Изумрудное ожерелье

Серым пасмурным весенним утром, еще даже не открыв очей, Федя почувствовал какую-то тяжесть на сердце, но не мог сразу вспомнить — что же так его беспокоит. Проснулся, сел в постели в своей горнице, поежился от утренней прохлады и вспомнил, что: уж две седмицы минуло с той поры, как он пришел в злополучном ожерелье на ужин, и с тех пор ему так и не удалось поговорить с царем, да и просто остаться с ним наедине. Все это время государь вел себя спокойно, ровно и холодно. Басманов понял, что это и есть наказание, и было оно для горячего, искреннего Федьки хуже слов злых, пощечин тяжелых, хуже розог березовых. Он как обычно прислуживал за трапезой, тщетно пытаясь обратить на себя внимание Ивана, стоял в храме подле царя, распоряжался на поварне как и раньше, да вот только к себе государь его с того момента больше не звал. Терпение никогда не было сильной стороной Федора, и он отчаянно страдал. Тошно было от неизвестности — как долго это продлится? А вдруг и не наказание это вовсе, а просто остыл к нему государь и не любит боле? И скучал Феденька по Ивану слишком сильно, в ночи все мерещилось, что он рядом, тепло его рук, губ. Федька и сам будто переменился. Вся его наглость и смелость, подпитываемые бесконечным обожанием царя, будто испарились, и он чувствовал себя нерешительно и неловко. Растерялся, как домашний баловень, который вдруг оказался среди чужих людей, и нету рядом ни матушки, ни тятеньки, ни няньки. Хотелось Федору отбросить все условности, наплевать на всех, ухватить Государя за руки, заглянуть в глаза да спросить жарко: «Люб ли я тебе еще, царенька?», но государь, такой близкий и родной совсем недавно, сейчас казался совершенно далеким. Будто стекло али толща льда прозрачная пролегла между ним и Федькой, и никак не удавалось преодолеть ее. Знал Федя, что Иван переменчив в своих чувствах, но, как и каждый во дворце, был уверен, что его-то это никогда не коснется. То, что Иван держал на расстоянии своего фаворита, не осталось незамеченным и другими царедворцами, и они нет-нет да и посматривали на Федьку насмешливо, шептались за спиной, боясь, однако, высказываться вслух — а-ну как вновь к Федору милость царская вернется, уж он-то всем шутникам всё припомнит. В конце концов, не имея сил боле выносить отчуждение Царя, Федька решился. Наплевав на гордость и страх, он собрался отправиться прямиком к Ивану и попросить, а то и потребовать разъяснений. «Нет, требовать теперь негоже, — подумал Федька уныло, — лучше в ножки ему упаду и прощения попрошу, наверняка именно этого он и ждет от меня! Вот я лопух, что ж я сразу не догадался? Конечно, конечно, надо самому отправиться к нему и повиниться!» Федор мигом повеселел. Действовать ему нравилось куда больше, чем сидеть и ждать. — Демка! Ну-ка, сундуки открывай, выбрать наряд надобно! Демьян, впервые за две недели увидавший улыбку на лице хозяина, поспешил выполнить приказ. Федька вертелся перед зеркалом в полный рост, каковое имелось во всей Московии только у него одного, в голубом атласном кафтане, стоя чуть ли не по колено в море разноцветного бархата, шелков и мехов, тут и там блестели золотые и серебряные вышивки, жемчуга и каменья драгоценные. — Хорош? — Федя окинул себя придирчивым взглядом, разглаживая несуществующие складки, и, не дожидаясь ответа слуги, вздохнул, — не хорош! Алый подай! Демка спорить не стал, все равно боярин его будто и не слышал, в мыслях собственных пребывая, да помог переменить одежу. Кафтан красный шел Басманову неимоверно, но, поглядев на свое отражение, Федька сделался еще мрачнее, губы его недовольно скривились. — Не то! Не то всё! — он топнул ногой и зло пнул ворох платьев, что валялись подле его ног. — Другой неси! — он так резко дернул полу, что пуговица золотая оторвалась и со звоном покатилась под лавку. От картины этой Феде стало особенно тоскливо — именно так отлетали пуговки от его одежек в хищных руках его возлюбленного государя, осыпая опочивальню его драгоценными искорками. — Который, Федор Лексеич? — осторожно спросил холоп, он и жалел нынче Федьку, и боялся попасть под гнев его. — Изумрудный может? Идет тебе оченно! — Изумрудный?! — Федька заорал так, будто его кипятком ошпарили. — Изумрудный?! Ты совсем дурак что ли? Со свету меня сжить удумал? — Демка только глазами хлопал растерянно, не разумея, чего боярин так раскричался. — Желтый давай с шитьем пестрым! Снова Федю переодели, снова он пред зеркалом закрутился, словно пестрая канареечка, не хватало только синей шапочки, но снова не нравилось Феденьке. «Надобно что-то такое, чтоб государь точно уж устоять не смог пред красою моею! Да и не слишком нарядное, чай не на свадьбу!» — думал он, оглядывая пестрые горы нарядов. Тут взор его упал на длинный кафтан из белого, лилейного даламана, расшитого серебряными многоконечными звездами да с серебряными кистями у застежек на груди. Раньше Федька наряд этот не жаловал, уж больно платье рынды он напоминал. Но сейчас это и было кстати. «Вот оно! Не устоит государь!» — подумал Федька, краснея и вспоминая, зачем государь недавно просил его в платье рынды обрядиться. — Де-е-е-ма, — довольно протянул Федор, наконец улыбаясь, — Этот подай! — он указал пальцем, украшенным яхонтовым перстнем. — Да шальвары сыщи синие из тафты той, что шуршит особливо громко! «Поглядим теперь, свет мой, как ты меня не приметишь», — самодовольно думал Федька, любуясь собою в зеркале, покуда холоп его застегивал ряд мелких пуговиц да завязывал тонкие тесемки. Стемнело, дело близилось к ночи, и Федор с грустью вспомнил, что именно в это время он обыкновенно и посещал Государя в его покоях. «Не должно унывать! — подбодрил он сам себя, — Извинюсь, да со слезами, и дело с концом!» Слишком хорошо знал Федор, что супротив слез из очей его лазурных нет оружия у государя великого. Демка особенно тщательно расчесал Федины кудри, уложив их в тугие завитки. Перед выходом Федька нащипал себе щеки да покусал губы — чтобы румянее были. Отражением своим в зеркале он остался весьма доволен и направился в покои государя. *** Рынды, что стояли у тяжелых дверей в государевы покои, хотели было доложить о нежданном госте, но Федька одним жестом остановил их. Ему хотелось застать государя врасплох, да так, чтобы он не смог боле делать вид, что Федька пустое место. Он толкнул дверь и оглядел переднюю комнату, в которой, однако, государя не оказалось. Неужели почивать уже отправился? Вторая дверь, в опочивальню, была приоткрыта и, подойдя ближе, Басманов расслышал смех и веселый голос государя. Открыв и ее, Федька как соляной столб застыл на пороге. В опочивальне государь был не один. Напротив него, за шахматным низким столиком сидел Илья. Сердце Федькино пропустило удар. Он затуманенным взором обвел взглядом комнату: кувшин с вином и два кубка; финики на золоченом блюде; государь в одной рубахе и портах; Илья, веселый, румяный, все в том же скромном опричном платье, которое было расстегнуто у ворота — жарко. Мерное потрескивание свечей и особый запах пчелиного воска всколыхнули в душе Федора ненужные воспоминания. Тут взгляд его встретился с глазами царя. Лицо Ивана приобрело непроницаемое выражение, а вот глаза… Басманов не мог сказать, что было не так — но глаза царя показались ему словно чужими. Федька глупо потоптался на пороге, перебирая пальцами жемчужные кисти на кушаке. Он совершенно забыл, зачем шел, и хотел было развернуться и отправиться прочь, но властный голос остановил его: — Федор! Ты зачем здесь? Федька судорожно сглотнул и ляпнул первое что пришло в голову: — Г-ггосударь, хотел я попросить…мммм… отпусти ты меня…на пару дней со службы… надобно… ээ… дела у меня… важные Иван Васильевич пожал плечами: — Ну коли важные, отпускаю. Он подмигнул Илье: — Ежели чего, найдем кем кравчего заменить! И снова обратился к дрожащему, растерянному Феде, словно не замечая его горя: — Вот только за сим не обязательно в мою опочивальню врываться в ночи. Ступай. Федька на ватных ногах вышел из государевых покоев. Он не мог поверить в увиденное. Неужели и впрямь не люб он больше царю? Неужто променял царь его на этого рыжего черта? Федька не мог, не умел и не желал в это верить. Он скорее поверил бы в то, что его любимого Ивана, который утирал ему слезы, утешал, дарил любовью и осыпал златом, ласкал жаркими ночами, а иными ночами — страшными — молился, чтоб Господь не отнимал Феденьку у него. Того Ивана, что показывал ему созвездия да чудом весенним называл, — подменили на его злого двойника. «Ведь не может быть того, что из-за оплошности малой разлюбил царь меня? Или то была… последняя капля? Быть такого не может! А что же тогда?» — так размышлял Федька, идя темными переходами в горницу свою. Всегдашний плакса, сейчас Федька не мог проронить ни слезинки, но было ему на душе столь темно, как никогда не бывало. Оставаться во дворце ему было тошно, и он вспомнил вдруг о том месте, где его всегда ждут, где ему всегда рады, где его не променяют ни на кого другого. Вернувшись в свои покои, он немедля приказал Демке: — Коней запрягай! Домой едем.