Изумрудное ожерелье

Тут же все завертелось и закрутилось, и спустя пять минут в трапезной был накрыт богатый стол, а молодые бояре уютно устроились на застеленных парчовыми полавочниками скамьях. В тереме тоже было душно, и Федька, никого не смущаясь, распахнул лазурный кафтан: — Вишь, Максимушка, снял я платье смирное, — хихикнул Федька, покачав пригожей головкой, чтоб длинные яхонтовые серьги рассыпали вкруг себя мелодичный перезвон. — Гляди, чего государь мне подарил, — Федька вытянул ручку, хвастаясь фамильной драгоценностью русских князей, уже успевшей взбаламутить царедворцев. — И вот! — он указал на ожерелье, широким сапфировым воротом охватившее его шею, — в цвет глаз моих! Заместо изумрудного! Ни у кого нет такого, для меня сделано, — говоря это, Федька весь сиял. — Ты уж и сам, верно, приметил, что все хорошо у нас с государем! — Приметил, Федя, как не приметить, — улыбнулся Скуратов, — и оченно за тебя рад! — Ты настоящий друг, Максимка! Мы пока не решили каким, но за службу твою верную царю и мне, — Федька игриво вскинул соболиные бровки, — чином тебя пожалуем всенепременно! — Благодарствую, — Максим смущенно опустил лицо — ему неловко было слушать, как Федька говорит это «мы», словно то было еще более греховно, чем все прочее меж ним и государем. — В том нет необходимости, рад я, что вы помирились… и что ты счастлив. Ты ведь счастлив? — Максим несмело поднял серые очи. — Оченно, — Федька расплылся в широчайшей улыбке, и две очаровательные ямочки снова мелькнули на округлившихся за эти дни щеках. — Расскажу сейчас тебе всё как оно было в подробностях, а то и потолковать не было времени, — заговорщицки молвил Федор, махнув слуге, чтоб тот налил им вина и вышел вон, а после пустился в долгое и путанное повествование, перескакивая с одного на другое, но привыкший к тому уже Максим понимал его и так. — Ну вот, а теперича мы в Слободу собираемся, государь обещался отбыть, как только изменников казнят. Ты ведь тоже поедешь? — уточнил Федька. — Боюсь, Федя, мне задержаться тута придется покамест, — Максим снова отвел задумчивый взгляд. — Чего? — Федька аж ложку выронил — он и помыслить не мог, что друг его не последует с ним и государем. — Почто же? — Софья Юрьевна нездорова в недели последние, лекарь не дозволяет ей путь держать нынче, — отмолвил Скуратов. — Захворала? — нахмурился Федька, почувствовав вдруг укол неожиданной ревности. — Не то чтобы, — Максим поглядел Федору в очи и вдруг улыбнулся так искренне и растерянно, что Федя даже смутился. — Отцом я стану скоро, Федя… — Чего? — Федька от неожиданности вытаращил глаза и вскочил с лавки. — Как это — отцом? — Ну, как… — Максим покраснел до корней огненных волос, — как все прочие становятся! Уж ты поболе моего о том осведомлен! — они оба глупо хихикнули, словно мальчишки. — Я жду приглашения в крестные, — уверенно заявил Федька, а после опустился на лавку подле друга и крепко стиснул Максима в объятии. — Поздравляю тебя! Вот государенька обрадуется! Сегодня же скажу ему! — Благодарствую, — смущенно улыбнулся Максим, — признаться, я пока не привык к этой мысли. — Ай, да ничего! Делов-то! Будешь леденцы покупать да на ярмарку возить! А потом делу ратному учить! — Федька был крайне воодушевлен. — И я тоже! Ух, научу его с саблей обращаться! — А ежели девчушка? — рассмеялся Скуратов, и лицо Федино вмиг переменилось — он казался дитятей, у которого отняли еще не подаренную ему игрушку. — Ну… — Федька растерянно пожал плечами, — не знаю… я с девками как-то не очень, — он тоже рассмеялся, — но вроде леденцы и они любят! Послушай, почто тебе сидеть с нею в Москве? Ты воевода, слуга государев! Едем в Слободу, там твое место, а Софью привезут, как будет дозволено! — поспешил он переменить тему. — Нет, Федя, — Максим снова погрустнел и поглядел на сложенные на коленях руки, — не можно мне ее оставить одну теперича! Она жена мне венчанная, место мое при ней, я и так… — он замолчал, побоявшись, что, озвучив мысли свои, взвалит на Федьку вину, будто не понимая, что с Басмановым так невозможно. — Не печалься, не навсегда же расстаемся, — улыбнулся он наконец, — да и с батюшкой нам лучше покамест поодаль побыть. Ладно же, у меня и еще новость есть, что тебе интересна быть может! — Какая? — Федька надкусил сочное яблоко, с любопытством уставившись на Максима. — Помнишь, девку ты спас, когда подворье Карачевского горело? — Максим снова улыбался. — Велел Демке ее у меня схоронить. — Маньку что ли? — Федька скривился. — Ее позабудешь… Ну? — Она Софийке приглянулась, так что служит теперь на поварне у нас, тебе заботой меньше, — продолжил Максим, — да и с Никиткой моим они поладили, обжениться вот дозволения спрашивали. — Месяц же всего минул! Вот бабы! — Федька расхохотался так шибко, что едва не свалился с лавки. — А ты чего? — Ну, чего я, ежели душа душу нашла… дозволил, — пожал плечами Максим, — не мне супротив Господа идти, ежели на то воля его. Федька уверенности его не разделял и мог бы поспорить, но солнце давно перевалило зенит и теперь медленно ползло к горизонту, удлиняя и без того не короткие тени. — Ладно, Максимушка, пора мне, к матери поспеть надобно! Поклон от меня передавай Софье Юрьевна, да вели, чтоб мальчика нам родила, — Федька улыбнулся. — Прощай теперь! Постараюсь заглянуть к тебе еще до отъезда, но ежели не поспею, не обессудь! — До свидания, Федя, — Максим проводил Басманова на крыльцо и взмахнул рукою, когда вскочивший на Вихря Федька вдруг обернулся и улыбнулся Скуратову. — Прощай, Феденька, да хранит тебя Бог, — одними губами прошептал он и заспешил в терем. *** Катерина Михайловна, не видавшая сына несколько месяцев, в отличии от Максима Григорьича чувств своих таить не стала и, сбежав на двор по высокому крыльцу, заключила Феденьку своего в крепкое объятие, едва ноги его коснулись земли. Причитая и плача, она целовала его личико и рученьки, повторяя как шибко она соскучилась и как сильно любит сыночка. Смущенный этими нежностями, Федька все же не смел противиться, и потому терпеливо ждал, покуда мать сама предложит ему войти в терем и тогда уж выпустит из рук. Спустя минут пятнадцать так оно и вышло — Катерина Михайловна вдруг вспомнила, какая нежная у Федюши кожа и поспешила увести его со двора, залитого не жаркими уже предвечерними лучами. — Стол сейчас велю накрывать, у нас как раз пирожочки с вишнями, что любы тебе, золотко мое! — ворковала она, поднимаясь с Федей по ступеням. — И блиночков состряпает сейчас Груня, и оладушков! Ты токмо молви, ангел мой, чего тебе желается! — Не голоден я, матушка, — попытался отказаться от угощений Федька, но Катерина Михайловна будто и не слыхала. — И пряничков привез Алешенька из Переславля, как в детстве твоем, ясонька моя! — продолжала она. — И петушочков! — Да я же не дитя, матушка! — Федька остановился посреди затененных сеней и сердито топнул ногой. — Я не желаю трапезничать, я токмо что от Максима, я сыт! Повидаться с тобою приехал, на днях в Слободу с государем отбудем. — Помирились, стало быть? — боярыня поглядела в лазурные очи пытливо и недоверчиво, взяв Федьку за щеки и будто желая разглядеть что-то за сыновьими речами. — Ну, разумеется, матушка, я ж месяц уж как в Москве! Разве батюшка не говаривал тебе? — смутился Федька матушкиной откровенности. — Говаривал, да токмо я от тебя услыхать желаю — простил ты его? — Катерина Михайловна умела быть настойчивой. — Не знаю, матушка, — Федька ответил не сразу: отвел взгляд, поглядел мимо матери, будто в вечность, — иной раз кажется, что простил, что будто ничего и не бывало, а иногда… — глаза у Федьки вдруг наполнились слезами, — как помыслю, как он обидел меня, как… — Феденька, — матушка крепко обняла давно выросшего, но так и оставшегося для нее навсегда ребенком сына, — сыночек мой дорогой! — Но я люблю его оченно, — тихо молвил Федька, утыкаясь мокрым носом в матушкино плечо, — жить без него не можу! — Раз любишь, так простишь, — поглаживая Федьку по спине, уверила его мать, — всему время свое! «Мудр государь, ежели пожелает прощение Федюшино снискать, так сдюжит», — подумала она. — Отчего боярин плачет? — раздался вдруг тихий детский голосок, и Федька вздрогнул, отступив от матери на шаг, и уставился заплаканными глазами на девчушку лет четырех, вышедшую из горницы, где обыкновенно Катерина Михайловна сидела за рукоделием. На девочке был алый сарафанчик из дорогой парчи с набивными цветами, белая рубашечка с вышитыми рукавами и коротенькая епанечка, подбитая соболиной опушкой. Светлые глазки смотрели прямо и бесстрашно, а русые волосы были убраны в гладкую короткую косицу. — Познакомься, Феденька, это Аленушка, помощница моя, — ласково проворковала Катерина Михайловна, с нежностью поглядев на ребенка. — А это сыночек мой, Федор Алексеич, я тебе о нем сказывала, — девочка учтиво поклонилась, а после снова уставилась на Федьку проницательным взглядом. — Ты слыхал о ней, Феденька, она сестрица жениха неудавшегося Ульянкиного. Батюшка твой от Акулины историю ее узнал да привез ко мне сюда, за нее Ульянка оченно просила, и вот погляди, — боярыня погладила девочку по голове, — такая мне отрада оказалася! Федька, поспешно вытерший щеки и принявший спесивый вид, поглядел на ребенка с нескрываемой ревностью. — Она ж немая была, — нахмурился он, смутно припоминая рассказ Демьяна в ту злополучную ночь. — А при мне заговорила, — радостно сообщила Катерина Михайловна, снова погладив ребенка по волосам. — Мы с Алешей помыслили, что должно быть она от страха да робости молчала в доме том, а тута ее никто не забижает, верно, Аленушка? — девочка кивнула, — вот и молвит потихонечку. Ну, ступай, милая, на поварню, передай, что боярин прибыл, пущай стол приготовят, а мы покамест поговорим с Федором Алексеичем. Девочка с поклоном убежала, а матушка с сыном вошли в солнечную горницу, откуда недавно явилась Аленка. — Почто ты с ней так любезничаешь? — недовольно спросил Федька, не умея сдержать своих чувств, и шумно опустился на лавку, оттолкнув стоящую подле корзину с шитьем. — Она же холопка и токмо! — Все мы дети Божии, — качнула головой Катерина Михайловна, — что дурного в том, чтоб доброту проявить? Мне с нею отрадно и все ж не так одиноко, — она тоскливо вздохнула, — батюшка на службе денно и нощно, ты и вовсе редко меня навещаешь! — Я был в Елизарово, матушка! Ты же ведаешь о том! — совсем уж рассердился Федька. — И я не воспрещал тебе поехать тоже! — Да-да, ангел мой, я не желала тебя обидеть! — Катерина Михайловна опустилась подле сыночка и крепко сжала его ладонь. — Не серчай на матушку, милый мой, расскажи лучше, как ты жил там без нас! — Вполне благополучно, — продолжая дуться, отмолвил Федя. — Хозяйством занимался. Сама знаешь, сколько печалей и тягот легло на мои плечи… — И ты справился с ними вельми достойно! — бойко перебила его матушка. — Я так горжуся тобою, Федюша! — она снова припала губами к Федькиной щеке. — Расскажи мне все в подробностях, письма твои были немногословны… Акулина поведала батюшке твоему, как добр ты был к нашей Никитишне, — Катерина Михайловна прижала к глазам шелковый платочек, — Царствие Небесное душе ее грешной! — она перекрестилась. — Еще меня вырастила, а опосля и тебя! Души в тебе не чаяла! — Ее гостинец твой оченно утешил, — неловко погладив мать по плечу молвил Федька, погружаясь в воспоминания. — Рада она была, что помнишь ты о ней… Кстати, знала ты, что в храме нашем нынче начальствует Степка Рогожкин? Сын батюшкиного сродственника? — Слыхала, — Катерина едва приметно поджала губы, выражая тем свое неудовольствие. — Приглянулся тебе? — Вполне, — Федька пожал плечами, — кажется, им все довольны! Он Никитишну отпевал и Демку с Ульяной обвенчал … кстати, об этом! Напиши в Елизарово, как токмо мы отбудем в Слободу, вели Ульяну во дворец Слободской отправить. — Как же ты без Демки будешь? — изумилась боярыня, поглядев на сына с сомнением. — Отчего без Демки? — нахмурился Федя, явно не разумея матушку. — Ничего не переменится! Будет мне как прежде служить, а уж пока не нужон мне, тогда и к женушке может наведаться, — Федька довольно улыбнулся, гордый тем, как ладно он все выдумал. — Государь домишко им обещал подле Слободы пожаловать, да токмо я рассудил, что ни к чему это! Это ж сколько времени на путь тратить надобно, а ежели Демка срочно мне нужон? Нет уж, пущай во дворце живут, там горниц довольно, да и работа для Ульянки найдется. — Что ж, — Катерина Михайловна неуверенно кивнула, — ежели ты так решил… Как тяжела станет, так и в Елизарово к Акулине можно ее отослать, все ж она ей что дочь теперь. — Поглядим, — отмахнулся Федька — ему казалось, что матушка слишком торопится. — К слову про дитятей! Угадай, кто скоро станет крестным батюшкой! — Федька заулыбался до ямочек на щеках, и матушка его тоже расплылась в улыбке. — Феденька мой? — в сердце Катерины Михайловны мелькнула робкая надежда, что и ей достанется осколок сия счастия. — Именно! Не зря я Максимку женил! Вот ужо плоды пожинаю, — высокомерно молвил Федька, словно нерожденный еще младенец был исключительно его заслугой. Они проговорили еще несколько часов — Федька трижды поведал матушке историю своей жизни в Елизарово, отвечая на бесконечные ее уточняющие вопросы, и потому истории вышли разными, но Катерину Михайловну это ничуть не смутило. Когда накрыт был к трапезе стол, они переместились к нему, и как бы Федька ни сопротивлялся, хитростями и уговорами он был накормлен, как то бывало и в детстве. Уж небо окрасилось розоватыми отблесками, когда Федька был выпущен из-за стола и заспешил во дворец — он давно уже соскучился по государю и теперь стремился к нему всей душою. Прощаясь с сыном, Катерина Михайловна не смогла сдержать слез, а после долго глядела ему вслед, пока холопы не заперли ворота за растаявшей за поворотом фигурой всадника на вороном коне. Оставшись одна, нестарая еще вовсе боярыня вдруг почувствовала себя одинокой и очень уставшей — ей показалось, что все лучшие и светлые ее дни остались позади, в солнечном Федином детстве. Тяжело вздохнув, она поднялась по ступеням высокого терема и скрылась в своей опочивальне, не желая видеть даже Аленку. Разгоряченная за день Москва привычно пахла пылью, деревом и камнем, золотящимся в лучах предзакатного солнца. Пустивший сперва коня рысью, Федька перешел на шаг, залюбовавшись раскинувшимся на берегу Москва-реки кремлем — частые зубцы, выточенные, что ласточкины хвосты, золоченые купола церквей и пестрые маковки нового собора, высокие государевы терема — все казалось сказочным и благолепным на исходе июльского дня, и Федькину не добрую вовсе душу заполнила вдруг небывалая благодать. Федор Басманов, верный опричник Иоанна Васильевича, был счастлив, как никогда — в этот чарующий час он ехал к человеку, которого любил больше всего на свете — больше отца и матери, больше Москвы и Переславля, больше целого мира и даже всех его далеких звезд — и совершенно точно знал, что это — взаимно.