Изумрудное ожерелье

Царица скользнула презрительным взглядом по всей статной фигуре Федора, разряженного как павлин, по изумрудному ожерелью, сиявшему в огне свечей так, что не заметить его было невозможно. Ничем свою обиду и ярость не выдала, лишь губы скривились презрительно, да в глубине очей зеленых огонь полыхнул: «И даже в этом мальчишке несносному не смог отказать, свой же подарок свадебный отнял…» Презирала Мария Темрюковна Ивана за потворство столь неслыханное юному фавориту, а уж самого Федьку и вовсе за пустое место считала. Однако прощать такого унижения не собиралась государыня, как и того, что вином её облил Федор на пиру. «Другой бы уже головы лишился, а этот стоит, красуется, улыбается нагло пред всеми. Стереть бы ухмылку эту с личика белого…» Сошлись брови царя к переносице — многое он Федору дозволял, но такое явное нарушение давешнего запрета было уж чересчур. «Слова государя твоего возлюбленного значит пустой звук для тебя, Феденька», — Иван чувствовал, как гнев в нем закипает. Иной раз Федька будто проверял глубину любви да терпения царского своими выходками и казалось любви той нет ни дна ни краю. Хоть трапеза эта и был малая, только для приближенных, однако Федька поспешил занять свое обычное место кравчего подле Ивана. Не успел он подхватить сулею золотую, дабы наполнить кубок государя, как царица что-то зашептала на ухо Ивану Васильевичу. Тот выслушал внимательно, кивнул, к Федору повернулся и молвил, вроде даже и ласково: — Садись-ка ты за стол, Федюша. Сегодня гостем моим побудешь, а за кравчего мы вот, — он оглядел немногочисленных гостей, и кивнул миловидному юноше с медными волосами до плеч, в опричном платье, которого Федька не знал и не видел ранее, — Илью поставим. Молодой опричник с готовностью вскочил, подошел к Федьке, улыбнувшись дружелюбно, забирая у него из рук сулею. Басманов не сразу осознал, что от него хотят, вцепился в кувшин мертвой хваткой и глядел на затылок государя, будто бы ожидая разъяснений. Тот же преспокойно отправлял в рот кусок осетрины, не обращая внимания на возню у себя за спиной. Илья положил свои пальцы, прохладные и мягкие, поверх федькиных и вновь потянул сулею на себя, слегка оттесняя Федора плечом. Только тогда Федька уразумел, что от него требуется, разжал побелевшие пальцы, отошел и опустился на скамью подле батюшки, лицо которого было алее скатерти. Басманов ничего не понимал — это было наказание от царя за непослушание? Или и вправду милость ему, чтобы с гостями мог без суеты посидеть? Все время ужина Федька пытался поймать взгляд государя, понять, в каком он расположении — гневается ли? Но Иван весело смеялся, разговаривая с ближниками своими и послами, улыбаясь царице даже, да отдавая распоряжения Илье, кому и какую чашу следует поднести. Федьку он будто и вовсе не замечал и глядел своими холодными серыми глазами сквозь него. Настроение у Федора сделалось прескверное и он сидел, надувшись, с дрожащими губами и подернутыми влагой озерными очами, не умея утаить своих чувств, что не укрылось от глаз остальных гостей. Уж лучше бы царь сердился, как обычно, а от такого вот безразличия Федьке было совсем худо. Едва ужин окончился и государь мановением руки распустил подданных, Федор первый из двери выскочил, будто ошалелый, батюшку родного даже отпихнул, ничего вокруг не замечая. Ушел в горницу свою, да мыслям горестным предался. Вдруг в дверь постучали и Федька аж подскочил, улыбнувшись: «Государь, верно, за мною прислал!» Он вельми надеялся, что Ивану быстро надоест сердиться, соскучившись за своим чудом, и тогда-то Федька покажет всю обиду свою! Он в красках представил, как дрожащие губки и мокрые ресницы его будут расцелованы, как Государь усадит его на колени, утешая, как обычно… а Федька еще подумает, какие дары затребовать за такое унижение!.. В этих сладостных мечтах он широко распахнул дверь. Однако то был вовсе не государев холоп. На пороге стоял Максим Скуратов. — Федя! Басманов даже не попытался скрыть своего разочарования. Улыбка мгновенно исчезла с его лица. — А, это ты… Больно было Максиму слышать такие слова, но еще больнее было видеть Федора столь унылым. — Федя, лица на тебе нет, весь вечер я на тебя смотрел. Ты что же, из-за Ильи этого так? Государь ведь наоборот хотел, чтоб отдохнул ты… Федька подумал о том, что такому простому и понятному Максиму не объяснить всего. Не объяснить того, как он чувствовал малейший оттенок интонации Ивана, как обжигали его взгляды равнодушные, мимо него скользящие… и за что?! Подумаешь, надел цацку какую-то. Федьке стало очень жаль себя. — Ой, Максимушка, не понять тебе этого, — молвил он со вздохом, уставившись в темное окно на звездное небо и подперев щеку кулаком. Немного помолчав, добавил: — И откуда только этот черт вылез, ведь не видал я его досель? Максим хмыкнул: — Илья-то? Знамо откуда. Батюшка все утро ворчал, что вот де Бусыргины приехали из Литвы, таперича тут будут как бельмо на глазу. Отец Ильи этого туда ездил по делам посольским, несколько лет там жили. Батюшка сказывал, что и недели не прошло как они прибыли, а гляди-ка, оба уже в кафтанах опричных и среди приближенных сидят. Федька оторвался от созерцания небесных светил и слушал Максима очень внимательно, нахмурив брови. Илья этот сразу ему не понравился, а уж когда он на место Федьки встал, так тут Басманов и вовсе ненавистью необъяснимой к нему воспылал. — Ну и что они? Из себя представляют что? — заинтересованно спросил Федька. Максим пожал плечами. — Батюшка говорит, больно ученых строят из себя. Нравы наши дикими считают. Отец Ильи, Андрей Михалыч его звать, так и лезет к государю с советами своими, да хитрый, как лис, того гляди самого Бориску затмит. А сам я с Ильей этим и словом не обмолвился, вроде он и ничего, а будто особняком от робят наших держится. — Женат он? — вдруг выпалил Басманов. — Да какое женат, говорю же, только прибыли они. Холост он покамест, невесту поди еще не сыскали. Это обстоятельство почему-то Федьку особенно возмутило. Как ни старался в этот вечер Максим друга своего отвлекать и развлекать, Федор был невесел. Прислушивался к каждому шороху за дверью. Максим понял — ждет весточки от Государя. Но никто так и не явился. Федька уже был согласен даже на то, что пусть бы и разгневался на него государь, и наказал бы за непослушание, да лишь бы не сидеть вот так, в ожидании, а подле царя возлюбленного быть. Максим взглянул на Басманова и показалось ему, будто тот самый озорной огонек, который всегда горел в лазурных глазах его, угас. Зато ожерелье на федькиной шее, которое он так и не снял, ярко сияло даже в полутемной горнице.