Незабываемо

      Даже спустя много дней не могу привыкнуть к сонному холоду замка хозяев, в блядушнике тепло, топили не ради нас — всё для золотеев. Жратву повкуснее воровал или отнимал у детей, а тут, как псину блохастую, в будку посадили, кучей правил обвесили. Рубаха, которую милостиво подарили, сильно мала, жмёт в плечах, дышать тяжело, про глубокие вдохи и заикаться нечего. Сначала оставил завязки болтаться, но неэтикиетский вид слишком быстро углядели, заставили запахнуться. Ткань такая грубая, царапающая кожу, тесно, больно, до этого из одежды я носил только штаны. Самое паршивое, что предназначена она для двуруких, мне же остальные четыре пришлось долго укладывать вокруг груди и живота, чуть ли не задавиться от постоянных прикосновений к ожогу клейма. Мази, чтобы я меньше страдал, пока герб господской семьи заживает, есесенно, не дают, более, по-видимому, не собираются. Пальцы осторожно касаются кровавой выжженной корки на груди. Шиплю, так как рана щиплет, глаза тоже не отстают, моргают от слёз.       Шляюсь, как дурак, по разрешённой длинной комнате, в общей каморке со слугами всё равно пусто, не поболтать. Конечно, можно развлечь себя самому, перебрасываться фразами в тишине на подстилке, но не для меня такое. Хозяйка, если и позовёт, то только вечером. Похотливая сука строит образ занятой золотой шаболды, сама же после секса ляпнула, что это показуха. Я бы сам не прочь доставить ей приятное, измотать языком — хоть какое-то дело. Да и по правде, мне нравится общаться как с дамой, так и с её младшим сыном, который, однако, старше меня, не знаю точно насколько. Они умнее, чем те, с кем мне доводилось общаться в борделе. В наших с ней редких коротких беседах в постели я слушаю, киваю, по большей части молчу, не знаю, что говорить. Госпожа использует много незнакомых слов, настолько чужих, что не представляю, могу ли это потрогать, увидеть. Слуги и рабы проще, а я, глупый, отталкиваю то, что дано.       Устало опёрся о гладкое дерево — лавка в стене у окна, запрыгиваю. Трудно, верно, вставлять в камень доску, но раз повелели, то пришлось страдать. Неудобное место, сомневаюсь, что мне позволено здесь протирать задницу: ноги не вытянуть, если сидеть ровно, то на макушку давит верх. Приходится скукожиться, а хер бы с ним, мне с ростом не то чтобы повезло. Высовываюсь и бегло оглядываю всё вокруг, любят же здесь шастать в самый неподходящий момент, будто знают, что сейчас произойдёт что-то запрещённое. Злит и обижает. «Такие правила…» — гневно бормочу в голос, не про себя, передразниваю главного среди слуг дядьку. Шарю левой рукой в кармане штанов, хотя сначала привычно тянусь нижней той, что под рубахой, пальцы цепляются за куски земли, откуда она там, не помню, чтобы… Блядство! Я чуть не заорал в голос от осознания, что случилось. Чувствую, как на спине выступил холодный пот. У украденного мешочка развязались верёвки, с горечью прикидываю: высыпалось около половины. Вновь осматриваюсь, есть ли кто поблизости, спешно собираю по щепотке пыль-сеас.       Много ж трудов мне стоило добыть её из комнаты госпожи, а так глупо потерять почти половину — неслыханно. Хозяйка сама в один из разов повелела мне принести пыль, я как увидел, не удержался и незаметно сунул палец в слюне, слизнул немного. У неё лучше, чем всё, что мне довелось попробовать, на вкус мерзко, зато целый день ничего не болело, и это с капли. Сколько шаболда за такое отвалила золотом, наверное, немерено, больше, чем за меня, или меньше? Уже сравниваю свою жизнь с сеасом, закусываю губу, от осознания плачевного положения. Вновь. Я смотрю на итог, спас, сколько смог, остальное смахиваю с руки языком. Горько, аж лицо сводит. В этот раз я затягиваю завязки крепко, туго, как задница невинной шлюхи, ныкаю в карман. Как оказалось, вовремя.       — Рукастый! — Слышу возмущённый оклик сына хозяйки. Только бы ничего не видел, снова кусаю губу. Не заметил мешка, странную белую пыль, мои подозрительные дёрганья. В груди громко грохочет душа от страха.       Во попал! Снова пробивает пот от пугающих мыслей о последствиях, господский герб на груди призывно жжёт, напоминает о себе, собака, издевается. Подскакиваю, будто облитый кипятком, с места, из-за неудобного положения спотыкаюсь о собственную ногу, запутываюсь. Отбиваю об пол запястья, локти рук под рубашкой, я шикаю, ругаюсь от боли, а в ушах стоит смех плаксивого сынишки и поросячий гогот Узлонога. Тоже раб, тоже с особенностями, если мне несколько рук жить не мешают, в каких-то моментах, наоборот, помогают, то уродцу не повезло. Его случай похож на болезнь, ходить он совершенно не умеет, многие ставят подножки — хотят поиздеваться, я не исключение. Поворачиваю голову в их сторону: держится за стену и пузо надрывает, падаль. Ничего, я тебе напомню, как ты ревел вчера, когда разбил нос, прокатившись по общей клетке. В кровавых соплях захлебнёшься, выблядок!       — Тебе запрещено здесь сидеть, для этого есть место в общей комнате. — Малыш Зил высокомерно тыкает меня в подстилку грязной, рваной ткани на полу. В блядушнике у псов во дворе и то больше места. Морщусь от сравнения себя со зверьём. — Иди за мной.       Мне тяжело подниматься, при ударе как-то не заметил, что отбил колени — теперь горят. Глухо, грубо выражаюсь, ничего не могу с собой поделать, брань лезет изо рта почти всегда, и кажется, что становится легче. Я плетусь к хозяину, пальцы под рубашкой зажимают жгущую болью рану, при падении надавил на клеймо раба, только хуже делаю, когда щупаю. Шумно дышу, а перед глазами темнота, ни капли успокоения. В миг таки срываюсь, плюю на всё, буквально подлетаю к Узлоногому, со всей дури пинаю в живот. Двуногая свинья «пропахивает» спиной пол с мерзким звуком, зато больше не надрывает пузо, хрюкая. В слепой ярости, с огнём внутри готов разбить твари лицо. Боль исчезает, отброшена, как ненужная вещь, свысока, гордо смотрю на жмущегося, вопящего раба. Жалкая скотина, почему его никто не прибил в первые годы? Хочу отдавить ему ноги, вот потеха господам будет, когда выблядок будет ползать перед ними. Руки сжались в кулаки с глухим хрустом.       О-о! Ещё одна перемена, я перестаю быть дерзким, натолкнувшись на вытянутую и преградившую путь руку Зила. Воинственный пыл сдувает ветер, коему не в состоянии сопротивляться. Блядство. Замер от простого тычка в грудь, нет, он не пытался сделать мне больно. Совсем нет, хотел бы, тогда бы мог ударить, пнуть, хоть по ране, хоть в живот или по яйцам, если мне не повезло, и его шаболда-мать не запретила трогать меня там. Поворачиваю голову в сторону Золотого Сынка, теплится огонёк сломать преграду, понимаю, что тогда мне не жить. Я покорно отступаю, смотрю в «красные» глаза, не уверен, что так называется этот цвет, скорее, как дерево, пусть будет деревянный. Господин недоволен, причём сильно: губы поджимает, хмурится, ноздри раздуваются по-бычьи. А я, глупый, вспылил, чтобы после корить себя за необдуманность. Пальцы верхних рук хрустят друг другом, пока я пытаюсь найти спасительное оправдание.       — За такое тебя стоит выпороть. — Не слышу серьёзности привести приказ в действие в голосе, успокаиваюсь, что как бы зря. Зил резко замолкает, а после произносит тихо и лживо-зло. — Немедленно за мной.       С губ невольно срывается смешок облегчения, однако сам не верю, что мне за красивый удар ничего не сделают, не накажут. Быть может, меня хотят обмануть, и сейчас поведут на ту самую упомянутую порку. Хозяин разворачивается и спешно уходит прочь от визжащего, ревущего Узлонога, не взглянув напоследок, будто у ног валяется грязь. Я решаю, что хорошо бы не надеяться на повторную милость, поэтому тоже прохожу мимо выродка, ловлю себя на мысли: в другой раз непременно бы пнул жалкую тварь, охотно сломал бы что-то, на крайняк, плюнул в рожу. Почти сразу забываю о ничтожестве, вру, вопли стоят в ушах, давят на черепушку. Голосистая тварь, как бы ему горло передавить, чтобы не умер, но звуков больше не издавал? Отвлекаюсь на разглядывание одинаковых длинных комнат, они не принадлежат никому, а слуги повыше рабов могут ходить тут без сопровождения. Не помню, как их называют, что-то на «К», остальное не запомнил, сложно для меня. Мы куда-то идём, говорить с господами без их разрешения строго запрещено, а я и так только что избежал наказания, остаётся покорно плестись и гадать. Гадство, надеюсь, меня всё же в пыточную не ведут. Очень надеюсь.       — Ещё раз посмеешь ударить кого-то — получишь сполна, понял? — Зил говорит тихо, угрожающе, что в самом деле пугаюсь. Невольно дёргаю руками под рубашкой, уже не чувствую жжения клейма — пыль действует. И в целом становится легче, тело ощущается немного чужим, таким непривычным. Хм, возможно, наказание под сеасом я даже не почувствую, тогда надо попробовать незаметно ещё лизнуть для надёжности.       — Да, господин, — выдаю вдолбленную в голову фразу чуть хрипло. Точнее, она сама срывается с языка. По привычке.       — Учись держать себя в руках. У нас драки сурово наказываются. — Кажется, голос подобрел, смягчился, но я не уверен.       — Как? — Забыл, что значит слово, потому переспрашиваю. А в ответ повторяют его же. — Не понимаю, что значит слово. Я не помню.       — Жестоко. — В голове щёлкают чьи-то пальцы — вспомнил. — Раб, зачем ты ударил Узлонога?       — Разозлился… — и тут уже не могу себя сдержать, перехожу на крик, машу руками. Рубашка опасно затрещала. — Эта тварь надо мной смеялась, паршивая свинья!       — Хи! — Мелкий хозяин разражается смехом, долго не успокаивается, что аж заваливается на моё плечо, ища подпорку. Он сгибается пополам, вытирает слёзы, а я зло рычу. И всё же чувствую, что погода между нами меняется. — Фьюх, я тоже тогда смеялся над тобой, при этом меня ты не тронул, почему?       Вновь деревянные глаза упираются в меня, ждут ответа. Молчит на моё недовольное рычание, странно. Почему не сделал замечание? Отсутствие прямых угроз если и не пугает, то настораживает. А что я ему могу сказать? «Господин, ничего серьёзного, мы так развлекаемся вечерами перед сном, иногда вставляем друг другу в задницы члены, ради новых ощущений», — самому смешно становится. За усмешкой приходит горечь, ведь это правда, но чаще мутузимся, чтобы нам не засадили, отбиваемся. Мне не повезло больше остальных: слухи, что я из борделя, приехали вместе со мной, всем рабам сразу же захотелось опробовать молоденького шлюху в действии. Стараюсь не вспоминать первую ночь. Спустя какое-то время думанья выдаю следующее:       — Вы господин. — И да, это первое и самое хорошее, что приходит в голову, но, кажется, ответ слишком короткий. Хозяин неприятно сжимает плечо, морщусь от тонких пальцев, этой же рукой он проводит по моим скованным рубашкой рукам. Я отчаянно перебираю слова, хочу добавить, пояснить, а его поглаживания отвлекают, не дают сосредоточиться. — Меня тогда сильно убьют.       — А разве можно убить слабо?       Вновь смеётся Зил, уже окончательно повисая на моём плече, я же опасливо озираюсь и придерживаю за бока. Только бы никому не приспичило пройти здесь, подумают, что раб лапает хозяина или пытается убить. А ему, кажись, всё равно, малец ухохатывается, потирая себе живот. Болит. Такое случается, когда очень весело — понимаю я. Но эта боль приятная, не такая, как от герба или удара. Как плохо быть большим и длинным, а я ведь младше его на несколько годов и спокойно могу удержать господское тело. Ну, мне так кажется, пока что не довелось проверять.       — Нет, нельзя убить слабо или сильно, Рукастый. Мне нравится тебя Рукоблудом называть, больше подходит, — он вновь умолкает, смахивает с глаз слёзы и добавляет слегка путанно. — Ты просто умираешь, и всё. И вернёмся к нашему разговору. Скажи мне лучше вот что, ты часто кого-то здесь бьёшь из рабов?       — Мы все друг друга бьём, господин. Я лишь хочу, чтобы меня не трогали, а глупыми разговорчиками здесь не помочь. Эти дураки слов не понимают, вот приходится заставлять бояться. — Не рассчитываю, что меня поймут, но раз уж спрашивают, то поделюсь. Руки прячу в карманы штанов, проверяю мешочек. На месте. Я шумно выдыхаю, на меня странно косятся, ох, мальчишка начинает что-то подозревать из-за моей неосторожности. Губы кривятся в улыбочке.       — Никогда не видел тебя побитым, сам себя лечишь? — И переводит взгляд с лица на грудь с клеймом. Через ткань проглядывается тёмное пятно, говорящее за себя. Лекарить я не умею, трав не знаю, но видел, как рожают, и что делали призванные врачеватели, возможно, повторить смогу.       — Я бью больнее, чтобы думали, на кого не лезть разрешено. — Так-то да, чтобы тебе не пришлось лечиться, вдарь нападающим посильнее.       Больше по дороге мы не говорим, а на мои слова Зил пожимает плечами, как бы соглашаясь и в то же время ругая. Чувствую лёгкую тянущую боль внутри от окончания разговора, но не успеваю разобраться с этим, так как мы подходим к огромной двери в конце очередной длинной комнаты. Господин велит стражникам отворить, нас пропускают, косятся, конечно, на раба. Пускай. Мы выходим из высоченного дома. Хозяйка тоже пару раз выводила меня с собой на прогулку, заканчивалось развлечение в траве и языком между её ног. Несмотря на то, что приходится работать, мне нравится на природе, дышится прям легче, чувствуешь в сравнении, пахнет сладко, а кругом столько всего, всё хочется рассмотреть. Слышу недовольное цыканье от Золотого Сыночка, оказывается, я увлёкся глазением по сторонам и отстал. Исправляюсь и нагоняю в несколько шагов. Руку хватают выше ладони, приковывают к себе, как цепного пса.       Зил поглядывает на меня и довольно ухмыляется, несмотря на прошлую сцену, я по-прежнему кручу головой по сторонам, стараясь запомнить как можно больше. Хер знает, когда вновь выдастся возможность погулять, пусть и под ручку с хозяином. Его же забавляет чужой интерес к привычным для него вещам. Находись я на его месте в столь высоком положении, то, вероятно, тоже бы улыбался. Ловлю себя на мысли, что похож на ребёнка, такой же любопытный. Приятные мгновения портятся быстрее, чем мне того хочется. От ветра волосы лезут в глаза и рот, отмахиваюсь свободной рукой, напрасным упорством заправляю за уши, отплёвываюсь от чёрных прядей. Ненавижу, буквально выворачивает, когда ощущаю эту мразь на языке, или она щекочет нёбо порой, когда я занят непосредственно работой. Господин тихо хихикает от моей драки, отпускает. Я пальцами, будто гребнем, зачёсываю всё назад, вроде что-то да получается, и мы можем продолжить путь. Взгляд прячется в ногах, рассматриваю камни дороги, они непривычно гладкие, как и в домах. О-о, я, кажется, понимаю, куда мы идём.       Я бегло осматриваю новое для себя место, чуть успокаиваюсь, так как это не пыточная, однако… Нет. Вряд ли, Зил не тянет на дурака, вот совсем. В большой умывальне пахнет так же хорошо и сладко, будто на улице, с той разницей, что здесь чётче. Не знаю, есть ли у них название, но мне нравится этот нежный запах от светло-красных, жёлтых и белых шаров. Никогда не трогал цветов, выглядят они безобидными, приятными, гладкими, однако без разрешения я и подойти не смогу. Каменный пол уходит вниз ступенями в углубление с водой, от которой исходит пар, тоже хочу попробовать, а то морозиться, поливать себя всякой дрянью — то ещё удовольствие. Думаю, меня позвали, чтобы я помог господину искупаться, собираюсь высказать догадку, но сразу же отдёргиваю. Запрещено заговаривать первым. Мы стоим рядом, он не пытается раздеться, не приказывает мне снять с него одежду. Не уверен, что меня правильно выбрали для такой важной цели, есть же другие, слуги, в конце концов.       — Чего стоишь? — Перевожу взгляд на хозяина, смотрит с надменной ухмылкой, вероятно, замечает растерянность и добавляет шутливо. Я же подхватываю его тон, чтобы ответить, как надо. — Раздевайся, Рукоблуд.       — Чтобы утопить, необязательно кого-то раздевать, да и умывальня для раба — не лучшее место. Ваша маменька водила меня на пруд. — Договорить я не успеваю — по голове прилетает небрежный удар, больше потешный, чем болезненный.       — Заткнись, а то много умничаешь, тогда точно утоплю.       Начинаю, конечно же, с рубашки, высвобождаю затёкшие руки от тканевых оков. Свобода! Пока разминаю, трясу ими, а то закаменели, замечаю пристальный взгляд на вырезанном гербе, лицо Зила морщится в недовольную рожу. Сам невольно заглядываюсь на уродливые рубцы и корки. Да, неприятное зрелище, но я с малых лет перестал стесняться голых тел, собственного и того раньше, поэтому не дёргаюсь в глупой попытке прикрыться. Я кидаю одежду на пол под ноги, приступая к завязкам, пробегаю глазами по господину, блядство, как же краденный мешочек? Стараюсь меньше трясти штанами, не хочу ненароком просыпать, или хуже — оказаться пойманным. Переступаю через образовавшийся ком ткани, жду дальнейших указаний, а слышу свист, признаться честно, неожиданно.       — А я думал, ты у нас просто рукастый. — Развратный Золотой Сынишка глаз от членов не отводит. Люблю внимание других на себе, нравится ощущать превосходство, особенно в положении раба. Уж что-что, а удовольствие доставлять я умею, в этом хорош и умел.       — Госпожа с покупкой не прогадала, — нагло отвечаю я, рукой поправляя верхний, даю лучше рассмотреть нижний и яйца. Провожу ладонями по двум сразу по всей длине пока ещё не стоящих членов.       — Ты их оба используешь, или один дефектный? — Почему не подходишь, знаю, хочешь потрогать? Стесняешься? А я хитро скалюсь, клыки показываю. Честно, не думал, что ему мужчины нравятся, я же пытался в первую встречу на крыше поговорить и соблазнить, Зил же ответил слабой взаимностью. Тогда он был расстроен, на ласку любого отозвался бы.       — Я не знаю таких слов, хозяин. Можете спросить у маменьки, нравится ли ей, когда вставляют в две дырки… Если так сильно хотите узнать. — Спокойное, словно вода в углублении умывальни, лицо искажается злобой. Не понимаю, что я такого сказал, чем разозлил.       — В воду, — от ледяного тона сводит щёки, кровь холодеет. А когда Зил рявкает, я перестаю дышать. — Немедленно!       Всё началось так хорошо, красиво, а обернулось вот чем. Я чувствую себя слепым или глупцом, проморгав, когда состояние поменялось. Когда дождь превратился в пламя, желание — в гнев. На негнущихся ногах ковыляю к ступеням, делаю шаг, пальцев касается горячая вода, обжигаюсь, дёргаюсь. За спиной доносится довольное цыканье, надеюсь, что меня сейчас не пнут под зад, хотя с моим ростом я не должен умереть. Точно, прикидываю, что до клейма где-то достанет. Ох, щипать рану будет.       — Сидеть и ждать.       Не успеваю издать и звука, а дверь в умывальню громко хлопает. Я остаюсь один. Шаг за шагом захожу всё дальше и глубже, стою по пояс. Никогда раньше не мылся в настолько горячей воде, не могу вспомнить, когда хоть сколько-то тёплую давали. Обычно обливаюсь холодной, кожу будто множеством лезвий режут, всё никак не привыкну, только зубы стискиваю, а после ими беспрерывно стучу. Да и не доводились сидеть в купели, слыхал, что некоторые клиенты брали шлюх с собой в поездки на горячие источники. Жаль, я не успел обзавестись покровителем или покровительницей, ну как не успел… Меня купили же? Купили. Но на отдых развлекаться возить с собой вряд ли станут, однако хочется. Кто меня спрашивать будет? Правильно, никто. Новые ощущения странные, пугающие, не понимаю, мне жарко или приятно.       Иду вдоль берега, тут есть каменная лавка… Под водой. В воде. Сюда и примостил седалище. Едва сдерживаю крик — рану нестерпимо щиплет, жжёт, стон боли срывается с губ, сменяется в протяжный гул. Средние ладони накрывают герб, остальные руки сжимают живот, бёдра, щипаю себя в глупой надежде, что это поможет. Вцепляюсь клыками в правую верхнюю, жалобно мычу с закрытыми глазами. Видимо, непростая это водица, а с маслами или чем-то таким, раз кусается, обычная так не поступает. Немного подуспокоившись, я оборачиваюсь, а штаны с пылью-сеас далеко, не дотягиваюсь. Гадство! Так бы лизнул, и не так херово было бы.       По телу крупная дрожь, и всё же жарко, то отголоски пережитого. Кажется, ещё чуть-чуть, и зубы застучат, хотя понимаю, что такого не произойдёт. Грудь рвано вздымается, перед глазами красные вспышки в полумраке умывальни, она видится сейчас темнее, а может, это безумие от сильной боли. Дыхание глубокое и прерывистое, голова, вот это да, лёгкая. Откидываюсь на круглый борт, думаю… неправильное слово. Надеюсь, что пока Золотой Сыночка отсутствует, ни стража, ни слуги, ни уж тем более любящая мамаша не зайдут проведать ненаглядного маленького хозяина в купальнях. Ага, а вместо голого мальца найдёт отмокающего и такого красивого меня. Сильно убьют. Ох, сильно.       — Ашур, — шёпотом обращаюсь к Смерти по имени, громче не в состоянии говорить. В сущности плевать на всё. Она мне не ответит. Мне уже никто не ответит. Чувствую в себе прилив злости, ударяю кулаком по водной глади, поднимаю, много брызг.       — Вот он, видите? — громко и чётко говорит Зил.