Соседушка

Впрочем, следует заметить, могло быть намного хуже. Лучше уж делить целую квартиру с одним знакомым уже человеком, чем маленькую комнату в общаге с неизвестным. Квартира наша располагалась на окраине, институт же ближе к центру. Назвать её особо уютной или симпатичной было бы большим преувеличением. И, как это у парней водится, после пары месяцев нашего в ней проживания мы её совершенно загадили. Настолько что хозяйка квартиры велела нам провести генеральную уборку под угрозой выселения. Мы целые выходные убили, свой срач разгребая. Сделав определённые выводы, мы решили: нужно постоянно поддерживать чистоту. Во-первых, жить в грязи вредно, а во-вторых, если не будем, нас в следующий раз попросту выгонят. Собственно, решение было очевидным, а вот реализация его была чуточку несправедливой, на взгляд постороннего наблюдателя. Ибо задача эта легла целиком на мои плечи. Однако это только так кажется, будто бы решение такое было неправильным. Дело же было в том, что денег, которые нам присылали родители, было очень мало. Винить их было трудно – зарплаты у них не московские, и они оплачивали не только нашу квартиру, но и учёбу. Поэтому пришлось нам искать работу на полставки. Олег, со своим пробивным характером и харизмой её быстро нашёл, а вот я – нет. И тут мы подумали: пусть он на заработанные деньги еду покупает и счета оплачивает. А я работать не буду, вместо этого возьму на себя уборку и вообще всякие домашние дела, типа стирки или готовки. Делать всё это я, конечно, не умел, но и чем-то трудным мне это всё не показалось. Научусь! Опять же, в отличие от активного жизнелюбивого своего соседа, я предпочитал проводить время дома. Вообще-то к тому времени я несколько оживился – перемены в жизни и новые вызовы хорошо повышают жизненный тонус. Однако не следует думать, что я стал обычным весельчаком-студентом с кучей друзей. От коллектива своего учебного держался… Может и не «подальше», но общался подчёркнуто холодным и деловым образом. Моя скромная личность тоже никого особенно не интересовала, и у нас получилось вполне мирное сосуществование. Больше всего я любил читать и смотреть фильмы. Для фильмов и учёбы я привёз с собой из дома ноутбук, книги же я предпочитал настоящие, печатные. А они стоили денег и немалых. Дома у меня была хорошая коллекция, но привезти её с собой целиком было невозможно. Я взял десять книжек, и быстро понял: этого мало, просто ничтожно мало. Тем более, что на покупку их у меня поначалу вообще денег не имелось. Когда же, благодаря нашему с Олегом договору, свободные средства всё-таки появились, я стал тратить их на книги и только на книги. Может возникнуть разумный вопрос: а как же библиотеки? Видите ли, книги я очень люблю, но довольно грязной извращённой любовью. Нет, не совсем так как вы могли подумать, просто я их держу настолько близко что совершенно не берегу. Читаю за едой, трогаю страницы жирными пальцами. У меня с шестого класса всегда была специальная туалетная книжка. Как правило, какой-нибудь сборник стихов или анекдотов. Лежала эта книженция в сортире, и читалась только в часы особых раздумий. Идея возникла, когда в школе меня немного всякими микробами напугали, гигиеническое решение такое. Не хотелось трогать руками во время еды то, что трогалось в процессе... ну, вы понимаете. А чтобы книгу не читать за едой – это вообще для меня фантастика. Я очень люблю книги, любил и всегда любить буду. Именно они хоть как-то помогали мне при моей школьной апатии. Поэтому в тот момент, когда появилась возможность их покупать, я стал идти на любые ухищрения для экономии. Вряд ли всё-таки это можно назвать жадностью. Жадина скорее копит, а я экономил, чтобы сразу же потратить. Меньше всего мне хотелось портить свою одежду. Из дома я привёз её немного, а покупать новую – это жуткое расточительство! Однако новые мои обязанности к сохранности одежды не располагали. Брызги от масла при готовке, следы от очищающих средств… Всё это было чертовски неприятно, и чуть не испортило мне пару рубашек – они на силу отстирались со второго раза, да и выглядеть стали не очень. И вот тогда пришла мне в голову идея покопаться в местном шкафу. Когда мы с Олегом заезжали, в наше распоряжение была отдана не вся квартира. Антресоли между кухней и прихожей были не только заняты, но ещё и закрыты на замок. А ещё в комнате был встроенный шкаф, который тоже был забит всяким хламом, но при этом оставался открытым. Там были какие-то инструменты, старые шнуры с розетками, коробки и пакеты… В общем, хозяйка сказала нам: ничего не выкидывать, шкаф не занимать, но если что-то понадобиться, можно смело использовать. Ничего, мол, особо ценного там нет. Тогда нам было всё равно. Слишком много перемен, слишком много событий. Какое же тут дело до шкафа? Но вот настала нужда, и мне подумалось: а ведь там может быть и кое-какая одежда. Да хотя бы тот же фартук или рубашка какая-нибудь старая. Пакетов там было много: а ну как чего-то найдётся для домашней работы? Я стал копаться, и в самом деле нашёл два пакета с одеждой. Точнее даже три, но старая провонявшая нафталином куртка мне была неинтересна. В двух же пакетах лежали вещи полезные, хотя перед использованием их определённо следовало постирать. Воняли они от пребывания в шкафу ужасно! Принадлежали они женщине. Как мне сперва показалось, чуть помладше моей мамы. Скорее всего, она была религиозной или, как минимум, каких-то строгих традиционных нравов. Хотя возможно… Возможно всё дело обстоит ровно наоборот. Чуть позже мне в голову пришла другая ситуация. Какая-нибудь девушка из строгой православной семьи, которая и эту семью свою и её устои терпела, но всем сердцем ненавидела. Очень ей хотелось покинуть свою юдоль скорби, и для этого она поступила в институт. А семья наверняка сняла ей эту квартиру. Ну не в общагу же её отправлять жить, где сплошной грех и блуд! Я вот в первую же неделю учебы узнал, какой разврат в общаге творится, даже туда не заселяясь. Девушка же сия, едва лишь покинув отчий дом, послал к чёрту все его правила и запреты. Устроилась подзаработать денег, и тут же накупила себе ранее запретных штанов, мини-юбок и прочих недозволенных для благонравной дамы вещей. Ну а старую свою, ставшую ненавистной одежду закинула в пакеты и запихнула в шкаф. И это, между прочим, не просто фантазия, это моя попытка воссоздать цепочку событий на основании различных деталей. Да, я тогда как раз себе полный сборник историй про Холмса купил. Во-первых, одежды сии были убраны в пакеты из достаточно современных и модных (хотя и недорогих) магазинов. Во-вторых, они явно там стояли всего лет эдак пять, а может, в крайнем случае, десять, в то время как остальное… Куртке, например, было лет пятнадцать-двадцать, от неё чуть ли не духом советским веяло (притом даже буквально). В общем, одежду эту туда закинули куда позже, и делали это не особенно аккуратно. В пакеты она была не сложена, но именно напихана. А сами пакеты были с какой-то особой яростью затолканы в шкаф. В общем, одежду эту явно не ценили, а скорее всего даже ненавидели. Но выкинуть, всё-таки не решились. Теорию мою подтверждали сами одежды: там были только длинные юбки, длинные платья и несколько больших платков, явно предназначенных для укрывания головы. Логично, что именно такая одежда как раз и вызывала ненависть у прошлой обитательницы квартиры. Рубашки там и свитера она оставила. Наверное, ещё какую-нибудь длинную юбку одну и платок – в церковь ходить. А может и нет, может её родители так своей верой достали, что она лишь притворялась. Мне, пожалуй, хотелось бы думать именно таким образом. Приятно осознавать, что другое человеческое существо вырвалось за пределы своего унылого беспросветного бытия и обрело долгожданную свободу. Даже если свобода эта лично мне бы показалась несколько банальной. Ну и, наконец, последним подтверждением стали слова самой хозяйки квартиры. Я спросил её про прошлых жителей, и та особо ничего скрывать не стала. Да, была девушка, студентка. Хорошая, ответственная такая, на врача училась. Правда после неё там ещё два года жил один уже совсем нехороший парень, которого она, хозяйка, выставила. И нам, ещё раз напомнила женщина, следует за порядком следить, а не то… Про одежду я ничего упоминать не стал, но картина в голове у меня сложилась, я даже с годами почти угадал. Хотя, конечно, не без дырок теория моя, но… Да суть не в ней! Суть в том, что эта одежда совершенно точно никому не нужна была, её просто не замечали среди остального мусора в шкафу. До этого меня немного коробило: а ну как чужое, а ну как кому-то надо? Теперь же я был уверен: можно без всяких зазрений совести использовать эту одежду. После стирки, само собой, а то и двух. Очень уж она пахла. Да, это были платья и юбки… Но меня почему-то как-то даже и не беспокоило особо. Очень я был вдохновлён историей загадочной расправившей крылья студентки, да и основной моральный вопрос был в том, что вещи это чужие, а не в том, что они женские. В общем, я стал носить их дома. Платья отдельно, юбки же с теми своими подпорченными рубашками. Разумеется, скрыть этот факт от Олега у меня не получилось. Да я, признаться, даже и не пытался. Не казалось мне, будто бы я делаю что-то предосудительное. Какая вообще разница, в чём я посуду мою и еду готовлю? Пожалуй, я всё-таки старался не попадаться ему на глаза, но как-то без должного усердия. Больше не из страха перед насмешками, а из нежелания всё объяснять. Однажды он пришёл, а я как раз в коридоре пол мою, в юбке и рубашке своей. Он, разумеется, несколько прифигел и потребовал объяснений. Пришлось пересказать свои книголюбивые аргументы, равно как и указать источник данной одежды. Олег не стал ни ругаться, ни возмущаться, хотя некоторую толику уважения в его глазах я явно потерял. Он обозвал меня чудиком, но пообещал никому ничего не рассказывать. Чем, кстати, меня ни разу не удивил, зато напомнил мне нехорошие вещи. О том, что именно было для него важно! Очень не хотелось ему запятнать свою репутацию! Например, общением со школьным слабаком, или же странным студентом-культурологом, который дома иногда юбку надевает. Конечно же, некоторые парни бы не удержались и всё приятелям вывалили, лишь бы надо мной понасмехаться, ославить. Даже насмешки лёгкие в счёт проживания с таким «чудиком» в одной квартире их бы не оставили. Но Олег нет, он был другой натуры. В некотором роде, эгоистичен или даже эгоцентричен. Ему вообще не было дело до того что там у других людей происходит, лишь бы ему самому не было вреда, а только одна сплошная польза. В тот момент я особенно ярко увидел эту черту. Он не требовал от меня одеться в нормальную одежду – ему моя юбка не вредила. Зато он потребовал, чтобы я язык за зубами держал, и случайно кому-нибудь в институте про свой наряд не ляпнул. Ибо слухи об этом ему могли бы пусть немного, но всё-таки навредить. Впрочем, опасения его были напрасными. Кому ляпнуть? Я там почти ни с кем не общался! Вообще-то жить вместе с Олегом мне даже, в некотором роде, нравилось. Он не водил никого домой, и не пытался меня куда-то таскать. Не навязывал своего общения, не пытался вновь подружиться. Он даже личное пространство уважал, требуя то же самое по отношению к себе. В общем, для нелюдимого книгочея вроде меня это был довольно неплохой сосед. Правда, бардак от него был ужасный. Я-то, с тех пор как уход за домом на мои плечи лёг, стал намного аккуратнее. А вот Олег даже хуже себя вести стал! Может это и мнительность моя, но скорее всего так и есть. Он, в некотором роде, платит за мои услуги, и использует их в полной мере. Вполне в духе его эгоистичной натуры. Но всё равно, как сосед был он достаточно удобен, ибо в мои дела лишний раз не лез, и своими не грузил. Мы опытным путём пришли к некоторым правилам совместного проживания, и неукоснительно их соблюдали. Правда, вот тут был небольшой подводный камень. Для Олега наличие права не имело контекста. Если договорились что можно, значит можно всегда. По правилам, например, разрешается громко слушать ролики с телефона или смотреть фильмы, с девяти утра до десяти вечера. Для меня было очевидно: правила эти применимы не всегда, есть у них некоторый моральный ограничитель. Например: когда Олег однажды перепил и страдал от похмелья, я старался сидеть как можно тише, даже страницы на книгах перелистывал аккуратно. Понимал что человеку плохо, его не нужно тревожить. Это очевидно для любого в ком есть хоть чуточку эмпатии. А вот для него – нет. Когда я лежал простуженный с температурой и пытался заснуть, он вполне себе слушал какой-то стендап со своего мобильного, на полной громкости. Олег, разумеется, понимал, что мне нужны сон и покой. Но моего соседа это просто не волновало. Его права – это самое важное, а мои хотелки – сугубо мои проблемы. Впрочем, такие случаи были достаточно редкими. Обычно его эгоизм особого вреда мне не наносил. Ко всему, он в принципе дома проводил мало времени. Учился, работал, гулял и пьянствовал с друзьями. В общем, жил полной студенческой жизнью, которой я старательно избегал. Наверное, поэтому я его нисколько не стеснялся. Точно знал: я могу делать что угодно, пока его лично это не задевает. И по этой причине я, со временем, стал дома носить одни только юбки и платья. Ну, то есть если бы не этот его подчёркнутый равнодушный эгоизм, я бы, наверное, не решился. Причины-то у меня были другие и вполне прозаические. Во-первых, это позволяло мне не пачкать свою нормальную одежду. Что уже много значило, ибо дома она пачкалась довольно быстро, и от стирок постоянных сильно изнашивалась. Чужую же одежду было не жалко. Во-вторых, это было, в некотором роде, эффективно в вопросах экономии времени. Не нужно было переодеваться, чтобы приготовить ужин, и потом назад. Опять же, если раньше я старался за один раз сделать всего да побольше, дабы туда-сюда из штанов в юбку не скакать, то теперь можно было распределять работу любым удобным образом. И, наконец, в-третьих, мне они просто нравились, за пару месяцев использования я стал находить их очень удобными и комфортными. Нет, были ситуации, в которых длинная юбка скорее мешалась. Например, при мытье пола вечно промокала! Но, во-первых, я научился таких вещей избегать, а во-вторых, их в принципе было не так много. Мне было комфортно в длинных юбках. Особенно нравилось поджимать под себя ноги при чтении, и как бы укутываться в неё. Впрочем, был даже у длинных юбок один небольшой недостаток – с ними немножко поддувало. Я прикинул: а как женщины с этой проблемой справляются? И ответ был очевиден. Под юбку следует что-то одевать. Например, штаны. Но их с юбкой носить оказалось как-то неудобно, и при мытье пола испачкать был шанс. Какова была альтернатива? Довольно банальная для женщин, но несколько смущающая для меня. Разумеется, для этой цели следовало использовать колготки. Меня несколько покоробила эта мысль, признаюсь. В основном из-за необходимости их покупать. Что же до мнения Олега об этом… А оно меня не волновало. Это моё дело, он в него лезть не станет. Теперь уже мой типичный домашний наряд состоял из платья, колготок, тёплых носок и, опционально, из тапочек (в основном во время работы с водой). Колготки я купил себе плотные, но телесного цвета, чтобы не сильно бросались в глаза как моему соседу, так и мне самому. Сперва они мне очень непривычными казались. Однако скрыть факт их ношения я, опять же, даже не пытался. Какой смысл, если мне всё равно нужно их хоть иногда стирать и где-то сушить? Олег ожидаемо никаких особых возмущений не высказал. Было заметное некоторое удивление, но до тех пор, пока я всё это делал дома, его ничего не касалось. Не знал он, что я спустя пару недель стал носить колготки под штанами, во время поездок своих в институт. Мне они вообще очень понравились. Такое приятное ощущение вызвали, и в качестве утепления хорошо работали. Какой смысл был носить на холоде двое штанов, если можно одни заменить колготками? Да никакого! И вот это я уже скрывал от своего соседа, ибо против подобной затеи он бы, вероятно, всё-таки стал протестовать. А зачем мне с ним лишний раз ссориться? Скрытно надеть колготки, живя с человеком в одной комнате – это не так просто, пока не поймёшь одну банальную вещь: в туалете за тобой следить никто не станет. Поэтому я каждое утро перед выходом в институт шёл, закрывался в данном помещении, и надевал под штаны колготки. После чего выходил, и мы вместе ехали в институт. А вот назад возвращались, как правило, индивидуально. Я пораньше, а вот Олег иногда под самую ночь. Одновременно с подобными изменениями в бытовой сфере, меня будто бы стали покидать остатки прежней апатии. Во всяком случае, настроение моё улучшилось, и я стал менее закрытым человеком. Вот, например: в прежние времена я никогда не читал вне дома. Во-первых, очень уж сосредотачивался на чтении, а во-вторых, как-то немножко стеснялся. Но тут мне как-то в голову пришло: чувак, ты колготки под штанами носишь, ты дома в платье ходишь, какого чёрта ты читать-то в общественных местах стесняешься? Аргумент был воистину убедительный. А что до сосредоточенности, то всё те же стихи, анекдоты, басни и прочие маленькие по тексту форматы вполне для чтения вне дома подходили. Уж если мне пару минут в туалете хватает… Вообще-то любовь моя к чтению не имела чётких границ, скорее речь была о предпочтениях. Хотя нет, границы были: я чётко разделял литературу учебную и художественную. Первая мне не нравилась, хотя читал я иногда и её. Если же говорить о художественной… Я мог запросто читать как ужасы, так и женский любовный роман, как быдловатый боевичок про бандитов, так и цветастые возвышенные стихи. Что-то мне нравилось больше, что-то меньше, но прямо единого жанра я выделить для себя не мог никогда. Олег порой шутил: мол мне с моим чтением нужно было на филолога учиться. Я же был с ним не согласен. Я люблю читать, но никогда не получалось у меня литературно оценивать написанное. Чёрт, да я даже не мог сказать, почему мне некоторые вещи нравится больше, а другие меньше. Почему для меня Чехов и Достоевский – хорошо, а Толстой и Горький – плохо? Почему мне нравятся стихи Пушкина, но вызывает отторжение его проза? Ну вот не понимаю я этого, и всё тут! И честно сказать, мысли о попытке вникнуть и всё выяснить меня даже как-то пугали. Боялся я лишиться главной своей жизненной радости. Например, очень я любил переводы английской поэзии. Язык страны сэров и пэров я знал плохо, но всё равно купил себе книжку, в которой оригинал стихов стоял напротив перевода. Старался как-то вникнуть в слова. Что не преминули заметить мои сокурсники и сокурсницы. Правда, только заметить, не более. Все, кроме одной. Её звали Люда, и она была страстной поклонницей поэзии. Не конкретно английской, и даже не только классической европейской, а скорее поэзии вообще. Она знала много её видов, и даже владела некоторым теоретическим базисом. Которым, впрочем, не кичилась, и разговаривала со мной на равных, несмотря на моё полнейшее дилетантство. Своим томиком со стихами я вызвал её интерес. Культурологи мы там или нет, но никто больше не читал стихи между парами. Ну, или делали это не столь очевидным образом, с телефонов. Я же своим бумажным томиком расположил её к себе. До того момента она была для меня лишь одним из лиц в моей группе. Очередным человеком, с которым я вижусь почти каждый день, но общение с которым ограничивается словом «Привет». Она была девушкой объективно привлекательной. Несколько портили лицо очки, но в остальном вполне хороша собой. А также, в отличие от меня, Людмила не чуралась общаться с другими людьми, не жила в добровольной изоляции. Наоборот, была очень дружелюбна. После нескольких наших бесед, она дала мне почитать собственные стихи. Распечатку на шестьдесят страниц мелким шрифтом. Я забрал их домой и честно прочитал всё. Прочитал и понял, что любовь Люды к поэзии осталась трагически безответной. Стихи её были банальны и отличались совершенно ужасным качеством. Рифма там была редкой гостьей, а если и забредала, то скорее случайно и ненадолго. Если же её особо яростно зазывали... Я знаю: иные поэты специально чуть-чуть искажают слово, дабы оно вписалось в рифму. Людмила же вместо этого придумывала новое, только чуть-чуть похожее на изначальное. Из-за чего понять некоторые её стихи было задачей нетривиальной. Когда она на следующий день спросила про моё мнение, я честно ей всё выложил. Думал, она после этого со мной общаться перестанет, и даже чуточку боялся подобного исхода. Но врать в такой ситуации я считал поступком низким. Человек своим творением поделился, как я могу в ответ неправду сказать? Честность мою Люда оценила. Она сама знала, что стихи пишет дряные, и её страшно раздражало, когда их кто-то начинал нахваливать. В этом ей виделась эдакая жалость, взгляд свысока. Ну, или же полное непонимание каким вообще должен был нормальный стих. Человек, который вдумчиво прочитал хотя бы пару стихов Пушкина уже не смог бы творения Людмилы нормальными назвать. Или это я слишком хорошего мнения о людях, не знаю даже. После прочтения стихов и моего отзыва наше знакомство перетекло в дружбу. Правда за пределы института эта самая дружба не заходила. Мне в какой-то момент показалось, будто бы Люда мною как парнем заинтересована, но я эти мысли отмёл быстро и даже как-то очень уж жёстко. С таким контекстом: куда тебе, задохлик, такая девушка? Если же у неё и был романтический интерес ко мне, то отсутствие подвижек с моей стороны его убило на корню. Людмила была не из тех дам, что делают первые шаги… или вообще делают шаги самостоятельно. Мы бы всё равно друг другу не подошли – так я решил. А вот дружить с ней было интересно. Иных друзей у меня всё равно не было, но она… Пожалуй, Люда казалась мне не такой, как мои якобы друзья в школьные годы. С ними постоянно было ощущение какого-то напряжения, казалось: чуть расслабишься, тебя живьём съедят. Они от меня отвернулись, и это было логично. Людмиле же я доверял, как, кстати, и она мне. Наше общение вскоре вышло за рамки обсуждения стихов и прочего творчества. Мы стали разговаривать о многих вещах, в том числе и делились достаточно личным. Я рассказал ей про свою школьную апатию и про то, что живу сейчас с другом, который однажды меня… пожалуй всё-таки предал. Друг этот – очень эгоистичный человек, но мы кое-как уживаемся. Она мне рассказала про свою первую любовь, из-за которой она начала писать стихи. Поделилась кое-какими своими страхами и достаточно странными мечтами. В общем, наши отношения из обычной мимолётной дружбы стали чем-то куда более близким и доверительным. У меня стало порой появляться небольшое чувство вины, за то, что я довольно странную деталь про себя скрываю. И однажды я ей всё рассказал. Это был апрельский день. Ещё достаточно холодный, чтобы поддевать колготки под штаны, но уже и достаточно тёплый, чтобы можно было посидеть на улице. Мы с ней расположились в небольшой беседке на самом краю нашей универской территории. Это было очень удобное место, отдалённое, но чаще всего кто-то успевал занять его раньше. А тут семинар у нас отменили, и конкурентов было мало, такое вот дело. Обстоятельства прямо очень уж сошлись так, чтобы заставить меня быть откровенным. Люда была одета в бежевую юбку, чёрные мини-сапожки и обычную свою светлую куртку. Но, и это куда важнее: на ногах у неё были телесные колготки, ровно такие же как у меня. До сих пор было слишком холодно, и подруга моя ноги на показ не выставляла. А тут… И обсуждения тоже шли словно бы специально подбивая меня признаться. Сперва она рассказывала мне про покупку этих самых мини-сапожек, как долго продавцы ей размер подбирали, и как дорого они стоили. А потом, вдруг перескочила и выдала мне ещё один свой секрет: однажды в детстве она украла пару туфель. Очень ей хотелось, у других девочек такие были, а мама денег не давала. Теперь-то ей ужасно стыдно, и она попросила меня об этом никому не рассказывать. И тут я не выдержал. Сказал, что у меня тоже есть секрет, который она должна сохранить в тайне, и тут же высоко задрал штанину. А также признался, что дома ношу длинные платья и мне это очень нравится. Людмила была моим признанием обескуражена. А мне вдруг так полегчало, прямо слов нет описать. В тот день мы ничего серьёзного больше не обсуждали. Всё больше про поэзию говорили. Зато на следующий день Люда вновь позвала меня в беседку. Там ожидаемо было занято, но и тогда она отвела меня просто в глухое место, где никто не мог бы подслушать. Девушка сказала мне, что долго думала и для себя решила: ничего плохого в этом моём увлечении нет, оно даже довольно милое. Пообещала никому не рассказывать и если я захочу – тему эту больше не поднимать. Я согласился: мол, рассказывать другим правду действительно не следует, но вот обсуждать мы её можем, лишь бы никто не слышал. Впрочем, мнение Люды о причинах и деталях моего положения были несколько искажённые. Она не верила, будто бы увлечение моё носит исключительно функциональный характер. А признание, что колготки мне носить нравится, только укоренило её убеждения. Моя подруга считала: женская одежда нравится мне как куда более красивая и стильная. Ей казалось, что на самом деле я стремлюсь к эстетике и к соприкосновению с женской стороной собственной души. Удобство и функциональность были для неё слишком скучными объяснениями. Я сделал пару фоток своих нарядов, хотел показать ей: эй, ну какой вообще стиль? Фотки, разумеется, потом удалил. Люда, сперва, приняла мои аргументы. Хотя это всё равно не мешало ей пускаться в обсуждение стиля, советоваться со мной даже на людях спрашивая мнение о той или иной вещи. Прошла какая-то девушка в жёлто-золотистом платье – так сразу вопрос: а пошло бы ей, Люде, это платье? А потом ещё шёпотом: нравится ли оно мне? Когда мы были вдвоём, разговоры наши об одежде становились более откровенны. Людмила запросто могла сказать, что видела в интернете платье, которое наверняка бы мне подошло. Сказать, показать и даже потребовать моего честного мнения. Или поделиться со мной какой-нибудь женской мудростью. Например, как не оставлять стрелок на колготках. За последнее, кстати, я был ей искренне благодарен. Впрочем, не следует думать, будто бы мы только и делали, что про шмотки трепались. Поэзия и другое творчество всё ещё оставались главной темой наших бесед. Но разговоров про стиль тоже стало очень даже много, и это оказывало на меня влияние. Мои домашние платья стали казаться мне довольно скучными. А от колготок пришлось отказаться – наступало лето. Да, я воспринимал это как вынужденную меру. Уж очень они мне нравились. Мы сдали сессию, и учёба временно закончилась. Впрочем, на наши с Людой отношения это повлияло не так сильно. Мы часто переписывались, разговаривали по телефону. И даже договорились в начале июля сходить на поэтический вечер в одну хорошо ей известную кофейню. Это была первая наша встреча за пределами института. Люде нравилась поэзия во всех её проявлениях. В том числе поэзия любительская. Ей нравились как хорошие стихи, так и плохие (хотя она жутко презирала тех, кто не способен был отличить одни от других). Мне же поэзия сама по себе была почти неинтересна. Мне нравилось читать стихи. Читать, но не слушать! А на поэтическом вечере, как легко было догадаться, стихи свои читали вслух, со сцены. И распечатки с ними никто дополнительно не раздавал. Да и сами стихи мне не понравились. Наверное, были среди них и неплохие, но слишком уж форма подачи всё портила. В общем, я провёл очень унылый и неприятный вечер, и этого от своей подруги не скрывал. Ей стало немножко стыдно, но она пообещала придумать для меня куда более подходящее развлечение. Через неделю она пригласила меня к себе в гости. Как раз была суббота, и родители её уехали на дачу, оставив квартиру в полное распоряжение дочери. Тот же Олег на моём месте принял приглашение за намёк на секс. Я же знал: интимной близости у нас не будет. Но вполне догадывался, что будет вместо неё. Это были подходящего мне размера женские туфли, на небольшом, сантиметра эдак три, каблуке. Закрытые такие, чёрные. Ждали меня и чёрные колготки на 8 den. Такие лёгкие и невесомые... Их даже в руки брать боязно, не то, что на себя надевать! Но больше всего мне понравилось подготовленное для меня платье из гладкого приятного на ощупь материала. Люда сказала: я могу либо сразу надеть на себя всё это, либо подготовиться. Она предложила мне свой депилятор, чтобы удалить волосы с рук и ног. Предложила ванную, чтобы помыться самому и помыть голову. А также предложила легко смываемую косметику, которой можно дополнить мой новый образ. Мне ужасно хотелось надеть на себя это платье, я согласился на всё. Отказаться мне казалось чем-то кощунственным. Когда я вышел из ванной, мокрые мои волосы Люда высушила феном, и уложила. Довольно короткие волосы (впрочем, по меркам парней даже длинноватые, в последний раз я стригся перед выпускным в школе) приобрели форму женской причёски. На лицо моё легла помада, тушь и другая косметика. Даже бельё мне выдали женское, красненькое. В лифчик же были подложены два новеньких носка, для объёма. И вот, наконец, я начинаю надевать основной свой наряд. Колготки так забавно скользят по избавленным от волос ногам. Чёрные туфли садятся на ступни отлично, даже не вериться, что их удалось так точно подобрать без примерки. И, наконец, красное платье. Приталенное, с тоненьким поясом. С открытыми плечами, но при этом ещё и с коротенькими рукавами. Юбка широкая, как мне и нравится. Впрочем, в неё не укутаешься – она не достаёт даже до колен. Да и мыслей таких не возникало. Люда с улыбкой подвела меня к зеркалу, и я увидел себя, но «себя» в новом свете. Не было парня, была лишь девушка. Слабость моя и хилость стали теперь изяществом и стройностью. Мне безумно нравилось, как я выгляжу, и ещё больше нравилось осознавать свою красоту, собственную женственную внешность. В тот момент я подумал: Люда всё это время была права, а мне просто нужно было открыть глаза. Это был действительно невероятный, удивительный день, такого счастья я не испытывал, пожалуй, никогда в жизни. Люде тоже всё это безумно нравилось. Она чувствовала моё настроение, равно как и мою ей благодарность. Мне даже ничего не требовалось говорить. Однако и на сей раз она меня не до конца понимала. Только если в прошлом скорее переоценивала мою вовлечённость и странность, то теперь причины моей реакции подруга недооценивала. Ей казалось, что мне просто нравится быть красивым и стильным, нравится такая одежда. В этом была часть истины, я не могу сказать, подруга совсем ошибалась. Только вот именно часть. Того что со мной тогда происходило я и сам до конца не понимал. Некие странные мысли, ощущение собственных изменений. Я знал: случившееся и мои новые чувства меняют всё кардинально. Просто представить себе эти перемены более конкретно я тогда не смог. Я провёл в таком виде часа два, и всё это время пребывал в ощущении странной прострации, изолированности от мира. Но не такой как раньше, вызванной апатией. Теперь мир и моё место в нём устраивали меня настолько, что всё остальное просто не имело значения. Но потом я всё-таки сделал над собой усилие, и снял с себя этот наряд, смыл косметику. Меня, признаться, стало немного пугать собственная отрешённость и самолюбование. Это было слишком. Вновь переоделся в свои вещи. Только вот волосы иначе зачёсывать не стал. Да и гладкое тело со мной осталось. Теперь, когда спало странное очарование, стало ощущаться раздражение от депиляции. Но я всё равно чётко знал: ещё раз это сделаю, и даже куплю себе собственный инструмент. Впрочем, на какое-то время я все эти мысли отбросил и сосредоточился на Люде. Ведь был её гостем, и она имела на мой визит самые различные планы. В том числе она хотела похвастаться своей домашней библиотекой. Понять это желание было нетрудно, ибо коллекция книг впечатляла. Книги как ещё советские, так и уже современные. Как классическая литература, так и очень спорные, любительские. Всех жанров, для любых вкусов. Это собрание, как пояснила мне подруга, было детищем её отца. Он был чем-то похож на меня – такой же книголюб без всяких чётких предпочтений. Правда, в отличие от меня, папа Люды в книгах разбирался, ибо по образованию своему был именно филологом. В комнате самой девушки тоже нашлась пара полок с её любимой поэзией. Специфическая и тоже впечатляющая коллекция, но куда более скромная. Главным же сюрпризом стало предложение брать у неё любые книги, в любом количестве. Я попытался напомнить подруге про свою привычку не очень хорошо обращаться с ними, но Люда лишь отмахнулась. Если я их не буду рвать на части, то остальное её вообще не касается. Отец, мол, хоть и бережно относится к книгам, но по поводу каждого жирного пятнышка ругаться не станет. И вообще, перечитывает он только очень конкретные книги, и их как раз брать… Нет, наверное всё-таки можно, но очень ненадолго и осторожно. Но их там десятка три-четыре, всего-то. А остальное в моём полном распоряжении. Я тут же выбрал для себя несколько книжек, и ещё одну Люда дала мне по собственной инициативе, настаивая, чтобы я её обязательно прочитал. Мы ещё долго разговаривали. Обсуждали платье моё, обсуждали наряды моей подруги. Она советовалась со мной, показывая луки (как она мне тёмному пояснила, это такие наборы одежды особо стильные). Ей очень хотелось знать моё мнение, и не только из вежливости, ради моего развлечения. Потом мы, конечно же, поговорили про поэзию. Она рассказала мне про свои книги, похвасталась некоторыми особо ценными. А потом заставила меня прочитать ей несколько стихотворений вслух. Это было интересное решение – мне ведь нравилось читать, а ей, судя по тому поэтическому вечеру, больше нравилось именно слушать. Стихи были мне всё больше новые, какие-то особо любимые Людой. Знаком мне был ровно один стих, за авторством Ахматовой. И начинался он со слов: «Слава тебе, безысходная боль!». Вообще они все были именно такими, как бы любовными, но скорее печально-переживательными, чем радостно-романтичными. Увы, выступление далось мне довольно плохо. Для того чтобы декламировать стихи, нужно уметь красиво говорить, а не читать. Я же до недавнего времени с людьми почти не общался. Но Люда всё равно была мне благодарна. Среди её круга общения не было тех, с кем она бы могла подобные чтения устроить. Даже при том, что учились мы по специальности «культурология», окружали нас там довольно-таки обычные и заурядные люди. Были, конечно, и более интересные, но её конкретной страсти к поэзии они не разделяли. Вскоре после своего публичного выступления я поехал домой. В руках у меня было два пакетика: один тяжёлый, с книгами, и другой довольно лёгкий: с платьем и туфлями. Разумеется, Люда мне их подарила, ей-то они зачем были? Не её размерчик! С того дня в моём бренном существовании произошли два серьёзных изменения. То есть приравнивать их я не могу, одно было довольно важным а, другое из тех, что коренным образом меняют жизнь. Однако, оба этих изменения были серьёзными. Во-первых, мне теперь не нужно было покупать книги. Доступ к запасам Людмилы обеспечил меня чтением до конца института. Таким образом, у меня появились деньги, которые я мог тратить на другие вещи. И появились вещи, на которые мне хотелось их тратить. Ибо вторым важным изменением стало моё желание и готовность постепенно устроить свою жизнь таким образом, чтобы я мог в любой момент носить то платье и ничего не стесняться. Это, разумеется, довольно-таки грубое упрощение моих желаний, но в тот момент я обозначил их для себя именно так. Олег, наверное, просто офигевал от происходивших со мной изменений, хотя и старался подчёркнуть свою от них отрешённость. Для начала, я обрезал одну из своих юбок, сделав из модели макси, модель миди. Это был логичный шаг даже в рамках старой моей парадигмы, ибо летом в длинных юбках было жарковато и потому не комфортно. Столь же логичным казалось моё желание обрезать мою ставшую уже совсем заношенной рубашку. Убрать рукава и укоротить, превратив в эдакий оголяющий живот топик. Тут уже было не так очевидно всё. Типа: зачем резать рубашку, если у тебя есть футболки и даже пара маек? Но для меня была важна не только прохлада, и даже не стильный вид сам по себе. Мне очень хотелось сделать это именно с конкретной рубашкой, которую я носил с юбками. Впрочем, и в плане стиля получилось довольно неплохо. Такой, знаете ли, довольно оборванский женский концепт. Кстати, гладкие мои ноги и руки Олега вообще не удивили и не возмутили. Он об этом редко распространялся, но мой сосед и сам порой удалял волосы со своего тела, хотя делал это бритвой, а не депилятором. О причинах его я никогда не спрашивал, в дела личные не лез. Но предполагал, что это не ради личного удобства, а ради девушек. Спустя неделю после укорачивания одежды, родители в очередной раз прислали мне моё месячное содержание. Я не стал тратить ничего на книги. Вместо этого я пошёл в магазин, и купил себе эпилятор. О да, я столько спорил с продавцом, и это было так забавно… Мол, эпиляция – это постоянное удаление, а депиляция как раз временное. В общем, ни до чего мы не договорились, и просто купил себе за пару тысяч нужный мне агрегат. И у меня ещё оставалось немало денег, которые тут же были потрачены на женские вещи. Несколько юбок, целый запас колготок разной плотности, футболки, блузки, наборы нижнего белья. Две пары домашних розовых тапочек. Всё это было заказано в интернете, и оставило меня вообще без гроша. Но я всё равно был очень доволен. Хотя сразу носить я эти все вещи не стал, спрятал в своём шкафу. Вместо этого, выбрав момент когда Олег укатил с друзьями на несколько дней, я пригласил к себе Люду с ответным визитом. Похвастаться обновками и вообще пообщаться. Мне очень важным казалось, чтобы мой новый домашний стиль оценила именно Людмила. Встретила её скорее девушка, чем парень. Впрочем, подруга моя это ожидала, и не стала изображать удивление. Вместо этого похвалила мой выбор одежды, сказала, что я очень стильный и красивый. Оценила она и тот порядок, который удавалось мне поддерживать в доме. По сравнению с её уютной квартирой наша давно не знавшая нормального ремонта халупа выглядела убого, но тут уж ничего не поделаешь – съёмное жильё оно такое. С собой Люда принесла тортик, и мы отправились пить чай. В тот день мы с ней обменялись подарками, и каждый из них был в своём роде значимым и особенным. Моим ей подарком был всё тот же стих о молодом погибшем короле с серыми глазами. Я продекламировал его ещё раз, но на этот раз с по-настоящему мощной экспрессией, с чувством и чётко поставленной дикцией. Это, впрочем, не означало преодоления моих проблем со всеми перечисленными вещами. Нет, я просто научился хорошо читать именно одно конкретное стихотворение, потратив для этого несколько часов на утомительные упражнения перед зеркалом. Однако, оно того стоило. Люда была в полном восторге, и засыпала меня комплиментами. Её ответным подарком стал спрятанный в сумочке набор косметики. Чуть более стойкой чем в прошлый раз (чтобы, например, случайная капля воды ничего не испортила), но всё равно легко смываемый при помощи специального средства или даже (правда чуть хуже) простого мыла. Бутылочку средства она тоже мне презентовала. Но всё это, право же, было так маловажно! Куда существеннее оказались сказанные ей слова: - Надеюсь, тебе понравится! И почему только ты парнем родился? Тебе так идёт быть девушкой! Да, так она и сказала, и слова эти запали мне в душу. Люда уже ушла, а они постоянно звучали в моей голове. Да, мне действительно идёт быть девушкой – но это мне казалось уже даже не комплиментом, а объективным фактом. Но вот заданный ей вопрос не давал мне покоя. Действительно, почему именно так? Если бы я родился девушкой, я был бы намного счастливее. Мой новый домашний стиль, состоящий всё больше из коротких юбок и симпатичных (хотя, разумеется, дешёвых) платьев, заставил Олега всё-таки влезть в мои личные дела. Мой внешний вид начинал уже действовать ему на нервы. - Чувак, ты чего, совсем больной? Знай меру! – возмущался он. Если бы мой сосед захотел, он запросто мог меня банальнейшим образом побить – я был бы не в силах ничего ему противопоставить. Но Олегу было известно, что подобный поступок совершенно испортил бы жизнь нам обоим. Собственно, у него было три варианта: смириться, объявить мне войну или заставить каким-нибудь образом от моего нового Я отказаться. Мне словно бы вновь удалось прочитать его мысли, настолько очевидными они казались с его-то эгоизмом. Объявить войну означало разрушение всех договорённостей, а они его устраивали. Ему ведь тоже нравилось наше разделение обязанностей, нравилось, что я не лезу в его личные дела и не мешаю. Найти более покладистого соседа было трудно, и разрушать наше квартирное содружество совершенно не в его интересах. Вынудить отказаться другим образом… А каким? Ему в голову наверняка пришёл вариант с угрозами, равно как и вариант с компромиссом. Но чем он мог мне угрожать, не рискуя нарушить собственных же интересов? Да ничем! А что до компромиссов… Ему, опять же, нечего было предложить мне взамен. Во всяком случае ничего такого, с чем Олег был бы готов расстаться. Вот и получается, что пришлось ему и с этим смириться. Таков был путь наименьшего неудобства. В конце концов, к моему виду в юбках и колготках он уже привык, привыкнет и к такому, более женственному стилю. Я же, в свою очередь, тоже решил пойти ему навстречу немного. В его присутствии я не красился и совсем уж безумные вещи не надевал. Странно, но это вот изменение стиля моего, равно как и мысли о собственной истинной сущности, почти не сказалось на моём образе жизни. Я всё также убирался и готовил, и всё также очень много читал, усевшись с ногами на диване. Только теперь ноги я старался держать довольно-таки определённым образом. Мини-юбки при всей своей симпатичности широко ноги расставлять не позволяли. Разумеется, некоторые вещи в моей жизни поменялись. Я стал тратить больше времени на уход за собой. Расчёсывал и укладывал волосы, заботился о коже. Ну и с Людмилой много общался, когда не читал. Я ещё дважды посещал её дом, и набирал новые порции книг. Нам очень нравилось обсуждать различные луки. Мне вообще нравилось говорить про то, о чём обычно говорят девушки между собой. И, конечно же, мне нравился мой новый стиль. Но вскоре стало у меня появляться ощущение, будто бы чего-то мне не хватает. Только я никак не мог понять чего именно, и это меня немного мучило. В конце лета мы с Людой посетили ещё один поэтический вечер. Правда, тут всё было совершенно иначе. Первый был со сценой, на которой поэты-любители читали собственные стихи. Был порядок выступления, и вообще всё было очень организованно. На этот раз мероприятие состоялось в антикафе и имело скорее стихийный характер. Два десятка человек расположились за столиками и в креслах, с чашками кофе в руках. И по очереди, строго по желанию, все выходили в центр зала и читали свои любимые стихи. Особой популярностью пользовались поэты серебряного века. Меня Люда тоже заставила выйти, и прочитать стих Ахматовой. Получилось у меня разве что на двойку плюсом. Я терялся, забывал, как полагается преподносить ту или иную строчку, путался. Реакция на моё выступления была крайне прохладной. Никто не смеялся и не издевался – там и похуже чтецы были, но всё равно мне было неприятно. А уж Людмила так и вовсе из себя вышла. Она заявила что я, мол, всех способен за чувства взять, если мне реквизит для выступления обеспечить. Участники вечера были заинтригованы, и подруга моя ненадолго покинула антикафе. Я примерно догадывался, куда она пошла и зачем. По дороге от метро мы видели дешёвый одёжный магазинчик, обещавший посетителям смешные цены. Спрашивал себя: а хочу ли я это сделать? Небольшие сомнения имелись, но стоило подруге моей вернуться с пакетом, как всё сразу пропало. Мы с ней укрылись за ширмой, и, слушая, как очередная девушка читает стихи Блока, я начал переодеваться. Люда не поскупилась: там были и юбка (довольно длинная, кстати, но скорее всё-таки миди, чем макси), была и кофточка (разумно, в антикафе хорошо кондиционер работал). Были любимые мои телесные колготки и даже туфли она купила. Очень дешёвые люферы, совсем без каблука, да и немного мне маловатые. Но, как ни странно, всё как-то неплохо сочеталось. А ещё у Людмилы в сумочке нашлись помада, тушь и расчёска. В общем, на суд почтенной публики я явился во всеоружии. И момент (не без помощи подруги) был выбран подходящий, хотя и в немного ироничном ключе. Вышел из-за ширмы я сразу после слов про «чистых девственниц весны». Наверное, некоторые участники вечера меня не узнали, а некоторые просто удивились, но никакой бурной реакции не последовало. И вот тогда я вышел, и стал наизусть декламировать стих о сероглазом короле. Со всё теми же чувствами, с той же экспрессией, с которой я делал это у себя дома. На этот раз, зрителям очень понравилось, они даже аплодировали мне – а этого удостоились за весь вечер стиха три-четыре, не больше. Теперь не могло остаться и тени сомнения: девушка и парень, читавшие стих – это одно лицо. Наверное, кто-то решил, что это такая шутка, и я на самом деле девушка. Кто-то понял всё правильно. Кто-то удивился, а кому-то было всё равно. В любом случае до окончания вечера я просидел в женской одежде и никого это особо не смущало. Хотя порой на меня и поглядывали, но скорее с любопытством, чем с осуждением или отвращением. А потом мы поехали домой. К Люде домой, притом ехать мне тоже пришлось в юбке. Она как-то забыла упомянуть, да и я забыл уточнить… В общем, косметика которой пользовалась моя подруга, была весьма стойкой. Её просто и быстро было не отмыть, а антикафе уже готовилось к закрытию. Мы чуть-чуть обсудили ситуацию и решили: ехать в метро девушке будет безопаснее, чем накрашенному парню. И, разумеется, домой я в таком виде вернуться не мог. Так что Людмила была вынуждена пригласить меня в гости. Она честно призналась: ей звать меня с ночёвкой претит. И вообще, если родители узнают – ругаться будут. Но выбора не было, пришлось мне остаться ночевать у неё. Впрочем, она об этом не пожалела. У нас получился довольно-таки весёлый вечер, эдакий девичник, только с поэтическим оттенком. Она выдала мне одну из своих ночных сорочек. Одежда предназначенная для сна, но спать-то мы легли очень поздно, слишком уж было весело. Самым интересным лично для меня было предложение накрасить мне ногти на ногах. Ближе к завершению нашего бодрствования она как-то совсем уж забылась, и решилась задрать сорочку, в моём присутствии. Хотела шрам на груди показать. Ну а я, видя вблизи её прелести, испытал не возбуждение, но невероятное озарение. Вот чего мне не хватает! Нет, не конкретно груди женской, хотя её тоже. Вообще моё тело как будто бы было не таким, каким должно бы. О да, мне вполне шли женские наряды, но могли бы ведь пойти ещё лучше. И в этот момент я признался Людмиле, да и себе заодно тоже… На самом деле я мечтаю быть девушкой. Нет, не просто выглядеть как, а именно действительно быть ей, во всех возможных отношениях. Люда была шокирована этим моим признанием и заявила: нам пора расходится спать. Я не удивился и не обиделся: ей нужно было время подумать. И она подумала. Утром (точнее скорее уже был день), она заявила мне, что рада этому моему желанию и готова оказать любую помощь, в рамках разумного, конечно же. Впрочем, пока я даже и не знал о какой помощи её просить. Для меня это желание в столь откровенной форме тоже было в новинку. Изучив возможности по достижению моей заветной цели, я быстро смекнул: этот путь не будет ни простым, ни безопасным. Собственно, у меня было два варианта: условно правильный и полностью законный, или же не совсем правильный и несколько… Выходящий за пределы этого самого закона, хотя и вряд ли грозящий при этом лично мне жуткими санкциями. Первый путь требовал много денег. Второй путь тоже требовал много денег. Первый путь требовал некоторой открытости, второй же нет, во всяком случае, не сразу. Первый путь был безопаснее. Впрочем, если бы у меня был знакомый врач… И тут у меня появилась просто гениальная идея! И я, немного потерзавшись сомнениями, взял у хозяйки номер той самой девушки, жившей в квартире до нас Олегом. К счастью, телефон она не сменила, хотя я крайне удивил ее, назвав повод для звонка. Я заявил, что нашёл в шкафу её пакеты с платьями и юбками, и они изменили мою жизнь. Наверное, этим я её всё-таки больше заинтриговал, чем напугал, и беседа наша продолжилась. На что я вообще рассчитывал? Наверное, тут сыграли роль мои фантазии по поводу девушки расправившей крылья. Разве откажется она помочь расправить крылья мне? И действительно, она не отказалась, как это ни странно. Правда, мотивация, как она объяснила мне при личной встрече, была у неё совсем другая. Она просто услышала человека, которому нужна её помощь и поняла: ему нужно помочь. Вот так всё просто. А что до красивой моей метафоры… Когда мы познакомились и поговорили, она её опровергла. Это были не расправленные крылья, а завершение притворства. Она никогда не жила в строгой религиозной семье. Зато у неё была очень верующая и достаточно богатая тётка, которая оплачивала её обучение на медицинском. Очень уж любила она свою племянницу. А та, чтобы решившую сопровождать её в Москву тётку не огорчать, привезла с собой эти самые платья-юбки. Как будто вся такая правильная, вся такая верующая и добродетельная. На деле же Зинаида (как звали мою новую знакомую) никогда не была ни пай-девочкой ни особой оторвой. Жила себе обычной жизнью. Когда время оставалось, само собой. Учёба у неё была куда суровее, чем у нас на специальности. Теперь же она работала в частной клинике, и была своей работой не особенно довольна. - Я людям хотела помогать, а приходится деньги выколачивать! – очень эмоционально жаловалась она. И вот тогда мне стало совсем понятно, почему она согласилась мне помочь. Почему даже карьеру свою врачебную готова была поставить под угрозу. Не боялась она потерять то, чего не ценила. Зато помощь мне могла бы вернуть работе хоть какой-то смысл. Она пообещала обдумать все возможные варианты, выбрать самый для меня актуальный и удобный. Это была не совсем её область. Особенно касательно назначения гормональных препаратов – тут она вообще очень боялась ошибиться. Ибо Зинаида была по специальности своей не эндокринологом и даже не терапевтом. Она была хирургом. Потому, наверное, и предложила мне с такой лёгкостью своё решение: помимо приёма гормонов сделать ещё и орхиэктомию. То есть, говоря грубым языком, удалить мне яйца. И странное дело: меня это предложение даже не испугало само по себе. То есть мысль об их утрате не казалась мне чем-то ужасным. А вот сама идея операции… Это да, это было жутковато. Мне их никогда не делали, а тут сразу такое… Опять же, о том, чтобы лечь в клинику и всё сделать правильно даже речи не шло. Зинаида предложила мне сделать это тайно, у неё на дому. Там же и пребывать до полного заживления. Я, конечно, точно не знал, какие у хирургов и врачей законы профессии, но готов поспорить: за подобное можно очень дорого заплатить, и простым увольнением из клиники в случае чего Зинаида бы не отделалась. И ведь я не просил у неё ничего подобного! Я хотел просто принимать гормональные препараты, хотел, чтобы она мне объяснила, сколько и какие мне нужно пить. Но Зинаида настаивала: такое решение оптимальное. Во-первых, гормонотерапия будет обходиться мне дешевле, а во-вторых, меньше возможных проблем со здоровьем. Но только, само собой, при том условии, что я настроен предельно серьёзно и назад поворачивать не собираюсь. Мне даже подумалось было, мол, она меня так проверяет. Не отступлюсь ли? Я не отступил, и согласился на операцию. И это был не блеф и ни разу не проверка. Зина действительно считала свою идею оптимальной. Несмотря даже на операцию в домашних условиях. Впрочем, несколько успокаивало меня то, что она подобные операции уже трижды проводила. Правда, удалять ей приходилось одно яичко, а не оба сразу. И строго по серьёзным медицинским показаниям. Рассказывать об операции было бы слишком мерзко и жестоко. Формат её проведения создавал множество проблем, и физических страданий мне добавил немало. С другой стороны, в целом всё прошло хорошо, удачно. Никаких заражений, никаких неожиданностей. Эта операция связала нас с Зинаидой прочными отношениями врача (пусть даже работающего не совсем легально) и пациента. Что же до назначения гормонов, то она с этой задачей справилась. Единственным её требованием было постоянно у неё наблюдаться. Хотя бы раз в две-три недели к ней заходить. О секрете моём я рассказал лишь Людмиле. Она ведь пообещала мне помогать, и тут мне требовалась её поддержка. Которую она с готовностью оказала. Равно как и с пониманием приняла тот факт, что рассказать детали операции и своего последующего «лечения» я не могу. Особенно говорить о том, кто мне помогал. Мне казалось, что я смогу долго скрывать всё от своего соседа, как впрочем, и от всех окружающих: тех же сокурсников своих. Но если с последними было легко, то вот Олег… С ним мы слишком плотно взаимодействовали. Где-то спустя месяц он увидел меня голым ниже пояса. Само собой он сразу же заметил отсутствие шариков. Да и следы их удаления тоже ещё видны оставались. И вот на сей раз его политика эгоизма и нежелания влезать в чужие проблемы дала трещину. Ох, какой у нас был разговор! Он даже вспомнил тот факт, что мы когда-то дружили. Вообще-то забавные вещи он говорил, оригинальные такие. Искреннее беспокойство о моём благополучии у него причудливо смешалось с эгоистичным страхом возможных последствий для себя любимого. Тут уж скрывать истинное положение дел было бы не только невозможно, но и попросту нечестно. Я всё ему рассказал. Ну, может не так чтобы прямо всё. Скорее общую суть поведал. Удалить их было моё сознательное решение. Одеваться как девушка – тоже. Я не псих, хотя вряд ли Олег когда-нибудь теперь сможет назвать меня нормальным. Просто парень, которому следовало родиться девушкой. Так бывает, и я намереваюсь это исправить. И опять же, чего ему оставалось делать? Лёгкие проблески заботы говорили Олегу: раз хочет, так пусть делает. Куда более властный же эгоизм заявлял: ему выгоднее и на этот раз всё забыть. Да, его репутация может пострадать в будущем… А может и не пострадать. Если что, то он просто сделает вид, будто бы был не в курсе, и уже тогда будет решать вопрос о раздельном проживании. Сейчас же смысла торопить события для него не было. На весь второй курс жизнь моя замерла в странном состоянии мелких незначительных перемен, которые ни на что существенно не влияли. Моё тело под прессингом гормонов становилось всё более женственным. Но так медленно и неприметно, что это существенных изменений это в мой быт не вносило. Заметить изменения можно было, когда я носил мини-юбку, но делал я это лишь дома. Можно было бы заметить небольшое увеличение груди… Только для этого мне нужно было бы даже не голым быть, а в какой-то очень обтягивающей одежде. Нет, голым тоже бы сгодилось, но тут бы пришлось присматриваться и чуть ли не щупать. Я же такой возможности никому не давал. Вообще мой образ улично-универский как будто бы даже и не изменился. Ну да, волосы теперь я укладывал, и лицо немного поменялось, но всё это были неприметные мелочи. От более очевидных изменений меня спасала одежда. Всё та же самая, в которой я приехал из дома, и за состоянием которой бережно следил. Я всё также продолжал общаться с Людмилой. Теперь мы своей дружбы и близости вообще не стеснялись, и это порождало даже слухи, будто бы мы с ней в романтических отношениях состоим. Не укладывалось у людей в голове, что парень и девушка могут так дружить и так общаться, не будучи парой. Ну, в какой-то степени эти люди были правы. Ибо общались мы теперь больше как две девушки. Для нас это было непросто: держать какую-то грань, хранить секреты, но при этом самой нашей близости не скрывать вообще. Люда поддерживала меня, рассказывала всякие интересные вещи о предстоящей мне жизни. Отвечала на мои, порой очень глупые, вопросы. Но это всё было с глазу на глаз. А так мы всё больше говорили о стихах. И ещё м каждые две недели посещали поэтические вечера в том самом антикафе. Редкие моменты, в которые я мог побыть девушкой публично, и это даже встречало одобрение. Ибо наряды и осознание, что во мне видят (кто-то в рамках эдакой роли, а кто-то и всерьёз) девушку, давали мне огромную уверенность в себе. И я читал заранее подготовленные два-три стиха, взамен неизменно получая аплодисменты. Меня уже все знали, в том числе сотрудники антикафе, и все ко мне привыкли. Ошибок с косметикой я не допускал, и всегда использовал легко смываемую. Дома же… Дома я жил ровно так, как мне хочется. Не стесняясь в одежде и в собственном же поведении. Хотя, разумеется, какие-то особые наряды я постоянно не носил, и периодически надевал всё те же длинные платья и юбки. Просто теперь воспринимались они по-другому. Вообще всё стало иначе. Но при этом будто бы всерьёз и не поменялось. Такое парадоксальное ощущение, когда вроде бы всё уже изменилось, а живёшь ты почти также. Всё так же драишь пол и моешь посуду. Всё также читаешь книги. Разве что сосед твой теперь старается от тебя ещё дальше держаться. Наступило лето, закончилась сессия и вовсю процветал дачный сезон. В том числе для родителей Людмилы. Наступила пора реализовать одну давно планируемую нами затею. Ничего особенного, но… Мне захотелось прийти на поэтический вечер как девушка. Не там переодеваться, а именно приехать в платье, прочитать свои три стихотворения, и также уехать, чтобы во мне все видели девушку во время пути. Мне было нужно почувствовать это, понять к чему я иду и каковы мои успехи. В конце концов, моё тело таки приобрело некоторые женские черты, Зинаида была довольна работой гормональных препаратов. Предпринять такой поход из дома я, по объективным причинам, не мог. Так что процесс сбрасывания мужской личины произошёл в квартире у Люды, и туда же мне полагалось потом вернуться. Для похода туда я оделся в то самое красное платье, что когда-то подарила мне подруга. Правда туфли были другие, и даже не туфли, а скорее босоножки, на каблуке в шесть сантиметров. Да и колготки тоже пришлось взять новые, те давно выкинул уже, тонкие слишком были, непрочные. Но тоже чёрные, хотя на этот раз на 20 DEN. Что ни говори, а вечерами бывало прохладно. Поход получился очень удачным. Мой новый вид оценили и даже похвалили. Ну и в самом конце вечера, когда все уже разошлись… Ко мне подошёл один из участников поэтических слушаний, и заявил: я, видите ли, ему нравлюсь! И вот это было для меня неожиданностью. Я поступил, как обычно в таких ситуациях поступает Люда – сказал, что мне нужно время подумать. Мы обменялись номерами, и я в состоянии лёгкого шока поехал к подруге домой. Всю дорогу она вежливо молчала, но стоило нам переступить порог квартиры, как она начала высказывать собственное мнение. И заключалось оно в том, чтобы я не смел от такого предложения отказываться! Мне этот тип был почти неизвестен. Чего я знал про него? Что он любит стихи Гумилёва, что неплохо их читает – ему тоже часто аплодировали. А, ну и сегодня ещё узнал имя – Константин. Всё, больше никакой информации. Людмила же знала его лучше. Лично они не были знакомы, но она посещала и другого типа поэтические вечера, которые мне как раз не нравились. Там она слышала выступления этого Константина с собственными творениями. Которые моя подруга сочла очень даже талантливыми. В общем, она мне в полушутку объявила: если я откажусь сходить с этим поэтом на свидание, то я ей более не подруга! И эту угрозу не стоило сбрасывать со счетов. Конечно, откажись я, дружба наша бы не закончилась, но Люда определённо бы обиделась. Да и мне, признаться, было интересно сходить. Я никогда раньше не бывал на свиданиях ни с девушками, ни с парнями. Почему бы не попробовать? Опять же, ничего слишком интимного не предполагалось. Во-первых, Константин не производил впечатления сексуального маньяка, это был молодой… скорее даже не парень, а мужчина, с очень одухотворённым и добрым лицом. Ну а если он решит полезть мне под юбку… Пусть потом не жалуется на то, что там найдёт. В общем, в следующую субботу я опять прибыл к подруге для сбрасывания мужской личины. Только на сей раз, я вышел из квартиры один, и не в антикафе направился, а в Парк Горького, на встречу с Константином. Я быстро понял, почему Люда так настаивала на этом свидании. Дело было не только в поэтическом таланте. Я раньше этого не замечал (а вот она наверняка очень даже), но Константин обладал странной будоражащей привлекательностью. Наверное, прирождённые девушки лучше распознают такие вещи. Это как голливудские красавчики или рок-звезды: один их взгляд может заставить женское сердце биться часто-часто. Он был, в некотором роде… очарователен, хотя и не пытался меня очаровать. А может как раз потому, что не пытался, трудно судить, когда в груди столь странное волнение. Начинал я нашу встречу с мыслью: «Ну давай, только попробуй мне под юбку полезть», а заканчивал… Скажем так, я не знал о чём мне больше сожалеть: о том то под юбку он не полез или о том что он бы там нашёл. Зато Константин пригласил меня на ещё одно свидание. Я согласился вообще не раздумывая, и лишь потом, вернувшись домой к Люде и всё ей рассказав, понял свою оплошность. Свидание должно было состояться не в субботний день, а в среду вечером. То есть вариант с квартирой Людмилы отпадал. Воодушевлённая моим успехом и моими же восторгами подруга стала предлагать варианты, один безумнее другого. Но у меня волнение в груди наконец поуспокоились. И немного обдумав ситуацию, я решил, что все предложения Люды того не стоят. Какой вообще был смысл притворяться рядом с ним девушкой, если я таковой пока не являюсь в полной мере? Ну, схожу я с ним на пару свиданий, и чего? Нет, так не пойдёт, нужно показаться ему в истинном свете. То есть как-то так, чтобы и привлекательности не утратить, и чтобы он действительно понял с кем всё-таки на свидания ходит. А заодно, чтобы я мог выйти в таком виде из собственного дома, но чтобы не вызвать особой ярости соседей, и жалоб хозяйке квартиры. Если бы нас с Олегом выселили, это было бы большая проблема. В общем, на следующий день мы с Людой пошли в магазин, и долго, оооочень долго подбирали там подходящий наряд. И всё-таки, мы смогли его найти! Он был ни разу не в моём любимом стиле, зато обладал некой… Скажем так, способностью трансформироваться из мужского в женский. Купили мы всё сразу же! Олег был в среду дома, и ему пришлось наблюдать мои странные сборы. Вот я стою как девушка. На ногах у меня телесные колготки, на теле лифчик и симпатичная лёгкая (но при этом непрозрачная) розовая блузочка. А вот я надеваю костюм… И становлюсь как бы почти парнем. Длинные чёрные брюки, и пиджачок. Всё в принципе в стиле унисекс. Пиджак довольно плотный, зато в застёгнутом состоянии он полностью скрывал как мою небольшую грудь, так и розовую блузку. В общем, с учётом некоторой растрепанности на голове всё таких же унисекс-ботинок облик у меня был скорее мужским. Нет, попади я в компанию суровых мужиков мой вид бы посчитали исключительно бабским. Но случайные люди, те же соседи, например, скорее бы сочли это таким современным молодёжным стилем. Поворочали бы: мол, нынче парней от девушек не отличить, и ничего более. - Ты что, на свидание собрался? – спросил Олег у меня, скорее в шутку, чем всерьёз. - Да, – ответил я. - С кем? - Ты его не знаешь? - Ага, значит с парнем… - Это не твоё дело. Сам же видишь, соседи придираться не станут. - А твой хахаль, тоже не станет? – с вызовом спросил Олег. Мне не понравилось такая формулировка, но на вызов я ответил. Подвернул штаны, оголив свои одетые в колготки ноги. Снял пиджак, и верх мой стал совершенно женским. И, наконец, достав расческу, за минуту привёл свои волосы в порядок. И всё, вот перед Олегом стоит уже не парень, а именно девушка. Пусть даже ботинки я нахожу не особенно симпатичными, и штаны мне не нравятся, но определённый стиль в моём облике имелся. Мне немало довелось видеть похожих луков. Потом, мне всё назад возвращать пришлось, и волосы растрепать себе, придавая им «мужской» беспорядок. Но всё равно было забавно. Олег от такой демонстрации сразу замолчал, и мне прямо так и захотелось произнести: «Уделали!». Но я сдержался. И вновь свидание. Опять это крайне приятное пьянящее чувство, когда он смотрит на меня и улыбается. Правда, теперь оно не стало для меня неожиданностью. И я, чуть постаравшись, всё-таки смог завести речь о своём… Скажем так, странном промежуточном состоянии. Как бы не был я в тот момент очарован Константином, но выкладывать ему все свои секреты было глупо. Но примерное представление я постарался дать. Равно как и о тех чувствах, что он во мне вызывает. Я не особенно умел флиртовать, не знал, как нужно намекать на такие вещи. Поэтому сказал как есть: - У меня от тебя в груди всё сжимается, и сердце быстрее бьётся! Какое-то анатомическое определение получилось, но он его понял. И чуть согнувшись, поцеловал меня в губы. Думаю, этот и был его ответ на все мои вопросы. А, впрочем, в тот же день мне стали понятные его мотивы, и я был немного разочарован. Он действительно любил меня, но исключительно мимолётной поэтической любовь. Хотя, мне было как-то всё равно. Мне захотелось быть с ним, хотя бы пока ему не надоест. Или пока не надоест мне, что правда казалось довольно-таки маловероятным. На третьем нашем свидании… Случилось то, что случается между мужчиной и женщиной. Не стоит, пожалуй, вдаваться в подробности. Достаточно сказать: мне очень понравилось, и это не осталось незамеченным. Своё одобрение высказала мне Люда, а Олег… С ним всё было куда сложнее. Перед следующим моим свиданием он вновь был дома и вновь со мной заговорил. Он предупреждал меня, что добром такие похождения не кончатся, просил остаться дома. Слушать его я не стал. Хотя, признаюсь, меня несколько заинтриговали его слова. Неужели он ревнует? Трудно было в подобное поверить, но было даже немного забавно так думать. А вот когда в подъезде меня подкараулили два парня, и начали избивать, мне стало уже не так весело. Я ведь в жизни своей по-настоящему не дрался. Не могу ни убежать, ни нормально сопротивляться. Я уже начал прощаться с жизнью, но к счастью столь уголовных намерений они не имели. Впрочем, мало мне всё равно не показалось. Это не было актом избиение, это было актом запугивание. Иначе бы до квартиры я на своих двоих бы не дошёл. А там меня ждал Олег, и его нисколько не удивил мой помятый внешний вид. Он расплылся в наглой вызывающей улыбке, и сказал мне: - Я же говорил! Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, кто именно организовал это нападение. Да Олег, собственно, этого и не скрывал. Наоборот, он без особых даже предисловий мне пояснил: дабы не попадать больше в такие ситуации, мне стоит перестать бегать по свиданкам. Сиди дома! Не высовывайся, раз уж ты такой извращенец! Вот когда универ закончим, тогда и делай что хочешь. А пока… По поводу его «пока» я даже не дослушал. Голова у меня немного болела, но соображать я мог всё равно. И сразу понял: находится с таким человеком в одной квартире для меня небезопасно. Я покидал в рюкзак кое-какие вещи. Паспорт, немного одежды, тетрадки универские и зачётку. После чего сбежал, не теряя более ни минуты. Именно бегом я покинул квартиру и не останавливался до тех пор, пока не оказался вообще в другом районе. Оттуда я позвонил Людмиле, и попросил о помощи. И вот она оказалась действительно хорошим другом. Без всяких вопросов приехала ко мне, и отвезла к себе в квартиру. Родители её были моим присутствием недовольны, но подруга на своём настояла. В конце концов, мне нужна была помощь, и возможно даже медицинская. Помимо синюшного лица у меня ещё левая рука плохо двигалась. Мы не спали всю ночь, читали друг другу стихи. Я всё равно был не в состоянии уснуть, да и Люда вряд ли бы смогла. На следующее же утро я поехал к Зинаиде. Рано-рано поехал, чтобы застать её до ухода на работу. Напугал изрядно. Но в помощи она мне не отказала. Собственно с рукой у меня всё было не так плохо. Осмотрев меня, она даже не стала какого-то особого медицинского вмешательства совершать. Лишь дала мне таблетку снотворного и велела ложиться спать на диван. Моё психологическое состояние, по её заверению, было куда хуже физического, и сон с этим мне должен был помочь. Действительно, когда я проснулся, мне стало немного лучше. Морально. А вот телесная боль особо не ушла. И Зинаида и Люда в два голоса (хотя даже не знали друг друга) убеждали меня заявить в полицию. Но я понимал – это бессмысленно. Нет уж, проблему эту нужно было решать иначе. И я надумал сделать то, что рассчитывал откладывать ещё как минимум пару лет. Как только моё лицо пришло в относительную норму, я поехал сдаваться родителям. Это было странно: сидеть и рассказывать всё произошедшее четырём людям. Рассказывать своим папе с мамой про свои решения, открывать глаза родителям Олега на его поступок. Я, право, даже не знаю, кому было хуже. Пожалуй, самым буйным образом отреагировал отец моего обидчика. Этот человек свято верил в дружбу и до сих пор считал нас с Олегом хорошими друзьями. Поступок своего сына он ничем не мог оправдать, и был страшно зол. Мой отец был разочарован мной, и не скрывал этого. Матери же… они проявили, куда большую сдержанность. Хотя когда зашла речь о том, что делать дальше, моя мать взбеленилась и не захотела отпускать меня назад в Москву. Ей почему-то казалось: всё случившееся с сыночком можно исправить. Но тут уже отец был на моей стороне. Он-то понимал: исправить результаты операции уже не выйдет. Впрочем, совсем они от меня не отказались, и на том спасибо. Решить эту проблему обычным образом бы не получилось. Родители не могли себе позволить больших трат на отдельную для меня квартиру. С другой же стороны, мне помогла ярость отца Олега. Он объявил: если его сын собирается таким образом прожить свою жизнь, то пусть сам её и живёт. Ни высылать ему денег, ни платить за его обучения родители больше не будут! Вместо этого они будут мне деньгами помогать, пока институт не закончу. - Потому что ты знаешь, что такое дружба! Не сдал нашего балбеса в полицию, хотя мог бы! – пояснил он. По итогу возвращаясь в Москву, я чувствовал себя злобным и мрачным манипулятором. Мне как-то неловко было, мол, чужие люди будут мне деньги присылать, как то это странно! Хотя факт лишения Олега довольства меня порадовал. Мести его я не боялся. Он эгоист! Он не станет размениваться на подобные вещи, ибо выгоды ему они уже не принесут, а вот проблемы доставить могут. В институт он уже не вернулся. Не смог заплатить за следующий семестр. А я, не без проблем, но всё-таки нашёл себе новую квартиру. В которой мог жить уже как девушка, не смущая ни соседей, ни хозяйки квартиры. Мне ещё много чего пришлось пережить и испытать: ведь в том же институте мой новый облик (который я тоже скрывать перестал) особой симпатии не нашёл. Но я всегда знал: случить чего, я могу рассчитывать на поддержку Людмилы. А в крайних случаях ещё и на медицинскую помощь Зинаиды, но она мне, к счастью, больше не понадобилась.