И боль моей матери никогда не отпустит меня / And the pain of my mother will not let me go

П. а. Привет...... Это снова я........ Потираю своими маленькими лесбийскими ручками все твои любимые работы......... Но на полном серьезе! Тодороки — один из моих любимых детей из BNHA, и его история ЗАВОРАЖИВАЕТ. Хотя это очень убедительно, я также начала задаваться вопросом, на что это было бы похоже, если бы она была женским персонажем? Боже мой, у Старателя был Тодороки, потому что он хотел инструмент, чтобы победить №1, и явно считает Тодороки принадлежащим ему на основании чего-то (его сил), с чем он не может помочь! Святая Ханна, когда тебе говорят, что твое тело тебе не принадлежит, и ты определяешься тем, как тебя можно использовать? Я могу кричать о том, как женщина-Тодо в этой ситуации внезапно становится параллелью объективации реального мира на следующие восемь лет (не говоря уже о том, что история мужчины-Тодо не выбивается из колеи!). Как изменится ее мировоззрение + ее взаимодействие с миром и людьми вокруг нее + восприятие ее другими людьми? Поэтому я решила начать писать и посмотреть, смогу ли я сама прийти к такому выводу! Быстрые заметки: — Я не специалист по японским гендерным ролям? Я имею в виду, я интенсивно их изучала, но я не японка. Мои знания основаны в основном на моем собственном опыте девочки, родившейся и выросшей в Канаде, поэтому они могут быть не совсем точными/могут больше склоняться в сторону более знакомого опыта. Пожалуйста, потерпите меня! — Я знаю, что если назвать ее Шоко, это разрушит каламбур кандзи, но, пожалуйста. Пожалуйста. Я люблю кандзи и просто не могла найти способ обойти это, не оставив ей явно мужское имя. — Тододеку придет позже! Мидория еще даже не пришел, ха-ха. — Стэнь Фуюми или погибни от моих рук.

***

Странное дело, подумала Шоко, быть девочкой. Дома об этом редко упоминали после того, как проявилась ее причуда. В детстве женщины в доме не уступали мужчинам в численности. Мать и Фуюми обожали ее в первые дни ее жизни, еще до того, как она обрела силу: Фуюми было семь лет, когда она родилась, и девять, когда Шоко стала достаточно взрослой, чтобы играть с ней в моделей. Они вдвоем расхаживали по ненастоящему подиуму в слишком больших высоких каблуках и платьях, Шоко понятия не имела, что происходит, но жадно копировала движения своей сестры, когда та кружилась и танцевала, а их мать смеялась и хлопала им. Эти воспоминания были ее любимыми, гораздо более предпочтительными, чем те времена, когда она проходила мимо тренировочных помещений и слышала крики Тойи и ее отца, прежде чем вспыхивало пламя и из, казалось бы, ниоткуда материализовалась служанка, чтобы подхватить ее и убрать прочь. Нет, воспоминания о том, как она была маленькой, одевалась вместе с Фуюми, когда ее мать завязывала ей волосы в высокие косички, когда она выбегала на улицу и визжала от радости, когда Натсуо поднимал ее и раскручивал — Шоко определенно предпочитала их. Затем однажды в конце декабря Тойя ушел. Он был там, а потом его не стало. Для нее не было ответов. Шесть дней спустя причуда Шоко проявилась во время ужина: огонь и лед вырвались из ее головы после того, как она чихнула. Лицо отца просияло, а мать поникла в тоске. С этого момента ее пол перестал иметь значение. Не было никакой разницы между мужчиной и женщиной на поле битвы невероятных сверхспособностей, как и в тренировочной комнате ее отца (по крайней мере, в то время). Он настоял, чтобы ее волосы были коротко острижены, длинные пряди отрезаны до ушей. Детская жалоба Шоко на то, что она похожа на мальчика, была встречена резким шлепком по щеке ее отца, а ее юное тело отлетело на пол от удара. Больше она на это не жаловалась. Ее дни состояли из тренировок, пока она не заболевала, слезы не текли по ее лицу, а огонь и лед беспорядочно вырывались из ее тела. Ей было три года, когда появилась ее причуда, четыре, когда она начала тренироваться, и пять, когда ее последние контакты с женщиной были удалены из жизни во вспышке боли и слез, свистевшего чайника и обгоравшей плоти. Фуюми больше почти не разрешали с ней разговаривать, после того судьбоносного обеда в конце декабря, а теперь и ее матери больше не было. У Шоко не было ничего, кроме силы и отца, двух вещей, которые она быстро научилась презирать. Ее сердце начало холодеть и замерзать. В ее начальной школе были только девочки. Она была очень элитарной школой только для богатых дочерей. Шоко особо не выделялась, полностью игнорируя других учеников. Зачем ей участвовать в футбольных матчах, занятиях по хору, обеденных беседах? Она жила в другом мире, не то что они. Эти девочки, которые говорили слишком громко, смеялись и подбадривали друг друга, имели доступ к таким пустякам, как куклы и игровые приставки — Шоко не понимала их. Комментарии о ее внешности и поле не появлялись вплоть до средней школы, когда ее обучение стало совместным, и мальчики стали частью школьной жизни. Шоко не заботились о мальчиках так же, как она не заботилась о девочках — они не были частью ее мира, ее мира боли и ожогов, и отца, которого она ненавидела настолько, что полностью перестала использовать его силу. Ее первый год в средней школе заставил ее вспомнить, что она все ещё девушка. Взгляды в начальной школе были смущенными и раздраженными, часто из-за того, что Шоко отмахивалась от всех, даже не отвечая словесно. Те, что она получила сейчас, они… они были похотливыми. Внезапно она стала той, кто в замешательстве уставился на одноклассников, оглядывающих ее тело, часто останавливаясь на ее груди или ногах, где юбка задиралась чуть выше колен. Это было и удивительно, и поучительно — она поняла, что в этом она отличалась от своего отца, отличалась от подавляющих и устрашающих великанов, которых он считал идеальными героями. Эти взгляды, возможно, вызывали у нее отвращение, да, но теперь у Шоко было оружие сильнее ее льда. «Мне нужен бюстгальтер». Она сказала это за день до тренировки, примерно через месяц после начала средней школы. Внутренне она расхохоталась, увидев, как лицо ее отца напряглось от дискомфорта. Не думал, что это когда-нибудь произойдет, не так ли, кусок мусора? «Все остальные девушки их носят. Мне тоже нужен». — …Тогда мы скажем горничной, чтобы она купила тебе пару. Старатель выглядел так, будто не знал, что еще сказать, и Шоко наслаждалась этим. Она не нуждалась в лифчике так уж сильно — хотя она была высокого роста, сочетание интенсивных тренировок и тщательно контролируемой диеты означало, что она было довольно мускулистой, а ее крепкое, но худощавое тело выглядело скорее андрогинным. Через несколько ночей после того особенно жесткого сеанса специально присланная горничная, подтвердила, что все, что ей действительно нужно, — это спортивный бюстгальтер. И ладно с ним. Это само по себе зажгло лампочку в ее голове — ее женственность была тем, что она могла использовать, чтобы отомстить своему отцу, ублюдку, лишившему ее детства. Постепенно она начала отращивать волосы. Стрижка под мальчика, которую она носила с четырех лет, уступила место локонам до подбородка, и Шоко наслаждалась едва заметным приступом раздражения отца после того, как ее волосы наконец коснулись плеч, стали достаточно длинными, чтобы она могла завязать их розовой резинкой… на самом деле, это не тот цвет, который ей особо нравился, но разве он не предназначался для девочек или что-то в этом роде? Ее конечная цель состояла в том, чтобы отрастить волосы до длины, которую она помнила у своей матери, до груди или около того. Чем больше она будет похожа на родителя, чью причуду она планировала использовать всю свою жизнь, тем лучше. Тем больше она будет напомнить ему, кто из родителей позволил ей добиться успеха. Все это было исключительно назло, если честно. Сердце Шоко оставалось покрытым инеем, не впуская в себя какое-либо настоящее счастье. Ее мир все еще был суров и жесток, и она знала, что даже если она смягчит свое сердце совсем на чуть-чуть, она проиграет. Она видела, что случилось с ее матерью. Все, что она знала о Тойе, это то, что у него случился нервный срыв и он сбежал. И самое главное, она притворялась, что спит по ночам, когда дрожащая Фуюми заползала в ее спальню, прижималась к ней, шептала рыдающие извинения и спрашивала пустоту, почему все происходит так, как сейчас. Родословная Тодороки была полна ниточек, готовых оборваться в любой момент, и Шоко знала, видела своими глазами. Этого бы с ней не случилось, если бы она могла хоть что-нибудь сказать по этому поводу. Она не особенно хотела быть героем, вся фишка которого заключалась в его поле — такие люди, как Полночь, всегда заставляли ее закатывать глаза — но могло ли это быть тем, что сделает ее непохожей на ее прославленного донора спермы? Тогда она с радостью исправит свою внешность. Бог свидетель, ее поведение точно не изменится — это слишком за пределами возможностей Шоко. Мысль о том, чтобы широко улыбаться, визжать при виде милых вещей и вести себя весело, была просто невыносимой. Но если бы она могла подражать сдержанной эстетике элегантной женщины — о, ее мать была элегантной, я скучаю по тебе, я скучаю, скучаюскучаюскучаю — тогда она достигла бы своей цели. «Онэ-сан. Пожалуйста, научи меня макияжу». Фуюми вздрогнула над домашней работой в столовой, глаза ее расширились при виде сестры. Старшая девочка училась на втором курсе университета, усердно училась каким-то предметам — Шоко особо с ней не разговаривала. У нее не было возможности, если не считать тех ночей, когда она не прокрадывалась в комнату Шоко, и Фуюми просто разговаривала сама с собой рядом с ней. Двухцветная девушка тупо смотрела вперед, пока Фуюми пыталась подобрать слова. «Я… Это э… О, верно, ты хочешь научиться маскировать раны?» Их немногочисленные взаимодействия за эти годы часто включали в себя прикрывающую синяки и ожоги для своей младшей сестры Фуюми, ведь она научилась делать это и для всех остальных в доме. Шоко ненадолго задумалась над тем фактом, что Фуюми, по сути, стала матерью в возрасте десяти лет, прежде чем покачать головой. «Нет. Я хочу научиться макияжу. Настоящему макияжу, как у тебя. Его носят и другие девушки, я тоже хочу». Немного натянуто, но теперь, когда она училась во втором классе средней школы, других учениц это, по крайней мере, интересовало. Фуюми выглядела так, словно не знала, что сказать, прежде чем нерешительно улыбнуться, один раз постучать по экрану телефона и что-то проверить. — Ладно, эм… да, папы не будет дома еще несколько часов. Я могу показать тебе кое-что». Поднявшись, Фуюми отряхнула джинсы и повела Шоко в спальню. Она была не такой большой, как ее собственная, но обставлена побольше, стены украшали несколько постеров, в которых Шоко смутно узнала популярного певца. У нее также не было туалетного столика, как у ее старшей сестры, маленького и заваленного всякой всячиной. «У меня не так много того, из чего можно сделать прям боевую раскраску, но папины деловые партнеры обычно приносят всем подарки, когда встречаются у нас дома, так-а! Но ты, наверное, уже знаешь это, ха-ха. Бьюсь об заклад, ты не особо трогала свою. Шоко в замешательстве нахмурила брови. — Подожди, что ты имеешь в виду под «свою»? Они приносят подарки? Теперь настала очередь Фуюми смутиться. «Гм, да. Знаешь, как когда… Например, когда у него была встреча с Босаткой и его командой по связям с общественностью в прошлом месяце? На самом деле Шоко это помнила. В их поместье был встроен конференц-зал, поэтому встречи с другими важными шишками не были редкостью. Как обычно, ее вместе с братом и сестрой пригласили поприветствовать команду Босатки и обменяться любезностями с несколькими людьми, прежде чем им сказали возвращаться обратно к тому, что они делали до этого — просто обычный этикет, честно говоря. Герой казался достаточно милым, хотя Шоко на самом деле не слишком заботило все это. «Я помню.» «Ага! Например, как папа передал нам эти подарки? У меня есть очень красивый набор чайных чашек, у Натсуо аккуратный маленький плеер, а у тебя, кажется … о! У тебя этот милый розовый блеск для губ!» Фуюми щелкает пальцами, вспоминая это. «Помнишь? В серебряной обертке? «Я буквально ничего не получила. Я никогда раньше не получала подарков от героев». Шоко моргнула, замешательство сменилось непониманием. «… Отец, должно быть, забирал все, что предназначено для меня». — Это… о. Эм. Может быть, э. Неважно.» Лицо Фуюми поникло, неловкость разлилась по всей комнате, пока она не издала нервный смешок и не хлопнула в ладоши. «…Хорошо! Тогда давай я покажу тебе, как пользоваться косметикой. Гнев Шоко из-за этого открытия превратился в повод для злости. Значит, он отказывает ей в возможности выбрать, каким человеком она хочет быть? На самом деле, ни хрена не удивительно. Это буквально вся ее жизнь. Но этого дерьмового старого ублюдка сейчас здесь нет, и она собирается накраситься, несмотря ни на что. Фуюми подвела ее к туалетному столику и собрала волосы Шоко в свободный низкий хвост, прежде чем заколоть челку. «Эм, да. Итак, я собираюсь сделать тебе макияж, чтобы ты представляла, как это происходит. О-обо всем по порядку, сначала мы уберем твои волосы, чтобы они не мешали. О-они очень длинные! Уже выше лопаток». Фуюми слишком старалась снова наполнить атмосферу светом, ее усилия были достаточно усердны, чтобы добиться от Шоко ответа. «Я отращивала». «Они очаровательны!» Интонация в голосе Фуюми указывала на ее облегчение, когда она получила ответ. Шоко слишком хорошо знала, что она не всегда давала понять, что слышит людей, кивком или движением взгляда. «Хорошо, я собираюсь начать с праймера. Он в основном подготавливит твою кожу к макияжу и гарантирует, что он никуда не убежит». Фуюми рассказала Шоко обо всех шагах, младшая довольствовалась тем, что просто слушала сестру, когда она рассказывала о различных продуктах и о том, как каждый из них работет. Единственная небольшая пауза была во время нанесения тонального крема, голос Фуюми затих, когда макияж начал достигать края ее шрама. Шоко знала, что этого будет недостаточно, чтобы скрыть шрам: если супер дорогие препараты, разработанные лучшими японскими специалистами по уходу за кожей, не сильно перекрывают его, несмотря на то, как сильно ее отец настаивал на этом еще в юности, то тональный крем определенно не справится. «Просто обойди его. Макияж глаз можно нанести как обычно, но скрыть шрам все равно слишком сложно». «Т-точно!» Немного спотыкаясь, Фуюми вскоре вернулась в ритм, перейдя к контурингу и объяснению, как закрепить макияж. Шоко молча наблюдала, как ее лицо постепенно менялось, внутренне понимая, что она не могла вспомнить, когда в последний раз краснела, когда на ее щеки наносили розовые румяна. Сам макияж ее не слишком интересовал, но было немного… приятно. Делать то, что сделала бы обычная девушка ее возраста. Были ли у ее одноклассников старшие сестры, которые показывали им, как наносится подводка для глаз? Они также осторожно уклонялись от бигуди для ресниц, пока им не объяснили, что это? Это был нормальный мир, в котором ей было отказано на протяжении всей ее жизни — тот, в котором было отказано и Фуюми. Старшая девочка выглядела так, будто и правда развлекалась, шутя над названиями продуктов (Шоко понятия не имела, что означает «Глубокая глотка» или почему ее сестра хихикала, когда она это произносила, но это действительно звучало как не лучшее название для румян) и праздно болтая о прошедшем дне. Оказывается, ее специальностью был учитель младших классов. За час Шоко узнала о своей старшей сестре больше, чем за последние семь лет. В какой-то момент Фуюми отлучилась на минуту и вернулась с маленьким черным плеером в руках. «Это тот плеер, который Натсуо получил от Босатки и его фирмы — он дал мне его одолжить!» Включив его и повозившись с мобильным в течение минуты, комната вскоре наполнилась музыкой. Она не была какой-то особенной, какая-то поп-песня, но Шоко тем не менее обнаружила, что качает ногой. Может быть, это было просто потому, что она наслаждалась всей этой атмосферой — удобной, беззаботной, с руками, которые мягко касались ее без намерения причинить вред. Это было классно. Действительно классно. Ее губы слегка изогнулись, на лице появилась легкая улыбка, когда Фуюми вернулась к макияжу. — Почти готово, Шоко-лат. Наступила пауза, когда Фуюми поняла, что она сказала, девушка издала звук «иип» и отстранилась, хотя Шоко нравилось ощущение руки на щеке. «Я, э-э, прости! Э-это выскользнуло, я- — Нет, онии-сан. Все нормально.» Сердце Шоко подпрыгнуло от этого прозвища. Боже, сколько времени прошло с тех пор, как она это чувствовала это в последний раз? Минимум шесть лет, а может и больше. Первоначально оно исходил от Натсуо — когда Шоко была очень маленьким ребенком, любовь Шоко к холодной собе могла переплюнуть только любовь к шоколаду, особенно к молочному. Учитывая, насколько легче было дать ей кусочек шоколада, чем приготовить полноценный обед, она съедала его очень много. Заметив ее обожание, Натсуо дразняще дал ей прозвище «Шоко-лат», потому что, смотри, Фуюми, смотри, мама, разве это не звучит как шоколад, когда ты говоришь это быстро?! Назовем ее Шоко-лат! И оно держалось до тех пор, пока не развилась ее проклятая причуда, пока ее не оторвали от этой любви и тепла и не заставили сесть на строгую диету, где не было места сладкому. … Боже, она не ела шоколад аж с пяти лет. «Пожалуйста. Можешь называть меня так». Фуюми выглядел нерешительно. — Я… Если ты уверена, то… ладно, Шоко-лат». Скрывая тепло, разлившееся по ее телу от этом имени, Шоко вернулась к рутине макияжа и болтовни, время от времени перемежающейся словами про себя. Ей было не так много, чтобы сказать, ведь у нее было не так много в жизни, о чем можно было бы говорить, о чем она хотела говорить, но она рассказала историю о мальчике из ее класса, который разыгрывал учителя с помощью губки для школьной доски над дверью, но причуда учителя, лазерные глаза, моментально испепелили ее. Хотя в то время она не нашла это особенно интересным, радостный смех Фуюми вернул ей улыбку на губы. Может быть, не так уж ей и нужен был этот макияж. Может быть, ее действия контролировало даже не желание насолить отцу. Когда Фуюми предложила уложить ей волосы, Шоко соглашалась по совершенно другим причинам. Может быть… Может быть, она просто хотела испытать хоть немного обычного счастья. Она даже на самом деле рассмеялась из-за того, что лак для волос заставил Фуюми чихнуть. Шоко могла забыть о своем бремени как объекта, созданного для того, чтобы обогнать нынешнего Номер Один. Она была обычным ребенком, который развлекался со своей сестрой. Однако все хорошее должно когда-нибудь заканчиваться. А в семье Тодороки все всегда заканчивалось огнем и слезами. Пока Фуюми рылась в ящике туалетного столика в поисках идеального аксессуара для ее недавно уложенных волос (которые теперь едва касались ее плеч из-за того, что в распущенном виде выглядели длиннее, но Шоко это не особенно заботило), играла музыка, достаточно громко, чтобы заглушить топающие шаги. Достаточно громко, чтобы убедиться, что ни один из них не услышал звонка телефона Фуюми с предупреждающим сообщением от Натсуо. Достаточно громко, чтобы они ничего не заподозрили, пока дверь не распахнулась, разрушив их счастливый момент. Фуюми взвизгнула, и Шоко подпрыгнула от внезапного шума и жара. Старатель стоял в дверях, пылающим взглядом глядя на своих дочерей. Глаза мелькнули вокруг сцены, которая, казалось, остановилась во времени — Фуюми застыла в шоке, склонившись над туалетным столиком, с бриллиантовой заколкой для волос в руке. Шоко, мертвенно неподвижная, с руками на коленях, лицо полностью накрашено, волосы завиты. Играет музыка, слишком веселая для такой ситуации. «… Шоко». Старатель говорит ровным голосом — плохой знак. «Переоденься. Начинаем тренировку через двадцать минут. — Ты… — голос Шоко на мгновение застрял у в горле. — Ты рано пришел домой. Глаза отца стали суровыми. «Работа закончилась раньше. И я не помню, чтобы отзывал предыдущий приказ. А что касается тебя, — взгляд Старателя обратился к Фуюми, которая заметно дрожала под его взглядом. «Мне надо поговорить с тобой.» — Это… Отец, это была моя идея. Реальность ситуации внезапно обрушивается на Шоко, и она изо всех сил пытается встать на ноги и встать между Старателем и своей старшей сестрой. — Ты не можешь… Это я попросила ее сделать, не… «И она согласилась с твоими детскими капризами». Рука обхватывает ее запястье, и Шоко сдерживает крик, чувствуя, как жар прожигает длинный рукав ее школьной формы. «Это не твой мир, Шоко. Не та жизнь, для которой ты создана. А теперь смой это дерьмо со своего лица и встречаемся в тренировочном зале, пока всем не стало еще хуже. — Шоко, дорогая, пожалуйста, просто уходи. — умоляет Фуюми, и Шоко чувствует, как её сердце разрывается от тона её голоса. — Все будет хорошо, пожалуйста, пожалуйста, просто уходи. Она даже не может заставить себя оглянуться назад, когда ее охватывает стыд за то, через что она заставила Фуюми пройти. Отбрасывая руку Старателя, она обходит его и выходит в коридор. Как только она скрылась из виду, она занимает самую дальнюю ванную от этого крыла дома. Шоко узнает, что труднее стирать макияж, когда ты плачешь из-за чего-то другого, не из-за огромной физической травмы, впервые за четыре года. В этот вечер она узнает много нового. Она узнает, что Старатель не прочь пригрозить «сжечь эти чертовы волосы», если она не поймет своего положения как его творения. Она узнает, что его атаки становится бесконечно труднее блокировать, когда его подпитывает гнев. Она узнает, что человек с исцеляющей причудой, работающий в частном порядке с огромными фондами, принадлежащими семье Тодороки, может сохранять невозмутимое лицо, счищая ткань, расплавившуюся на ее коже от чистой силы огня ее отца. А на следующее утро Шоко чувствует сокрушительное чувство вины, когда Фуюми, плохо скрывая синяк под глазом и не только, обнимает ее и извиняется за то, что не была осторожной. Шоко-лат, прости, я не защитила тебя. Ненависть Шоко к отцу растет, как айсберг. Она никогда не позволит этому ублюдку победить.