Баркароле

      Подъём непривычный — в восемь утра, с заспанными глазами и недовольными вздохами. Рядом на соседней половине кровати пустота и легкий холодок, хрупкого тела не оказывается, хотя выходной день за окном и солнце греющее. Рики паника охватывает, он боится одиночества. На бамбуковой подушке вещица черная валяется, видимо, бюстгальтер, Рики непонятливо подцепляет за лямки и рассматривает. И девушкой, собственно, не пахнет; в первые минуты после пробуждения сложно соображать. Парень ноги на пол опускает и тапки мягкие нащупывает, медлительно надевая. Часть комплекта от нижнего белья так из рук и не выпускает, до самой кухни с ней тащится, косяки ладонями перебирая.       Пахнет вкусно: чем-то молочным и выпечкой. Слишком по-домашнему; живот неприятно скручивает — ел ведь только вчерашним вечером после длительного учебного дня. Рики глаза разлепляет мгновенно, цепляясь за стройную фигуру, маячащую возле плиты в длинной чёрной футболке и шортах. Наверное, заметила его, но виду не подаёт, ждёт вредная, пока Рики со спины обнимет.       Обнимает ведь, ладони просовывая меж рук и на подтянутом животе скрепляя. Ынче привычно громко смеётся и оборачивается, в щёку целуя.       — А лифчик мой зачем? — она вытягивает лямку меж длинных пальцев и бюстгальтер на другую часть стола откладывает.       — Ты сама его на подушку кинула, — Рики возмущается наигранно и в объятиях обмякает до первых движений. Ынче, чтобы панкейки на сковородке перевернуть, дёргается и в сторону отходит. — Почему ты вообще так рано соскочила?       — Рики! Ты опять, что ли! — девушка сковороду в сторону сдвигает, на ненагретую конфорку, и поворачивается. Весь её вид говорит о недовольстве. — Я вчера же тебе сказала, что меня мама на выходные попросила приехать. Я уже к одиннадцати на станции должна быть, — и Рики стыдно становится, что подобное забыть смог.       — Прости… серьёзно, прости, я умотался, ты же знаешь: я всю неделю бегал с учёбы в агентство, а с агентства — домой, — он притягивает к себе ближе и губами бледной шеи касается, сдвигая золотую цепочку и целуя у ямочки меж вычурных ключиц. — Ынче, мне правда очень жаль! Впредь обещаю быть чересчур внимательным, — бровью смешно ведет, за что в бок локтем получает.       — К себе в первую очередь, дурында, — Ынче правда не обижается, привыкла, что её парень не только студент, но ещё и модель. Для неё с детства модельный бизнес кажется чем-то недосягаемым, но Рики справляется. — Прошу, не напрягайся так сильно, а то скоро от моего парня и частички не останется весёлого.       — Все ясно, у тебя фетиш на мою улыбку, мелкая извращенка, — ох зря, ещё и по ягодице легонько бьёт. Ынче губы бантиком дует и первые секунды отмалчивается, ведь плиту отключить надо.       — Я же молчу о том, что у тебя фетиш на мои ключицы и микроскопическую грудь, — потому что проблески перед глазами муть создают. Рики воздухом давится, вовсе теряясь. Ынче не выглядит обиженной, наоборот, улыбается, раскладывая панкейки на тарелке.       Слишком любит готовить, зачастую полдня может на кухне возиться и видео кулинарные смотреть. А Рики скучает, приходя с агентства, переполненный скудными эмоциями. Со сменой коллектива сменилось и отношение к работе. В модельном бизнесе он с четырнадцати лет, ещё в Японии заметили смышлёного и чересчур видного мальчишку, а дальше для развития отправили в Корею — больше возможностей. Хотя страна далеко не кишит подобным. Лучше бы во Францию или в Штаты. Но, тем не менее, он работает в коллективе с многими людьми, вообще не подходящими под азиатские стандарты.       От Пака к Паку, иногда с горечью смеётся, вспоминая дни года два назад в модельном агентстве Пак Сонхуна, повернутого на идеальности пропорций и точности в возможностях. Но на сегодня он в составе десяти моделей американско-корейского модельера Пак Чонсона, по слухам хорошего друга Сонхуна, и Рики просто знает — правда, слишком многое прожил, чтобы быть в известии.       Он на девушку смотрит, пухлые губы с силой поджимая. Ынче яркая, не дающая скучать, но частица её души по-настоящему Рики не принадлежит. Любит её, за второй год отношений привык в себе тяжесть поддевать и думать, что чувства потоком по венам взбираются в сердце и грудь. Она учится, как и он, на третьем курсе, так и познакомились — но Рики не помнит.       Оба уже с родителями друг друга знакомы. Мама Ынче Рики вечно уговаривает вместе с ней приехать, но юноша назад отступает — работа и учёба. А родители Рики отмалчиваются просто потому, что живут в другой стране. Как же он скучает, появляясь у них всего лишь по разу в год — на неделю в конце июля.       — Почему ты так критична к себе? — ненароком Рики глазами в девушку стреляет, а та с призрением на собственную стряпню смотрит.       — Перед тобой будущий шеф-повар самого лучшего ресторана Сеула сидит, ты ещё про мою критичность спрашиваешь? — вновь иронией веет. Ынче улыбается смущённо на комплимент, полученный от Ники в тотчас же.       — Передашь госпоже Хон привет и обязательно обними её от меня, — Рики поднимается с пустой тарелкой и к раковине идёт, споласкивая её. — Когда-нибудь я поеду с тобой, наверное, тогда, когда Пак Чонсон словит творческий кризис и перестанет придумывать всякую херь из дерьма и палок.       Смех подбадривает, Рики слабо улыбается и в комнату идёт. Говорит о будущем, хотя от прошлого отцепиться не может. Жалеет и думает, думает, чёрт возьми, просто думает. Ынче его в комнате догоняет и возле шкафа быстренько переодевается, пока Рики на планшете недавний показ коллекции просматривает. «Баркароле» — розы, коими обшиты рукава вычурных вечерних рубашек. Ими же и дополнены древесного цвета классические брюки. Чонсон выбрал именно сии цветы для названия новой коллекции. Словно тянет в минуты блаженства, покрытые сейчас лишь клеймом воспоминаний. Рики без ума от красных роз, каждый раз низко кланяется, принимая после дефиле букеты разных сортов. И Ынче дарит, только белые, обдающие её цветом любимым.       В квартире вазы стоят огромные и только в одной из них полуживой и еле дышащий цветок Баркароле — сам себе купил, возвращаясь с учёбы домой. В поддержку на показе не дарили подобных, только классику, от коей тошно.       — Так ну все, я собралась, — Ынче поворачивается и вытягивается возле зеркала во весь рост. — Как тебе? — на ней платье небесно-голубого оттенка и белые шорты, выглядывающие из-под него.       — Красиво, накинь сверху кардиган, посмотри, как будет, — она кивает и две вещицы из шкафа достает: белый короткий кардиган с завязкой заместо пуговицы на груди и другой — длинный, едва ли до бедер. Рики указывает на первый. — Так теперь ещё лучше.       Ынче улыбается заместо ответа — чем они и похожи. Она торопливо к кровати идёт и на край садится, наклоняясь и целуя в губы на прощание. Время и вправду быстро пролетело, у неё только полчаса в запасе, и такси быстро приехало.       Рики за ладонь её к себе тянет, перетаскивая на бедра и обнимает — тоже привычка. Ынче с улыбкой уже ближе наклоняется и глубоко целует, мазнув языком по пухлым губам. Но слезает быстро — на телефон смс приходит с неприятным звуком.       — Не скучай! И не ешь всякой херни, лучше заказывай доставку на дом, понял? — в нос пальцем щелкает и, взяв небольшую сумку в руки, выходит из теплой обители.       Вновь одиночество, что к концу выходных дней поглотит его. Рики переворачивается на бок, планшет не выключает, вновь просматривает запись с тысячами оценок. Не зря Пак Чонсона знают, едва ли на всю Корею. А Рики та самая единица, входящая в состав его моделей… Порывное действие понесло за собой последствия в размере нескольких лет.       Даже запах девушки не чувствует, только от роз на столике тянет нежными нотками. Совсем другими, не к которым он привык. Рики вырос — а за ним и его интересы подтянулись. Только один до сих пор в воспоминаниях маячит. Модельный бизнес последствиями напичкан, знал же тогда, что с переходом всё равно не избавится.

***

      «К Элизе» Бетховена ласкает уши Сонхуна, сидящего напротив своего хорошего друга в одном из дорогих ресторанов Сеула. Ловкие пальцы пианиста передают незабываемые эмоции каждому посетителю открытой веранды на одном из небоскребов города и особенно Паку, так как это произведение было одним из самых любимых, но в то же время ненавистных, ведь прямо под аккомпанемент фортепиано в последней своей коллекции в агентстве Сонхуна дефилировал по подиуму Нишимура Рики.       Японец феерично закончил последний в агентстве Сонхуна показ два года назад в белом смокинге, ушитым множеством переливающихся радугой кристаллов, автором которого был сам Пак.       Как сложилась жизнь и карьера Нишимуры после их расставания Сонхун даже знать не хочет, потому что не его дело влезать в дела уже не близких людей. Поэтому он находит себя за разговорами с Чонсоном по поводу недавнего показа «Баркароле», что стал культовым за всю его историю.       На столе множество закусок и дорогих напитков — финансы и статус позволяют. Оба мужчины наслаждаются не приторным вкусом красных вин и компании друг друга, ведь из-за работы последняя их личная встреча была около полугода назад.       — Твои последние работы вызвали ажиотаж среди народа, — отпив небольшой глоток красного вина, Сонхун ставит бокал на место. — Но я так и не нашёл время посмотреть их, может, расскажешь о своих впечатлениях?       — Мне будет легче показать тебе его, — Чонсон после того, как разблокировал свой телефон, открывает недавно использованную вкладку с дефиле своих моделей и аккуратно передаёт телефон своему другу.       Белоснежное пространство, повсюду украшенное настоящими, живыми розами, которые Пак узнаёт, даже не зацикливая на них внимание, — Баркароле. В душе звенит звоночек, а сердце сдавливает какое-то чувство тоски, потому что все сегодня сводится к одному и тому же.       Стараясь не обращать внимание на давящий ком, Сонхун рассматривает каждый костюм на каждой модели, делая неспешные глотки заканчивающегося вина.       — Даже несмотря на то, что цвета базовые и большинство, используя их, мусолят одну и ту же тему, ты сделал что-то новое, и у тебя получилось… — Пак прерывает себя, как только на подиум выходит стройный светловолосый парень, розы на одежде которого просто созданы для него. Древесный цвет брюк не создаёт контраст с костюмом, но подчёркивает фигуру, а особенно тонкую талию парня, что вальяжными шагами проходится по подиуму, заканчивая коллекцию роз Чонсона. — Прошу прощения, — Сонхун резко поднимается со своего места и поджимает губы. — Мне нужно отойти.       Друг в ответ на это лишь обеспокоено смотрит в сторону уходящего Сонхуна.       Облокачиваясь двумя руками о гладкую поверхность чёрной раковины, Пак смотрит в зеркало и наблюдает за полными раздражением и ревностью глазами в отражении. Ужасное чувство. Включая ледяную воду, он подставляет под струю свои большие ладони и умывается, пытаясь хоть как-то отвлечься от нездоровых чувств.       — Прости, друг, но мне надо бежать, — сразу после освежения своих мыслей, Пак ставит Чонсона перед фактом и начинает собираться, так и не услышав от него даже «Пока».       У входа в ресторан стоит его белоснежный мерседес, к которому он спешно шагает с кожаным кошелем-сумкой в руках, попутно переводя крупную сумму за ужин другу. Сонхун уверен — от недопитого бокала красного вина ничего не будет, — норму промилле он точно не должен превысить, поэтому такси в его случае можно не заказывать, тем более там можно будет вдоволь накричаться? Нет.       — Подонок! — Пак закрывает дверь с оглушительным хлопком плюхаясь в белоснежный кожаный салон. — Шлюха, — следом идёт удар по рулю машины, — кто тебе позволил, блять? — Сонхун заводит машину и резко выворачивает колёса, чтобы вырулить и, наконец, уехать подальше от очага раздражения, а именно от мыслей про блядскую походку Рики в костюме из цветов, что являются синонимом к его имени.       От центра до пентхауса Пака ехать примерно пятнадцать минут, но как жаль, что почти на всем пути встречаются цветочные лавки, что после культового показа Чонсона просто кишат баркароле, и ещё больше злят мужчину, однако классика, которая расползается по всему салону мерседеса, не даёт ему выплеснуть все свои эмоции и помогает их утихомирить.       Но когда на глаза бросается последний магазин, Сонхун выворачивает руль на ближайшем перекрёстке и, не сдержавшись, давит на педаль газа и едет к нему. Припарковавшись, он выбегает и распахивает дверь пустого помещения.       — Мне двадцать одну розу «Баркароле», пожалуйста, — Пак свободной рукой оттягивает свои волосы назад и, опомнившись, достаёт свою карту из кошелька. — Побыстрее, пожалуйста.       Их с Нишимурой история закончилась ещё года два назад, но с каждым звоночком в виде дорогого алкоголя, спрятанного в самом конце мини-бара, его любимых песен, что сейчас удалены из плейлиста Сонхуна и этих несчастных роз, мужчина задумывается о том, чтобы либо прекратить всё, уехать подальше и больше не вспоминать о нём, либо, наоборот, навестить его, увидеть, даже если ему не будут рады.       Приветливая светлая девушка предлагает завернуть букет в прозрачную упаковку, на что Пак твёрдо отказывает и просит чёрную матовую бумагу, потому что никто недостоин самых красивых роз на свете в обычном полиэтилене. Продавщица поджимает губы и просит прощения, пробивает покупку и направляет терминал для оплаты мужчине.       Сонхун выходит из магазина с огромным букетом алых роз и со спокойной, не считая мыслей о предательски-прекрасной походки Рики, душой садится в машину и, выдыхая, едет домой.       Огромный темный пентхаус озаряет белый цвет подсветки, проведённой по всему периметру. Одним движением пальца по телефону — и шторы расходятся в разные стороны, открывая вид на сеульский закат и медленно погружающийся в ночное время суток город. Пак бросает ключи с сумкой на тумбу у входа, разувается и с цветами проходит в глубь необъятной территории. Когда-то здесь было не так пусто и одиноко, как минимум пару раз в неделю дом превращался в полный хаос любви и нежности, но сейчас той прошлой пастели безумно не хватает. Букет покоится на широкой кухонной столешнице, а рука тянется к небольшому холодильнику под ней.       — Раз уж на то пошло, — мужчина тянется в самый дальний угол и так небольшого мини-бара и достаёт оттуда бутылку дорогого вина с красно-оранжевым переливом Gabriel Meffre «Tavel». — Сегодня можно.       Бокал за бокалом, полный отчаяния и скуки по Рики Сонхун опустошал последнюю бутылку дорогого вина. Именно она оставалась единственным напоминанием о прошлом, которое, казалось бы, не так просто или даже невозможно вернуть. Тем временем Сеул погружается в пелену ночи, кто-то готовится ко сну, а Пак в пьяном угаре готовится навестить любителя Габриель Меффре.       Понимая, что давно уже превысил норму алкоголя в крови, мужчина вызывает такси на адрес, который он до сих пор помнит, и вылетает из пентхауса, захватив двадцать одну розу Баркароле, судорожно дожидаясь лифта.       Все те же пейзажи: цветочные потускневшие со временем суток лавки, продольные, которые контрастируют с ними, освещённые множеством ярких фонарей.       — Как будете оплачивать? — пожилой мужчина останавливается около многоэтажки и оборачивается на смотрящего в одну точку пассажира. — Молодой человек, вы меня слышите?       — А, да, прошу прощения, — возвращаясь из транса обратно в машину, Сонхун еле подбирает слова, ибо совсем не в состоянии мыслить трезво. — Я могу перевести?       Пальцы не слушаются, но переводит таксисту сумму и неплохими чаевыми. Мужчина, благодаря, высаживает Пака и желает доброй ночи. Он совсем не понимает, как так быстро оказывается перед дверью своего бывшего и что вообще натолкнуло его на эту мысль, но смело звонит в звонок и бубнит себе под нос:       — Если пустит — значит любит.       Дверь открывает светловолосый высокий парень и с недоумением смотрит на посетителя, что заявился к нему так поздно.       — Открыл…       — Какого? — Нишимура полон возмущений и уже готовится закрыть дверь, но его останавливают с другой стороны, намертво вцепившись в ручку.       — Это я должен спрашивать, — в голову возвращаются воспоминания с этой пафосной походкой в новой коллекции Чонсона. Сонхун с легкостью тянет на себя дверь и проходит в квартиру. — Какого хера ты смеешь расхаживать по подиуму в одежде этого подонка? — он произносит это с запинками, потому что нормально связывать слова в предложении мешает выпитая около получаса назад бутылка Габриэля.       Зря Рики позволил войти ему в дом, впустить своё прошлое и, даже ничего не сказав, стоя в оцепенении. Он знает, чем это закончится, знает, что если не предпримет ничего, его жизнь изменится, и он станет предателем.       — Уходи, — сначала тихо произносит Нишимура, но, собравшись силами и стиснув зубы, позволяет себе сказать громче: — уходи, тебе здесь не рады.       Парень готов поклясться, что в эту же секунду, глаза нежданного гостя налились алым, словно бутоны роз, которые он сжимает в руке, но тут же бросает их на пол.       Пара шагов, мгновений — и Рики впечатан в стену, прижат за горло рукой, что держала двадцать одну розу баркароле.       — Отвечай, шваль. Сразу после разрыва побежал к другому, да? — Пак таки разглядывает, почти не изменившегося парня: его пухлые губы, родинки, открытые ключицы и шею, которую он слабо сдавливает.       — Я прошу тебя, — Нишимура пытается высвободится от хватки, что становится железной с каждым его словом, и держаться, сопротивляться моральному напору мужчины, хватаясь за остатки здравого смысла. — Уйди, тебе… — его прерывает пьяный не только от вина, но и от вида, голоса Рики, Сонхун, который резко вжимает свои губы в губы напротив.       Ничего приятного, кроме сладковатого вкуса вина, перемешанного с кровавой слюной. В порыве Сонхун грубо прокусил налитую нижнюю губу, терзая ее словно неважную плоть. Он всегда был таким — беспечным и властным, любящим доводить до истомы.       Ладонь на шее сдавливает, а коленка меж стройных ног вверх поднимается. Рики отвык, он смирился с тем, что за два года возле него только нежность и забота — грубость отступила. Думал, что избавился от нее в одночасье — но нет. Слёзы струятся горящим металлом по щекам, в страхе он не может сдерживать своих истинных эмоций. А еще не может оттолкнуть от себя крепкое тело, что надежно прижимает к стене.       Вместе с выдохом по губе стекает кровавая дорожка, пачкая подбородок с шоколадной родинкой. Сонхун отстраняется всего на миг, взглянув в испуганные глаза, он вновь вжимается в пухлые губы и толкает свой язык в горячее и саднящее нутро. Рики знает: ещё несколько секунд — и сопротивляться будет бесполезно.       В нём играет здравый рассудок, подталкивает на реальность и собственное ничтожное положение. Он никогда и никому не позволял властвовать над собой, кроме него. Перед Сонхуном он бессилен — остается в проигрыше с самого начала. Признавать страшно, что нравится насилие над собой именно крепкими руками Пака.       Он не видел его чертовы два года, тихо находясь под другим крылом. Их история напросто должна была закончиться, ведь дельного из неё ничего бы не вышло.       Сонхун наконец-то ладонь с шеи убирает, позволяя отдохнуть в бесконечном болезненном поцелуе. Его длинные пальцы по подбородку скользят, надавливая и заставляя раскрыть рот шире. Рики стонет, отвратно для себя и прекрасно для Сонхуна. Язык чужой во рту неприятно неба касается и по деснам пролетает.       Мешается все: слезы, слюни и алая кровь, под оттенок ненавистных теперь роз Баркароле. С сегодняшнего дня Рики будет избегать их, боясь вновь наткнуться на неприятные шипы.       Слез становится больше от того, что перед глазами блестит стройный силуэт девушки, уехавшей к родителям с улыбкой на устах. Рики всхлипывает, толкаясь ладонью в широкую грудь, еще раз и еще, пока Сонхун не отстраняется, чтобы взглянуть в лунные глаза.       — Перестань, — четко и спокойно, но Рики вертит головой, стараясь не смотреть в темные глаза. — Никогда не смей меня останавливать, ебаная потаскуха.       — Ублюдок, конченный, — он старается дышать, но ладонь добирается до шеи, сдавливая и не перебарщивая. Только истерика способствует тому, что кислород не подступает к легким. — У меня новая жизнь и отношения, зачем ты пришёл?       — Затем… — Сонхун с морозной усмешкой наклоняется к красноватому уху, — чтобы ты понял раз и навсегда, что твоя новая жизнь — я. — пьян, безумно и безостановочно.       Рики в неверии качает головой, зажмуривая испуганные глаза. Всегда таким был, но сейчас страшит. Его пьяный голос и твердые намерения. Сонхун за ладонь хватает, утягивая за собой вглубь дома. Плевать куда, лишь бы мягкая поверхность была.       В гостиной, где они с Ынче проводят свои приятные выходные, диван, на котором они одаривают друг друга поцелуями. Рики давится, громко всхлипнув. Он не может, но все равно поддается своему низшему желанию.       Сонхун его толкает, не заботясь о бережном приземлении, ведь Рики бьется спиной о твердый подлокотник. А дальше — тьма; рядом с Сонхуном всегда сгусток пустоты и боязни.       Перед глазами каждый их раз, происходящий в дорогом пентхаусе в усыпанной розами спальной комнате. Тогда Рики их любил, каждый цветок принимал с воздыханием, а сейчас желает немедленно сжечь в ярком пламени. Только его держат, прижимая телом к мягкому дивану. Сонхун раздвигает стройные длинные ноги и располагается меж них, надвигаясь своей тяжестью. Он нависает словно хищник, взглядом пробегается по измученному телу и усмехается. От него разит сладким алкоголем, но этот запах никогда не скроет неприятность реальности.       Рики не выставляет ладоней вперед, он сдается, лишь подбородок подтекший вытирает и ждет… А Сонхун на него смотрит, поджимая уста, в его глазах огонек мечется.       — Все два года притворялся, что вагины нравятся, а не мой член в твоей тощей заднице? — Сонхун, удовлетворенный своими словами, подцепляет резинку домашних штанов и тянет вниз, оголяя тазовые кости, а следом — молочные бедра.       Он стягивает весь низ, освобождая наружу возбужденный аккуратный член. Усмешка на его губах гуляет, ведь наизусть знает каждую особенность любимого тела. Каждую родинку лелеет, касаясь её устами. Рики не прикрывается, только колени шире разводит, наконец-то, подпуская к себе.       Верно — он притворялся, ведь не единожды вспоминал, как его грубо вдалбливают в мягкую постель. О прикосновениях интимных думал. Ынче никогда не могла заменить того, что он в одночасье потерял. Ему всегда нужно было быть в подчинении, а не брать всю ответственность на себя.       — Почему ты именно у этого подонка? — обжигает щеку горячим дыханием, пока скользит губами к уху. Мочку оттягивает и кусает. — Говори.       Молчит, а зря… Сонхун мгновенно на живот переворачивает, не щадя ударяя по молочным ягодицам ладонью. Бьет, бьет и бьет, пока кожа не краснеет от сильный ударов. Он слышит неподдельные хныканье в твердую подушку, но игнорирует.       — Не смей, блять, молчать, — ещё один удар, с особой болью обжигающий уже пунцовую кожу.       Сонхун не из тех, кто будет ждать, он просто мирится с молчанием и резко разводит ноги, оставляя от своих касаний красные пятна на бедрах. Он Рики заставляет встать в колено-локтевую и наклоняется к мягким ягодицам, кои дразнит тощими.       Юноша вздыхает, едва ли стонет, утыкаясь влажным лицом в твердую диванную подушку. Сонхун пальцем проводит по промежности, разводя половинки и касаясь сфинктера меж ними влажным языком, на коем еще сохранилось присутствие сладкого алкоголя. Он бесщадно толкается внутрь, увлажняя сжимающиеся мышцы, растягивает их, добавленным длинным пальцем, а свободной ладонью ныряет под футболку и подбирается к вставшим кофейным соскам. Рики под ним расслабиться себе позволяет, уже не втягивает и не напрягает живот, постепенно прогибаясь       — Нравится, да, блять? — отстраняется, чтобы резко впиться губами в кожу и оставить синеватое налитое пятно. И таких десяток по всем ягодицам.       Он уже привык к молчанию Рики — тот напросто принял свое положение, растворяясь в нём настолько, насколько позволено. Рики не видит, как Сонхун стягивает с себя дорогие брюки и откидывает ремень с позолоченной пряжкой. Но чувствует, как влажная крупная головка касается его промежности, кружа на едва растянутом анусе.       — Ты хочешь убить меня? — хрипло спрашивает Ники, ведь понимает, что смазки нет ни у кого, а анальный секс у него был в последний раз года два назад. Отвык чувствовать себя растянутым почти каждодневно.       — Всего лишь покажу то, чего заслуживают такие потаскухи, как ты, — толкается, впившись пальцами во вмиг напряженные ягодицы.       Рики вскрикивает, громко и болезненно, он давится слюнями, заполнившими его рот, и вгрызается в подушку зубами. Но Сонхун оттягивает его за блондинистые волосы и вталкивает в рот пальцы, а другой рукой хватается за пульсирующую местами шею. Кадык дергается, и Рики вздыхает, пытаясь привыкнуть к боли, наполняющей его вместе с крупным членом. Еще пытается расслабиться, чтобы наконец-то спокойно принимать толчки, что не особо получается, ведь Сонхуна невозможно контролировать. Он качается своими бедрами вперед, наклоняясь и целуя в участок между шеей и плечом.       Вновь живот скручивает и мышцы напрягаются. Рики пытается дышать, но длинные пальцы во рту давят на язык, собирая скопившуюся горячую слюну. Толчки умеренные и глубокие, почти до самого упора. Сонхун выпрямляется на считанные секунды, освобождая припухший рот, и опускает ладонь на сочащийся вязкой смазкой член. Рики толкается в руку в такт толчкам, чтобы пробудить в себе хотя бы нотку удовольствия. Он знает: оно придет скоро, совсем скоро…       Руки не держат, Рики опускается на локти, грудью упираясь в матрас, футболка намокла, и Сонхун помогает её стянуть, расцеловывая спину, на коей покоятся шоколадные родинки и пятна от слишком горячих касаний.       Сонхун, не выходя из уставшего тела, рывком переворачивает на спину и нависает над ним. Рики смотрит прямо в глаза, не контролируя свои порывные слёзы обиды, боли и удовольствия. Сонхун растянул его своими беспечными толчкам, кажется, если выйдет, то Рики умрет от опустошения… Но оргазм ещё так чертовски далек для него. Только вот у Сонхуна совсем иначе, он заменяет чужую ладонь на члене своей и ускоряет темп, входя и выходя под шумок вздохов и плача.       Накрывает первого Сонхуна, он под протесты заполняет растраханный анус своей спермой и продолжает толкаться, ведь возбуждение вновь подступает. Хлюпающие звуки раздражают слух, но он только движется, надрачивая член Рики своей ладонью, чтобы юноша наконец-то кончил. И кончает, протяжно и громко выдыхая.       На диване недостаточно места, чтобы Сонхун прилег рядом, он прислоняется спиной к подлокотнику и смотрит на влажное и розоватое тело с кучей красных и синих пятен. А из ануса, сжимающего от пустоты, вытекает струями белесая сперма, пачкая бирюзовый цвет.       — Думаю, никто больше не трахает тебя так, как делаю это я, — Сонхун облизывает сухие губы и скользит взглядом к пустым глазам.       — Ты убиваешь меня, Сонхун, почему ты напросто не можешь отпустить меня и принять то, что все уже давно закончилось? — медленно — дыхание не позволяет быстрее, говорит Рики. — Тебе, блять, уже пора завести семью и не думать о каком-то студенте, почему ты не можешь понять этого?       Алкоголь уже выветрился, Сонхун усмехается, пододвигаясь ближе и вновь пристраиваясь меж не сведенных ног. Он наклоняется, заглядывая в темные, наполненные стеклом глаза.       — Когда ты только закончил старшую школу, тебе все это нравилось, — шепчет в губы, едва касаясь их. — Почему ты тогда не думал о том, что так спокойно подставляешься взрослому мужику? Не пытайся сделать меня крайним, мы начали это вместе, а не только один я.       — Влюблённость, которой сейчас и не пахнет. Я действительно любил тебя, — лжёт, так гнусно и противно. — Уже давно всё поменялось. Я счастлив в отношениях и на новом месте. Я чувствую сейчас себя намного лучше, чем тогда.       А в глазах-то читается неправда. Сонхун вкушает ее с усмешкой и вжимается в спелые губы, отбирая поцелуй у истерзанных и воспаленных уст. Рики не отталкивает, только раскрывает рот и чувствует собственное смирение. Слезы скапливаются и пробираются наружу, Рики сдается, отдаваясь не в чужие руки, а во хватку лжи, струившейся по его болящей душе.       — Тебе так идут эти розы, детка, — выдыхает Сонхун, оттягивая пухлую губу и языком поддевая ранку. — Они созданы только для тебя и твоей светлой красоты.       И никогда не уйдёт — его догнали и вывели на лжи. Разорвали душу и вытянули оттуда цветущий алый бутон со спелым нежным запахом.