Изумрудное ожерелье

Безлунная, темная ночь окутала град первопрестольный, сравняв и праведных, и грешных пред мрачным своим ликом, и лишь редкие звезды пытались пролить немного света в облачные оконца, но и они были днесь бессильны. Также безжизненны казались и окна высоких, расписных теремов — всё, казалось, спало в полночный час, и даже стрекот ночных насекомых не нарушал тишину августовской ночи. На берегу Неглинной раскинулось широкое подворье Захарьиных-Юрьевых, много разросшееся как в ширь, так и в высь за последнее десятилетие — родовая вотчина обласканной родни почившей недавно царицы Анастасии. Хоть город стоял темен и тих, здесь отсутствие света и звука ощущалось особенно остро, словно причина была не во времени суток, а в глубочайшем горе, бурной волной затопившем каждую горницу в тот же миг, как гонец принес дурные вести. Окромя же печали, внимательный посетитель легко находил отголоски липкого страха, что лоскутами цеплялся за всякий предмет и реял вражеским стягом, лишая сна и покоя. В просторной, богато изукрашенной стенной росписью трапезной, освещенной лишь поставленными на стол тремя пятисвечниками, роняющими восковые слезы на пустой и даже не убранный парчою стол, сидели двое мужчин. Оба были вполне еще молоды и не лишены красы и стати, однако лица их были так напряжены, что невместные их возрасту морщины взрезали высокие лбы и пролегли между бровями, как у монастырских старцев. То были Данила Романович Захарьин-Юрьев, родной брат покойной государыни, и князь Василий Андреевич Сицкий, муж Анны Романовны, старшей сестрицы царицы Анастасии. — Задерживается Никита Романыч, — посетовал князь, вставая и подходя к слюдяному оконцу, словно за ним что можно было разглядеть в беспроглядной черноте. — Сядь, Василий Андреич, не суетись, — отмолвил боярин, запустив пятерню в русые волосы и отведя назад непокорную прядь, — уж скоро должон быть тута! Как Аннушка? — Здорова, благослови ее Господь, — Василий Андреевич перекрестился, сняв наконец шапку, в которой по обыкновению своему находился даже в горнице, — все плачет токмо, голубушка, по сестрице, — он покачал головой с неподдельной скорбью. — Сам ведаешь, Данила Романыч, как они близки были. — Позаботься о сестре, Вася, — утерев едва выступившую слезу молвил Данила Романович, старший из детей покойного давно Романа Юрьевича. Тут на дворе послышался конский топот и какой-то шум, и он тоже подошел к оконцу. — Приехали… В горнице повисла гробовая тишина, а спустя пару минут дверь отворилась, и в трапезную вошел еще один молодой мужчина, закутанный в темный плащ. — Припозднился ты, братец, — с едва скрываемой тревогой в голосе молвил Данила Романович, — всё ли благополучно? — Всё, — кивнул Никита Романович, скидывая капюшон и обнимая брата и шурина. — Заходи! — крикнул он грубо, и в комнату вошла согбенная старуха, в посконной накидке, скрывающей всю ее худощавую, иссохшую за годы фигуру. — Что желает от меня боярин? — шамкая беззубым ртом, спросила она, и в скрипучем голосе ее явственно сквозила насмешка. — Какое дело у боярина светлого до знахарки старой? — Знахарки? — встрепенулся князь Сицкий, поглядев на шуринов. — Я думал, она ведьма! — Коли надо, то и ведьма, — усмехнулась старуха. — Какой услуги желаешь? — она снова вперила взор поблекших глаз в Данилу Романовича, словно зная каким-то неведомым образом, кто здесь затейник. — Царь наш, храни его Господь и все воинство его святое, — Данила Романович перекрестился, кинув взор на освещенные лампадкой образа, — овдовел менее года как… А нынче уж и новую женушку приглядел… — Бояре на него наседают! — с нескрываемой злостью в голосе вмешался Никита Романович, — заладили, что де не можно самодержцу без жены, а царевичам без матери! Митрополит, хоть и человек Божий, да на осьмой день пришел в ноги ему кланяться да о женитьбе молить! Это где же видано такое? И оплакать не дали ему голубку его сизокрылую! — он с силой ударил кулаком по столу. — Да, — согласился его брат, — да! Однако ж, чья б на то воля ни была, женится государь наш, и не должно ему ни счастья, ни любви в браке сим сыскать! — Вот оно что, — проскрипела старуха, — стало быть, боярин желает, чтоб жену молодую не полюбил… А боярину с того какой прок? — А это уж, старая, дело не твоего ума! — нахмурился старший из братьев. — Вот! Он положил на стол бархатный кошелек, туго набитый золотом, — делай и вопросов не спрошай! — Э-э-э, нет, боярин! За такие дела душою платят, не золотом, — старуха улыбнулась беззубым ртом, ткнув пальцем боярину в грудь, и у Данилы Романыча от ее слов да взгляда по спине побежали леденящие душу мурашки, и он снова поглядел на иконы, а после решительно расстегнул ворот дорогого кафтана и сжал драгоценный крест да образок Богородицы, что носил не снимая. — Данила! — хотел было вмешаться Никита Романович, но брат покачал головой, рывком снимая распятие. — Добро, — жадно сгребая и сжимая в костистой, как у Кощея, руке крест, заявила старуха. — Вещица какая нужна невестина, чай на пустое место колдовство не навести. — Отчего ж сразу не сказала? — озлился Василий Андреевич, что все то время брезгливо сторонился старой ведьмы. — Подарок свадебный Иоанна Васильевича у меня покамест, — перебил его Никита Романович, и спустя пару минут явился с изукрашенным разноцветными яхонтами ларцом. — Вот, — он извлек из шкатулки невиданной красоты изумрудное ожерелье и нехотя протянул его колдунье. — Еще чего надобно тебе? — В баню проводи меня, боярин, негоже в тереме проклятия наводить, невместно, — старуха снова улыбнулась беззубой, безобразной совершенно улыбкой, и всем троим стало жутко — всякий знал, что баня прибежищем силы нечистой да духов злых была, да что там опосля полуночи чертовщина творилась разная. Кликнув слугу, что дожидался за дверью, Данила Романович молвил: — Игнат, проводи эту женщину в баню, да остереги, покуда она внутри будет! — Не боись, боярин, не убёгну с добром сим, — ехидно промолвила ведьма, — а ежели дом твой покинуть возжелаю, так ни тебе, ни слугам твоим супротив того ничего не поделать, — и она вышла из горницы, словно бы и не нуждалась в провожатом, и стремянной Данилы Романовича едва за нею поспел. Оставшись одни, мужчины снова сели за стол и переглянулись — никто не находил слов, чтобы начать разговор, ибо каждому было и совестно, и тоскливо — все трое любили государя и не желали ему зла, но вот беда — себя они любили еще паче, а уж положение свое и тому подавно. — Быть может, зря мы это? — наконец молвил Никита Романович, служивший когда-то Ивану Васильевичу рындой, прошедший с ним и Казань, и другие сражения, дороживший царевой милостью более прочих. — Настасьюшка любила его, она бы желала ему утешения! — Не токмо в бабах утешение, — решительно отмолвил его брат, поглядев на князя, словно ища его поддержки. — Не можно нам рисковать положением своим! Как при Насте взлетели, так при Кученей и рухнем! Вспомни, Никита, как Иван Анастасию слушал! Любовь слепцами делает людей, не можно нам так рисковать! — Прости, Господи, рабов твоих, — кивнул князь Сицкий, — не за себя, за Аннушку стараюся да за чадушек! Никита Романович ничего не ответил, он и сам прекрасно понимал, как устроена дворцовая жизнь. *** Уж рассвет забрезжил, и соловьи давно запели свои песни, когда старуха вернулась с ожерельем. — Вот, боярин, готово дело — как оденет княжна ожерелье, так вмиг немила царю сделается, даже ежели и до того была по сердцу, беды да несчастья на голову ее падут, — скрюченная рука опустила драгоценные смарагды на бархатную подушку открытого ларца. — Помни, чем заплатил за проклятие это, боярин, скоро уж свидимся с тобою, недолго до уплаты осталося! Старуха рассмеялась леденящим душу хохотом, и, оставив изумленных бояр, покинула горницу, спустилась по высокому крыльцу больно прытко для ее лет, а после вышла за распахнутые перед ней ворота. Малиново-алый, кровавый будто рассвет стелился по московскому небу атласными лентами, городской люд высыпал на улицы, зачиная дневные дела, и громкоголосые петухи закричали за заборами. Смешавшись с пестрой толпой, шла молодая девка в багряном сарафане — по спине ее спадала толстая рыжая коса с выбившимися из нее крутыми завитками, а под подолом, на белоснежном краю рубахи, где шили обычно обережные узоры, сплошным монисто покачивались и позваливали кресты — одни были малы и просты, другие — дороги и велики, но каждый был бесценной монетой, обмененной на грех душой. Девка улыбалась и напевала себе под нос, а потом обернулась вдруг к реке да поглядела на высокие башенки залитого солнцем терема: — Три года, Данила Романович, опосля свидимся.