дорогая миссис Хадсон. Майкрофт, конечно, всё ещё шныряет вокруг, шпионя за нами. Почему я должен беспокоиться, если кто-то из них почтит нас своим присутствием, пусть и мимолётно? И даже если невидимые посетители − из какой-то истории, отличной от нашей собственной, из чьих-то воспоминаний, я не возражаю. В конце концов, это очень старый коттедж, и здесь жили другие. Может быть, это утешение − чувствовать, что чьё-то присутствие сохраняется и после конца жизни. Я не делюсь этими мыслями с Шерлоком, который сейчас не менее скрупулёзный учёный, чем был в молодости. Не то чтобы он насмехался надо мной или вслух ставил под сомнение остроту моего ума; он всегда был большим джентльменом, большей доброй душой, чем я часто изображал его в своих каракулях. Он мог бы на мгновение взглянуть на меня своими прекрасными, всё ещё заинтересованными глазами и задаться вопросом, не теряю ли я шаг или два в своём старческом маразме. Но потом он слегка улыбался и отпускал замечание о моей неизменной склонности к романтике. Похоже, мы такие же, какими были всегда.

***

Когда-то ритм нашей жизни определялся жизнью города. Постоянный гул лондонских улиц отдавался эхом в биении наших сердец. В каком-то смысле это были удары наших сердец; всё это было едино. (Мне приходит в голову, что Шерлок прав насчёт моей неугасимой склонности к романтизму, но я боюсь, что, поскольку мне сейчас девятый десяток, мне уже слишком поздно меняться.) В те годы мы бегали по тёмным улицам Лондона, как два мальчика из приключенческой книжки в мягкой обложке, весело играя в смертельные игры с убийцами и ворами, шпионами и гангстерами. Отравители и мошенники. Опасность была для нас обоих как наркотик. Афродизиак. Когда мы находимся на пике своих сил, человеку свойственно думать, что всё это будет длиться вечно. Как будто мы думали, что бессмертные Холмс и Ватсон будут вечно преследовать злодеев и передавать их в руки Скотленд-Ярда. Но в жизни, конечно, всё устроено по-другому. Первый удар неизбежного колокола прозвучал, когда Лестрейд вышел на пенсию и переехал в Истборн, где занялся кеглями. Шерлок, который не одобряет перемен, так по-настоящему и не смирился с потерей единственного полицейского чиновника, который, казалось, понимал и одобрял его. Новые офицеры, стоявшие за Лестрейдом, похоже, не разделяли его энтузиазма по поводу неортодоксального консультирующего детектива; хотя, когда дело было совершенно безнадёжным, они могли прийти в 221Б и попросить его о помощи. Если бы дело показалось достаточно интересным, Шерлок, возможно, согласился бы помочь. Мы всё равно были заняты частными делами и случайной работой для Майкрофта. Но как только начинают появляться намёки на перемены, они не прекращаются. Обычно грациозный Шерлок − единственный человек, который мог заставить гарцевать вокруг чёртова места преступления, как на представлении в Национальном балете − сделал неверный шаг и не смог уклониться от ножа, которым орудовал решительный торговец людьми. На мой вкус, на получившуюся рану наложили слишком много швов. Моя собственная неудача была несколько иной. Приступ стенокардии во время погони в доках. Вор сбежал, потому что Шерлок немедленно перестал убегать и вернулся ко мне. Я, конечно, выздоровел, но мы начали думать − говорить − о будущем. Это было довольно забавно, потому что будущее было предметом, который мы никогда по-настоящему не рассматривали. Пока мы этого не сделали. Может быть, мы всегда просто ожидали, что вместе славно сгорим в огне.

***

С самого начала нашего переезда в коттедж в Сассексе ритмом нашей жизни управляли ульи. Технически, мы оба знаем, что коттедж принадлежит Шерлоку, но моё сердце следует за ним. Он сразу же с головой окунулся в пчеловодство с тем же всепоглощающим энтузиазмом, который всегда проявлял при раскрытии преступлений. И эта страсть никогда не ослабевала на протяжении десятилетий. В основном я выполняю поручения и слежу за порядком в доме. Взамен он приносит мне чай с печеньем, когда я часами просиживаю за компьютером, составляя свои рассказы для книг, которые, похоже, всё ещё востребованы публикой. Меня удивляет, что мои рассказы сохранились, но я никогда не уставал писать о Шерлоке. Очевидно, я никогда не устану от этого. Когда я смотрю в окно в этот особенный зимний день, я вижу Шерлока, медленно бредущего среди ульев. Конечно, они по-прежнему в основном молчат, но дневное тепло выманило нескольких жильцов на улицу, и он полон решимости проверить, как они там. Я помню нашу первую зиму здесь, более тёплую, чем обычно, день, подобный этому (которые становятся всё более распространёнными на протяжении десятилетий, как и предсказывали учёные), когда я вышел на улицу и увидел, что у Шерлока слёзы на глазах и рука полна пчелиных трупиков. − О, нет, − посочувствовал я, желая утешить его; он выглядел таким потрясённым. − Что случилось? Через мгновение он наклонился, сделал углубление в снегу и положил внутрь свою печальную коллекцию. − О, это вполне естественно, Джон. Они используют тёплый день, чтобы очистить улей от умерших. Это было просто... поразительно. Я обнял его. Сегодня он не наклоняется, чтобы собрать мёртвых пчел, а вместо этого использует свою трость, чтобы засыпать их снегом. Большая часть физической работы по уходу за ульями теперь возложена на молодую женщину из деревни, которая ухаживает за нашими ульями так же, как и за своими собственными. Но Шерлок всё ещё ходит среди них и присматривает за пчёлами. Он по-прежнему их хранитель. Зима, весна, лето, осень. Рутина ульев и танец пчёл по-прежнему являются тем, что составляет ритм наших лет.

***

Это было в очередной зимний день, уже так давно, что мы, Шерлок Холмс и Джон Ватсон, наконец-то поняли всю суть наших отношений. Осознали правду о том, кем мы были друг для друга. Не раньше времени, как воскликнула наша любимая миссис Хадсон, услышав эту новость. Уже установлено, что мои каракули тяготеют к цветастости, но в этом конкретном вопросе я всегда был нехарактерно сдержан. Может, я и человек 21 века, но, кажется, в моей душе есть что-то от викторианского джентльмена. В тот день. О, как бы мне хотелось написать драматический пересказ того дня, когда Холмс и Ватсон стали любовниками, но, к сожалению, в этом было мало драматизма. Что забавно только в том смысле, что тогда наша жизнь была полна драматизма каждый кровавый день. Насколько я помню (Что у меня получается довольно хорошо, большое вам спасибо, мистер Холмс, в любом случае, все важные вещи. Что было вчера на обед, не важно.), это был необычайно ветреный январский день в Лондоне. Мы были без дела в течение трёх дней, и все знают, что это значило тогда. Миссис Хадсон принесла нам остатки праздничного фруктового пирога по дороге к бриджу (Бридж? Ха. Мы знали, что они с миссис Тёрнер играли в покер. Незаконные игры в задней части индийского ресторана.) Я приготовил чай и уговорил Шерлока на несколько мгновений прекратить мучить свою скрипку. Хотя, скорее всего, именно фруктовый пирог, а не мои сомнительные чары заманили его посидеть со мной на диване. Мы ели фруктовый пирог, пили чай и слушали, как снаружи дует ветер. − Она будет совсем взъерошена к тому времени, когда доберётся до своего покера, − вяло произнёс Шерлок, ссутулившись, как наказанный школьник. − Надеюсь, тогда она победит, иначе у неё испортится настроение. Мы улыбнулись друг другу. По какой-то причине эти улыбки не сползли с наших лиц, как обычно, и наши взгляды, казалось, были прикованы к месту. Прошло мгновение, затем ещё несколько, и наконец улыбки исчезли, но мы по-прежнему не отводили глаз. Не мог отвести взгляда. И так оно и было. Кто-то первым потянулся к поцелую; кто-то первым сказал «Я люблю тебя». Мы никогда не могли решить, кто что сказал и сделал. Это не имело значения. Два сердца бьются в унисон, помните? В общем, это был вполне обычный день до того момента, как мы поняли, что любим друг друга.

***

Что подводит нас к настоящему моменту. Шерлок всё ещё снаружи с пчёлами. К тому времени, как он войдёт, он будет замёрзшим, но чайник уже включён, а фирменный чай ждёт на столе. Особенный, потому что сегодня день рождения Шерлока, и, как бы глупо это ни звучало, мне всё равно нравится поднимать из-за него шум. Также есть коронационные сэндвичи с курицей и яичным майонезом с кресс-салатом. Булочки со взбитыми сливками и домашним клубничным джемом. И шоколадный торт с глазурью из ромового масла. Всё, что он помнит из своего детства. Слишком много еды для двух пожилых джентльменов; завтра у нас будут остатки. Я завернул подарок и положил его на место Шерлока. Больше глупостей в нашем возрасте, но я не могу позволить дню пройти, не подарив ему что-нибудь. В данном случае, очень старая книжечка о пчеловодстве, которой, как я знаю, у него ещё нет. Я уверен, что сегодня вечером он будет корпеть над этим часами. Как раз перед тем, как подойти к двери, чтобы позвать своего странствующего пчеловода, я включаю тихую скрипичную музыку. Он теперь редко играет; его слегка поражённые артритом пальцы уже не такие проворные, как раньше. (И тут я чуть не краснею, думая об этих тонких пальчиках. Глупый старик.) Я открываю дверь и кричу: − Чай готов, милый. Он машет в ответ, и я возвращаюсь на кухню, где тепло. Пока я разливаю чай, я слышу, как он снимает своё снаряжение. − С ульями всё хорошо, − кричит он, как обычно. − До весны осталось недолго, − говорю я, когда он входит в комнату. − Сейчас только январь, Джон, − сказал он. − Но я восхищаюсь твоим оптимизмом. − Он подходит к раковине, чтобы вымыть руки, прежде чем замечает стол и притворяется удивлённым. − Тогда что всё это значит? − спрашивает он. − С днём рождения, милый. − Я целую его, и мы садимся. − Я не буду носить эту дурацкую шляпу, − объявляет он, презрительно отбрасывая её в сторону. Он ни разу не надевал эту дурацкую шляпу, но, как он говорит, я оптимист. Мы едим и разговариваем о пчёлах. По поводу электронного письма от моего издателя. О довольно ужасном убийстве, совершённом в Лондоне. Он выдвигает теорию об убийце. Наконец, он открывает подарок и остаётся доволен. Мне нравится наблюдать, как он нежно проводит пальцами (опять этими пальцами) по пожелтевшим страницам книги. Возможно, вы не знаете, что медоносные пчёлы живут очень недолго, за исключением королевы, которая может прожить пять или шесть лет. Для остальных это всего лишь недели или месяцы, в зависимости от сезона. Я всегда думаю, что это довольно печально. Конечно, возможно, всё это относительно, и их недели кажутся годами. Я знаю, что, безусловно, верно обратное; десятилетия могут пролететь от одного вздоха к другому. Шерлок рассмеялся бы, если бы я сказал что-нибудь из этого вслух, но я помню его слёзы в тот день, так давно прошедший, когда он собирал мёртвых пчёл со снега. Мой сентиментальный детектив.

***

Наши занятия любовью в ту ночь были медленными и сладкими. Сильно отличается от первого раза в 221Б. Здесь нет раскиданной повсюду одежды, нет неистовых хватаний, нет отчаяния. Тогда мы были молодыми людьми, и страсть давно прошла. Но теперь в ней стало больше сладости. Всё это кажется каким-то новым, и в то же время каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждая эмоция кажутся настолько знакомыми, что я даже не могу вспомнить время до этого, до нас. Есть стихотворение, которое я однажды прочитал, много лет назад, в котором поэт описал свою любовь как вечную, как звёзды. Наверное, тогда мне это казалось ужасно слащавым. Теперь, будучи очень старым человеком, очень сильно влюблённым, я прекрасно понимаю эти слова. Потом, в тихом умиротворении, которое всегда окутывает нас после занятий любовью, я говорю: − Мы знаем друг друга очень давно, не так ли? − но это не вопрос. Шерлок всё ещё гладит меня, хотя мы оба в полусне; ему нравится это делать. − Всегда, − шепчет он. Я бурчу что-то в ответ, а потом мы засыпаем.