Чёртов знак

Уведомление. Могло быть что-то важное. Или рассылка от какого-нибудь незаспамленного сайта знакомств. Иначе Уинтерс отсиживал бы на мокром кафеле зад ещё добрые полчаса. Так что… пришлось выйти; — муть бесполезных пиздостраданий уползла следом. Стоило вообще расслабляться? Тревожность отдых ещё позволяла, но физический и исключительно ради того, чтобы адреналиновые эритроциты отпускали истерию из мышц: та была нужна на случаи, когда его снова и снова накрывало геморроидальной непроглядной тьмищей. Что-то из самого тёмного часа, который перед рассветом, только вот новые сутки начинались именно с него: с голубой Мииной майки в лучах корабельного солнца, с Мииной беременности и переезда в Европу. Стоило только расслабиться… Отличие было в том, что сумерки он уже видел — за мотельным окном, даже свет от снекового аппарата не мешал: мерцал себе белым, даже не трогая абриса Гейзенберга. Голого… Ему бы так пошёл балкон: вот эти классические локти на перилах и сигарета в пальцах — домашнее нечто. А сейчас вот Карл за каким-то чёртом делал вид, что что-то там видит, за этим невыдуманным неоновым стеклом; — в общем-то да, теперь видел Итановыми глазами: парковку с пикапами и парой мотоциклов, блестящий асфальт… Идиотский спагетти-вестерн. Ещё б про самый быстрый ствол не шутить — не шутить, ну! — хотя Карл расщедрился бы на смешок. Будто бы ему нужен повод… Хрен там. Гейзенберг обернулся к нему оскалом и тут же оборвал добрую половину электричества, оставив только снисходительный жест, типа: «Кто-то из нас двоих тут грёбаный экстра вёрджин ойл? И, если ты не заметил, это не я». — Ты меня забавляешь, Уинтерс. Но мне и стеснительные нравятся… — подмигнул, вроде даже качнулся навстречу… Телефон же! Выходил ведь за ним, обмотав полотенцем бёдра. Двинул-таки к тумбочке: ебейше яркий экран резанул по глазам — надо было давно уже отменить подписку. Сколько он там месяцев с Джо спал? А сколько лет назад с Мией? По-настоящему… Неглубоко задело: ментально Итан давно уже себя не калечил. Ностальгия совсем быстро сдавилась заёбанностью и гейзенберговскими ладонями на пояснице, придерживающими узел полотенца. И не могшими его снять; — потому пальцы взобрались по косым мышцам живота, поверх рёбер, дыхания, попытались рассредоточиться, зарыться и выше, в ключицы и артерии, и ниже, к лобку и пульсу. Но куда… кордон полотенца не перейти же. Так что, пока Уинтерс терял в пространство тумбочки, в соседство к зажигалке телефон, Карлова щетина траншеями прорылась к трапеции, мурашек нагнала, совсем поплывший уинтерсовский выдох, и прорвалась губами к коже. Гейзенберг, видимо, совсем поступался своими псевдопринципами: навыцеловывал по шее каких-то просьб, измазал ими шею, вывалил их касаниями под ухо — Итана головой повернуло соглашаться, приоткрытым ртом. — Заканчивал бы время тянуть, — Карл выгладил по уинтерсовскому предплечью к кисти, ею — сраный кукольник — стянул с бёдер полотенце. Вряд ли ведь траханье нематериального мужика ухудшит текущий пиздец… Или стоило внимательнее слушать на естествознании? «Какие незначительные изменения и какие огромные последствия» — чушь же: они уже дрочили друг другу в душе и — тупее не придумать — огромные были совсем не последствия. И не они задели бедро, когда Итан развернулся лицом к лицу, выдохнул, обсматривая предовольную рожу Гейзенберга, и сам прибился жечься о щетину целованием. Карл как-то совсем быстро поймал за шею, проскользив от трапеции под уши шорохом, как по шкуре, пока тот не стал слышнее, потому что Гейзенберг пальцами сжался почти у затылка — крепко, едва ли массажно: он точно хотел поострее. Итан чувствовал, Итану это рухнуло в низ живота, забило пульсом: туда же, и в рёбра, в шею, где его до боли мяли, и по вискам, губам, которые уже пекло и раскрашивало в красный. Краем сознания подумалось, что помягче было бы лучше… Не электрокаром с нуля до шестидесяти — а каким-нибудь скромным седаном. И Уинтерс потянулся останавливать ладонями. Соскользнули. Случайно, правда. Как-то само вышло, что руки проехались по груди: обтекаемость что надо. От сосков, по волосам, к дельте и ключицам, тоже по трапеции и шее. А там совсем наледь: пальцами по ушам, обратно вниз, прямо до плеч; и Карл вдруг ответно затискался по Итану, обнимая весь его воздух. Пришлось по широчайшим и зубчатым мышцам падать: обычно сквозняки стелются ниже, а не в районе живота и вовсе не на чужих ягодицах. Зато Карл закусался усмешкой, широко лизнул по рту, мелко исцеловал по уголкам губ. Осклабился, отстраняясь. — Так и знал, грёбаная ты недотрога, — попятился, больше не касаясь, так только, зелёным исподлобья поулыбался, морщинами мимики. На кровать сел, шлюшьим разворотом Penthouse развёл ноги, расстелился по одеялу. — А, хорош? Уинтерсу картинка была до смешного огонь, но не признаваться ведь вслух. — Иисусе, заткнись, пожалуйста… — Да? Ну заткни. Бессмысленные вызовы — Итан и так прошагал оставшееся футы, отлично вписался промеж чужих ног: сначала коленом, пока Гейзенберг отползал к подушкам, — дальше бёдрами, пахом, пульсом. Громко прошёлся выдохом между рёбер, по грудине; вцеловался Карлу в губы. А он отвечал, чмокал по рту, сопением грел щёку, шарился по спине пятернями, притягивая, только бы Итан осел тазом на таз, проехался бы задом по его члену; — и он же, Карл, всё целовался, расталкиваясь, разглаживая хрен пойми что по чужим спине и груди. Ему всё мало было: Гейзенберг скоблился вдоль позвоночника, вырезал ногтями полумесяцы, чтоб ещё ближе, чтоб он тоже мог сжаться на ягодицах, поводить ладонями по бокам, подсунуться теми к лобку. Итан успел только выложить под собой Карлов член: на его живот, вдоль своего, — а Карл вытеснил задом всего Уинтерса себе на грудину, пальцами упокоился ему на ляшках, совсем близко к паху. Охрененно странно было от такого гейзенбергского сушняка по Итану: всё пошло в чересчур порнушное тяготение. Карл изъёрзывался по нему носом и ртом, мелко полосовал щетиной весь низ живота, чмокал, дышал вокруг пупка и блядской линии какой-то разнервничавшейся лаской. Почти не давал трогать себя, держал чужие то руки, то поясницу, съедая мили Уинтерса. Итан не понимал. Думал что-нибудь сделать — пытался думать, поджимаясь мошонкой, тяжелея, колясь мурашками по конечностям, нытьём по паху, по начавшейся эрекции. Смог лишь неловко, совсем девичьим виноградом обвить гейзенбергскую голову, склониться, открытым ртом надышаться тому в волосы, укорениться поцелуем. Почти забагровел, как к осени; но Карл тонко провёл костяшками у основания вставшего члена Итана, усмехнулся в его кожу, по ней же задрал подбородок. — Быстро ты. — Зараза, — выдохнулось. А стоило только продраться осознанием, что Гейзенберг развлекался. Заняло это только слишком много времени: кровь была не там, мыследействия тоже. Ну, ублюдство Карла он оценит чуть позже. Пока что Уинтерс слезал с его груди, тыкаясь губами в лоб, в губы, под челюсть и в губы: вроде ничего по высоте, можно было осесть рядом с чужим членом, растереться о него своим, прижав рукой, попытавшись обхватить оба, остановившись на головках — предэякулят неплохо смывал с лица Гейзенберга веселье. Он всё мельче разбивался на пульс и вдохи. Снова начал цепляться крюками за рёбра, до костей распарывать ногтями мышцы, выкрадывать из лёгких жалко-последние галлоны кислорода — образно, так просто ощущалось. Гейзенберга было невероятно много по ощущениям и бившемуся по артериям сердцу. Приятно много. Тот охуенно разваливался на прикосновения, делился на них, на шорох волос, кожи по коже; нехотя — если снова не говнился — пускал из ладоней уинтерсовское лицо, весь его торс, когда Итан решился улыбками и поднятыми бровями съехать к чужому солнечному сплетению, потолкаться вдоль чужого члена, лишь бы тот мстительно встал тоже. Только вот Гейзенберга это мало волновало: то, что Итан пытался зло его завести; — он скалился, полувыдохами лепя ему на веки и скулы ухмылки, мокро пихался языком, цеплялся зубами за губы. Сучился. Выдравшись из пальцев, Итан хлестанул по нему своим взглядом, и двухдневной щетиной соскоблился к чужому лобку: покусаться за внутренности, потереться лицом, посмотреть оттуда, мол, отожрать отсюда член совсем несложно и стоит перестать играться. Может быть. А может, Уинтерс ему губами истычится по длине члена, может, по касательной исходит ртом по головке и уздечке, выдрачивая до стояка. И всё со смотрением — Итан надеялся, что с сексуальным, а не дебильным. Как мог. Под сорок лет ему на это перестали жаловаться. — Ого, ладно, — укрыв поднятым подбородком смешки, Карл покатался затылком о подушку. — Ладно, Итан Уинтерс. Веди. — На хер? Дело было в тупом мозге, в том, что Итан поплыл от заполошности и физически ощущаемого уместного неодиночества. Было хорошо, было так, что он мог бы сморозить херь — он сморозил херь. Гейзенберг оценил: хохотнул в потолок, посверкал в ответ зеленью. У него это красиво выходило, по-волчьи. — Да как скажешь, солнышко. Только вот в чём загвоздка, Итан… — Карл приспустился голосом до хрипоты, крепко провёл ладонями по унтерсовским плечам. — Что прикажешь мне чувствовать? Дошло не сразу. Гейзенберг про опыт говорил: собственного на нижнюю часть ему не хватало. Думалось предложить «реверс» из Uno, но от Карла звучал и чувствовался интерес — тонкий и ядовитый. Странная лояльность к чужим членам у мальчика, выросшего в деревне при религии с единым богом; однако это, кажется, здорово входило в его общее любопытство: подглядывание за чужой семьёй, скучание по песку под ногами, по тактильности даже с отказами, по участию в их пародиях на «Тихоокеанский рубеж», по реакции на выдохи, на чужое сердце, долбящее по вискам и паху. Карл хватался за всё, как в последний раз. И сейчас тоже, ловя Уинтерса руками, как плющ с обеими птицами, надвигая себе на грудь и лицо, на губы, на каждый выдох. От этого хорошенько накипало железом по венам, без игл и регистрации. — Чёрт, — голова отказывалась думать, пытаясь подышать хотя бы между поцелуями. — Не знаю. В памяти у меня глянешь? — О! Итан Уинтерс — образцовый семьянин, а? — Ага, на грани развода. Вырвалось. Быстрее мысли. И шрамом отболело в руку — отрубленную, без тех пальцев, куда обычно крепится обод кольца. Карл, потираясь носом о чужие висок и щёку, замер, громко просипел на ухо: — Ну что, хочешь поговорить сейчас о своём браке? — О нём я буду говорить с Мией. — Итан закрыл глаза. — Полезешь, м? — Если пустишь и скажешь, где искать. — Я весь в твоём распоряжении. — Рад слышать, — укусило за мочку и пропало опорой. Уинтерс выдохом расплылся по пустой кровати, смешался лицом с мятым одеялом. Даже остывающим сердцебиением под скальпом варило плохо. — Восьмидесятые, университет, второй или третий курс. Там где-то на посвящении перваков было… Стало совсем тихо — по ушам стучало только пульсом и возвращающимся думанием. Пиздец как плохо. Перевернуться на спину — ещё хуже. Потолок был погано-чистый: не прокуренный, подозрительно не изгвазданный. Не за что зацепиться взглядом, последить, пока Карл крадущимся тигром–затаившимся драконом шарил по его полкам. Начинала грызться рефлексия. Уинтерс бесполезно пару раз провёл по члену — и передумал отстаивать возбуждение. Если Гейзенберг найдёт его студенчество, вернуться в раж будет проще, чем грустно дрочить в одиночестве. Что вот он делал? Пытался потрахаться к грибным симбиотом и убедить себя в том, что это вполне неплохая идея. Карл его едва не убил, предлагал вылепить из пазлов Розы оружие против Миранды. Сумасшедшим гандоном он был, наверняка им и остался, даже если лишь на унцию своей памяти. А Итану было его жаль — теперь-то. И весьма сильно, судя по тому, как стыло стало в ванной, когда Гейзенберг напомнил, что при возможности свалит. Ни перманентных фантомов присутствия, ни мешанины эмоций и сознаний, ни тревожности по опасности Ватикана в его Италии — нихуя больше не будет. И этим так сильно зудело по черепу, по альвеолам сжавшихся лёгких… Вроде бы… Так точно казалось, пока в нос не намешалось вдруг душным запахом травки, нервным растеканием дыма, последней тёплой августовской ночью с начос и пуншем под Весами и Скорпионом. Карл щелчком зажигалки осел сверху, человеческой тяжестью, всеми своими фунтами умостился Итану на таз, вплавился членом по члену — почти буквально из дыма, как долбаный инкуб. — Ха-а… Хотел бы я так учиться. — О, у вас, значит, иначе было?.. Дай угадаю, церковная школа? — в собственные усмешки едва ли верилось. — К слову, у нас были вечерние курсы для взрослых, — Итан зачем-то за что-то цеплялся. Цепанул Карловы бёдра, пошарился по ним ладонями, взобрался к бокам. — Да знаю я уже, Итан, — Гейзенберг лыбился сверху: то ли понимающе, то ли обдолбанно. Надеялось на второе, потому что тот поплыл пальцами Уинтерсу по скулам, запутался и чуть не утонул в волосах, потрепался по контуру бровей. Изластился. Точно второе. Всё равно вылизать горение травки изо рта Карла не выходило: он жадно сграбастал себе чужие воспоминания и не хотел отдавать ничем, кроме псилоцибиновой мании к пиромании. Итан уже не знал, что было в тот университетский вечер: забыл, забил поверх чем поважнее. Этим температуру Гейзенберг и распалил обратно — нужно было думать о мёртвых надеждах на крепкий брак, чтобы за минуты не кончить, пока у Карла полностью не встал. И Уинтерс притормозил. Остался поцелуями на поверхности, полуответами, попытками в контроль, потому что от Карла пекло — солнце горячего кирпича под виноградом… В пьянущую башку сочилась только эта метафоричная хрень. Просто желание заняться хорошим сексом. А после — отключиться в сон. И всё же стоило сделать уже хоть что-нибудь, хотя бы то, на что Карл уже согласился. Той ночью, после посвящения, он волновался: это был его свежевозникший дебют с парнем, а пиво и травка лучше не делали, и всё, что на нём тогда было — тревожность и нервные смешки — спорадически горело между поцелуями. Карл, видимо, спиздил всё, что было. У него по уголкам рта подрагивало еле заметно — может, вообще казалось от блёклого неона и щетины. Итан в любом случае всё ещё вёл. О него в любом случае Гейзенберг всё ещё мастурбировал. Хотелось быть лучше, чем Уинтерс был тогда, хотелось филантропом постараться для другого, хотелось, чтобы Карл, толкавшийся грудью в одну из рук, раздышался шире и громче, потяжелел в хватке другой руки, завёлся, потёк каплей на палец. Он тянулся за губами, парил открытым теплом по лицу, горьким и глубоким, — а Итан возился ногтями поперёк его рёбер, гадостно дистанцировал, лез к горлу, чтобы поджать гортань и мошонку. Вроде неплохо. Гейзенберг строчил кадыком и сердцебиением, пьяно косился вниз глаза в глаза, склабя чёрный провал открытого рта. А, измотавшись, всё-таки прожал уинстерсовский локоть и перевернул их, подложившись тазом под уинтерсовский, скрестив под его задницей голени, горячечно добравшись наконец до губ. Ненадолго. Его надо было растянуть — и Итан губы повыкладывал тому на бёдра, на лобок и под колени, надрачивая, лишь бы это вспотевшее общее запекание не осталось без углей и топки. То тихое время, что Уинтерс толкался пальцами Карлу в задницу, Гейзенберг был самым хорошим мальчиком: только пыхтел открытым ртом, возился пятками по чужой пояснице, закидывал под голову руки, ими же трепал волосы, накрывал лицо и полусмешки, когда с члена или ляжки, стекали к паху капли Итановой слюны. Был благодарным на отзывы еле слышных неразборчивых ругательств — август такими воспоминаниями не существовал ни на йоту… Уинтерс пожёг их все, на прямых руках качнувшись в Гейзенберга. Беря, тот всё так же тяжело дышал, просил подкладывать под себя подушки, выглаживал свои член и грудь. Охотно жрал в ответ полустонами, когда Итан с затёкшими коленями клонился к нему глушить заполошное дыхание. Карл гладился, давил на плечи и шею, рылся в чужих волосах, мял уши, нижнюю челюсть, лез по позвоночнику к крестцу, облапывая Итану зад, пока тот толкался, постоянно сбиваясь с темпа. Спаивалось хорошо и непривычно долго: прелюдия затянулась, пульс эхом отбивался в горле, каплями тёк к вискам и седьмому шейному, Гейзенберг лизал его с губ, прикусываясь и отпечатывая его по чужому рту. Пахло духотой и телом. Громко навтягивавшись кислородом, Уинтерс почти вошёл в ритм, начал копить его, — но Карл подхватил: стал спайками дыхания прижигаться к Итану. Стон, блядь, к стону. Ни разу не горячо — смешно до сдавленного хохота. — Дева Мария, ну ты и разъёбай, — Уинтерс попытался стереть предплечьем с лица пот и улыбку. — Прекрати… Кулак, который Итан несильно вбил Карлу в грудину, тот раздавил в ладонь и прижал к пульсу. Порнушно простонал и оскалился. — Хрен тебе. Уинтерс за это схватил гейзебергскую голень, которая елозила ему по бедру, и положил себе на плечо. Поцеловал едва ниже собственной хватки, ниже и почти у колена — всё отплатно глядя на Карла. Тот не был гибким, громадился под ним тяжелой тушей — невъебенно горячей. Тоже желающей отмщенья. Потому отутюжил запястье и предплечье, подцепил кисть, нежнейше расцеловав по костяшке. — Издеваешься? — О, д-а-а, — растянул он. Чмокнул ещё раз, довольный откинулся затылком на кровать. Итану это отлегло. Искрами под солнечное сплетение — какое-то нелепище, до боли уютное и яркое, как размазавшийся под ним Карл. Развалившийся на мычание, щетинистый подборок и шрамы, грудь, всю в лихорадочном дыхании, мелькающий в его кулаке член, напряжённые мышцы ног. Красиво вообще-то. Ахуенно жарко, как ни открывай всё ещё закрытые окна. Он что-то продолжал густо нудеть поверх своих и чужих стонов, какую-нибудь очередную пошлую хрень, — Итан не слушал. У него накипало шлепками по чужому заду, распухшими от крови венами, давлением, которое клонило всё мельче и ниже двигаться туда, где Гейзенберг мог дотянуться, поднапрягши шею. По ушам елозило шумом — общим и влажным, — возбуждение тянуло мошонку. А Карл… Было видно, как того мажет, как быстро и близко он дрочит себе у головки, как под плотностью живота можно было рассмотреть мышцы. Он, очевидно, кончил быстрее. Громким напряжением, болью, с которой сжал Уинтерсу плечо. Долгим стоном, который вдруг помножился зеркалами эха под черепом, побился по раковинам ушей, переполнил голову и тактильность. Последнее нормальное, что помнил Итан. — Сука, — кажется, это Карл говорил, стирая пальцами с живота сперму. — Теперь будет неловко. Потом он, лизнув по шраму на губе, железно растолкался, тяжело позадевал руки, переворачивая Итана со всем его пульсом, стоунами опустился поверх, оказался наездником сверху. Обкатывая член, пятернёй удавил горло — Уинтерс почти верил, что пожёстче в чужом репертуаре было: Карл ведь продолжал целоваться, есть его губы, посторгазмом дышать в рот, заставляя открыть тот ещё шире. Кажется, Итан на этом и кончил. Вроде. Он, кажется, не помнил. Разве что ощущение того, что Карл входит в него, вдоль его языка, растягивая глотку и сознание, сузившееся до территории паха, бесконечно проникает в него, в каждую гостеприимно-громкую пору, в каждый теряющийся из его тела орган. Кажется, было ощущение полной потери. Глубокого чёрного сна.

***

Итан очнулся, потому что было душно: всему телу, каждой закупоренной комедоной клеточкой; или не очнулся… Задохнулся чем-то вроде полусна — горячечного, прожжённого окурками и вонью горелого табачного никотина. Хотелось открыть глаза, но те были склеены осенней гнилью листьев. Дерьмовое ощущение. Какой-то угашенный сонный паралич, а вместо нагрудной хтони — широченно-нагой Гейзенберг. Стоял в рост у поднятого окна, смотрел вроде на стоянку, которую Итан не видел. Карл тоже не должен был. Но он коротко отмахнул кому-то рукой, вмял в подоконник выкуренную сигариллу, отвернулся и по воздуху с тумбочки шлёпнул в ладонь зажигалку. Закурил из пачки ещё одну, вдохнул двумя парами лёгких ещё одну затяжку удушья. Хотелось её откашлять, простонать, чтоб Гейзенберг перестал; но совершенно не получалось, ни на пинту прелого мотельного воздуха: ни сказать, чтоб окно опустил, только б оттуда не сквозило холодной дрожью, ни подумать, ни пропихнуть в чужое сознание даже тень вопроса о том, какого чёрта ему так болезненно хуёво. Итан был начисто смят. Удобное привычное ощущение тела распиралось изнутри неподходящими размерами — бедненький листик нори с пластом тунца и дешёвого майонеза. Затошнило… Вот бы порваться, переломать ключицу и таз, стянуть волокна мышц и сухожилий под подходящий объём, под тот, в который Карл впихнулся, прежде чем Уинтерса окончательно убило о кровать. Желчно и холодно. Закрой грёбаное окно… Карл обернулся. — Прости, солнце, не думал, что ты так скоро проснёшься… Итан проиграл ресницам: захлопнувшаяся мухоловка, мушиные лапки, дрожащие агонией от дыма. Лёгкие тоннами потяжелели. Он едва мог дышать…

***

«Смерть — недосмотренный сон», — что-то такое ворочалось у Уинтерса по языку, совсем рядом с затхлостью и жаждой, когда он продрался сквозь веки к будильнику. Было ужасно хреново. Соскребаться с потных комьев одеяла и простыни, переживать вертолёты и темноту в глазах, держать равновесие, толкать дверь в ванную. Под ледяной водой Итан и без того был голый, но казалось, что сбросить с плеч мир и заодно липкую кожу, как грёбаная змея, было бы просто охрененно. И забиться под камень. В башке было тишайше громко: вода била по макушке, по кафелю, холодная, ещё чуть-чуть и перестанет тошнить, бля, только бы ещё немного… только вот рингтон был ещё громче. Мия, разумеется. Конечно, они где-то, если верить навигатору, через полчаса будут у мотеля. И они везут — ну естественно — мамин туртьер. Уинтерса едва не вырвало на кровать: с пирогом-то обычно всё нормально, но Итан по ощущениям не понимал: он чертовски голоден или смертельно обожрался хрен пойми чем. Он не ел ничего, кроме запаса протеиновых батончиков, несколько часов назад он вообще… Что-то ведь было, да? Что-то помимо секса с Гейзенбергом… Что-то про окно и сигариллы… Душно было точно. Через натягивание боксёров, носков, джинсов… — на футболку уже не хватило, и Уинтерс, мухой едва не растёкся по стеклу, поднимая его. А за тем всё ещё чернелось, всё ещё неоном гудел автомат, и ахуенно несло ночным воздухом. Карл не разделял. Он вообще не резонировал с нервами, вдоль позвоночника ничем не гудел — ужасно молча. Будто в поле не было ветра: пустые колосья на фоне мёртвой ЛЭП. Итан вылез с крыльца мицельного дома в мотельный номер, почему-то не стал звать, нечто навроде дисперсии: двоило по радуге и совсем не по той, что лезет отовсюду в июне. Под это ментально хотелось курить — он с трудом отыскал пачку сигарилл и зажигалку и, закрыв окно и выпачкав пальцы в пепле, рассовал те по карманам. И, пока сдавал ключ, пока выходил на парковку и пусто таращился на вывеску-указатель, всё обтирал подушечкой пальца металл. В любом случае жечь табак сейчас было плохой идеей: голод (вроде бы), наверняка спящая дочка, Мия в закупоренной от холода машине… Мия вырезала его из ночи фарами, вопросительно поулыбалась, выслушивая убитый голос Уинтерса, сунула ему что-то из багажной аптечки (единственной, наверное, в Рочестере) и позволила помотаться головой в дрёме. Не долго. У мичиганского парома пришлось приходить в себя, унциями воды заливаться в глотку и по шее, правда, толку было мало — как и альтернатив. Он даже попытался сделать вид, что полезен: вгляделся в спидометр, в медленные пятьдесят шесть миль в час. — Прибавь скорость. Нам лучше поторопиться. Отведя взгляд от дороги, Мия проверила спящую на заднем сиденье Розу и напряжённо сверкнула на Итана. — Мы… наделали шума. Та, м-м, заражённая знала, кто я и что мне нужно… Она вроде как хотела сохранить нейтралитет, но, видимо, пообщалась с Мирандой лично и… Ну, как вышло. — Это был её выбор, разве нет? — Все эти люди… — Уинтерс тяжело выдохнул, — жили спокойно. Более-менее. — Ну, компании всё равно выжимают мутантов из мира… — Хах, чёртовы Люди Х. — Не все же, Итан, — ладонь Мии пропала где-то в районе рычага АКПП, мило нашлась на руке Итана. — Мы ведь… Мы ведь сделали нечто прекрасное с тобой. Да, оно отражалось в зеркале заднего вида, сопело в плюшевую обезьяну — крохотный дивный мирок. Всё ради него, даже кольцо сжимало совесть ради него. Уинтерс орбитой крутил сплав вокруг пальца, думал, будет ли разница… — Она так много спит в последнее время, — прошептала Мия. — Хотелось бы тоже. — Что, плохие сны? Или было не до них? Странная интонация Мии. Тоже из спектра и подозрительно тихое, но на сарказм не хватало сил: только дышать, питаясь холодным пирогом, и смотреть, как Мия хорошо смотрится за рулём собственной машины. Не Кадиллака, и тем более не на месте пассажира. Хах, до шекспировского зелёного монстра Итану было далеко, он просто хотел, чтоб у жены было всё самодостаточно хорошо — он больше не любил её, не так. А уютом в машине, в едва слышном звуке бросавшейся из темноты под колёса дороги, с их дочерью на заднем сиденье, в таком молчании, что больше никогда не езданёт неловкостью… Такие очаровательно-долгие моменты… Последние. Где-то у Фонд дю Лака Роза потекла слезами сквозь сон…

***

Итану было страшно — не как обычно с запахом адреналина и идиотской надежды, что он вывезет и этот пиздец, очередной бред укуренного фон Триера. Не-е-ет. Другой страх. Тот, что он испытывал пару-тройку раз в своей жизни: кошмарно глубокий, от которого болят кости и нёбо, потому что пульс шарашит сильнее взрывов парового двигателя. Без тревоги и других полутонов, на которые организм ещё как-то находит силы — ни хрена. Это был страх, от которого хотелось вывернуть под ноги все до одного органы и броситься искать в этих скользких петлях какой-нибудь ключ Конструктора. До паники и качки от того, что глаза строчат совершенно бесцельно, не помня ни одного предмета вокруг. Мия с бензопилой, жёлтое стекло колбы, в которой маринуется чёртовым патиссоном часть его дочки, припадок Розы сейчас. Услышали оба. Что-то вроде жалобы во сне — Итан потому первым и повернулся. Какие-то грёбаные мгновения. Роза отекла, в темноте машины видно было плохо, но она бледнела от полуоткрытых глаз до контрастных с мехом игрушки пальцев… Вроде бы Уинтерс видел дочку в состоянии куда хуже: рассованную по колбам, но тогда, тогда, блядь, принять что-то прямоугольное и стеклянное за свою дочь было охрененно сложно. Сейчас он видел Розу мгновение. А потом его мотнуло в сторону — всю машину: Мия рванула к обочине. Хрен бы что у Итана вышло сказать ей что-то вроде «по-другому было бы быстрее» вслух, — он сразу перебрался на водительское. Он слышал, как тихий джаз ломается под просьбами Мии, под хныканьем Розы, под тем, что Итан тащил себе из зеркала заднего вида. Гортань сухо пережало — не сглотнуть, сердце рухнуло и било мыслями, распихивало их по почкам. Где он облажался? сколько раз? как он мог забыть глаза отца, выдёргивающего их шлевок ремень? В чём он тогда провинился? В чём он провинился шесть лет назад? Год назад? Сейчас? Взгляд ветошью рвался от зеркала заднего вида и фантомной памятью о дороге. Роза оплетается чёрной гнилью; — выкатанная амбрелловскими машинами дорога через лес. Её щеки, лоб, глазницы серели, дулись венами — третий поворот, съезд на асфальт, ебучий асфальт, по которому катить ещё минут десять. Дорожки её чёрных слез, рука Мии, убирающая с дочкиных висков мокрые волосы; — асфальт, асфальт, асфальт. Промокающее у Розиной головы плед, её рот, открытый, с бледными поголубевшими губами; — стена и ворота, КПП. Вот они, минуты две, ебучий бардачок с ебучей клавишей. Раскраски розы, треморный покрасневший локоть Мии — черт, Мия, складирущая по машине миллион раскрасок! — H2N2! Пропусти! — Итан пихнулся найденным пропуском, задел крышей машины шлагбаум. Ступня дрожала по педали газа. Ему страшно, пиздецки-пиздецки страшно. Ему нужно забрать Розу себе, он хотел вырвать её, — но Мия цеплялась за неё обожжёнными руками сильнее: глянула матерью, угрозой, будто хотела отгрызть Итановы бесполезные грабли. И Уинтерс сознанием сузился до открывания дверей в сраные, бесконечно белые амбрелловские коридоры. Персонал виделся отбитыми виргинскими филинами вокруг его — серой, серой до слёз — мышки: плоские лица-маски, пальцы в резине как перья, когти — её забирали, вырывали из Мииных капающих кожей рук, укладывали на носилки, когтем шприца с ингибитором кололи уже далеко в глубине лифта. А их тянули следом. Из-под выгнувшейся от адреналина поехавшей крыши било злостью: их вели мимо, мимо её тела, во что-то белёсое и соседнее. Мие перевязывали ожоги, а она дёргалась — или лихорадилась — от халатов и масок, как от санитаров. И поверх всего защитного смотрела в Итана: уйди к ней, будь рядом. Его ведь тоже хотели осмотреть — он был груб, несправедливо, и всё же это был режим. Херач и беги. К Розе не пустили. Через толстое стекло было видно, как мелко её трясёт о койку: всё мимо капельниц, мимо иглоукалывания. Зато закатившиеся глаза теперь подходили под цвет стен. Итан совсем не знал, что делать. Ни сейчас, ни когда через беспомощные минуты до него дорвалась Мия. «Нет, мэм, к девочке сейчас нельзя.» «Не трогай меня!» «Тогда успокойтесь, или…» «Или что?! Иди ты к чёрту, я её мать!» — Мия… — до неё доходило плохо. Уинтерс и свой голос слышал хреново: через какие-то лье под водой, через чьё-то чужое раздражение по мозгам. Она вырвалась даже из его руки. — Мия, я проверю, что в мицелии, слышишь?! — не слышала. — Я отойду. Сразу иди ко мне — Мия! — иди ко мне, если что-то пойдёт… Ещё больше не так. Она попыталась кивнуть — просто стекло к Розе перед Мией резало прямо по шее. Чувство куда сильнее, чем последнее касание Итана на плече: здесь он ни хуя не мог сделать. Попрятаться за угол казалось неплохой идеей: если его прополощет по полу, этого никто не увидит, не кинется мешать помощью…

***

В доме тишина и холод цепляли и грызли ноги: пол в Амбрелле был ледяной (первая мысль), но в склероции в целом ощущался неправильно. Сквозь грязно-мыльные окна ни черта не видно, а вглядываться не хватало времени. Уинтерс — «зеркало, зеркало» — вплыл в споры мицелия. Едва не рассеялся, не увяз во всех направлениях — с трудом убедил себя и ебавший по искам пульс влепить в глаза экран GPS: электрический свет хотя бы комкал из паники вектор. GPS и страх. Прежде он лишь разгребал последствия — хреновые и пиздецки нечеловечески страшные. Сейчас… Сейчас был шанс их поворотно предупредить. Итан надеялся. Чертовски сильно. И все, сука, зря… — нет. НЕТ-Нет-нет-нет!!! — Сука! Розин сад горел гнилью. — СУКА! Проломленные шипы уродливо росли дикообразной спиной, врастали друг в друга, слепо насаживая на острия пепельные трупы, — некоторые из них, какую-то охуенно ничтожную часть. Остальные впитывались в купол, в тонкий пожелтевший свет. Сука. Башка больше не фильтровала ничего. Просто что-то гудела заложенными ушами, рвала грудину и ноги. Уинтерса пропахало сквозь месиво симулякров, его ботинками размазало в рыбью слизь и прах облезшие скальпы, перепончатые хребты, тонкие кости таза — он ничего из этого не жалел, хотел перманентом сжечь нахуй тварей, которые влезли к его дочке. Вектор он просрал. Итана кидало на них светом, тем, которым прежде светил Розин склероций — Уинтерс не думал, откуда он его взял, — впитывал снаружи с адской болью и кольцами магнитных полей. И тот шрамами выжигался вокруг, — Амбридж была бы довольна честностью. Тонкий купол пускал теперь всех: под ним было пляжем жарко, пахло водой и криками чаек. Роза пряталась в их хороших днях, пока из неё выгрызали заботливую золотую клетку. Уинтерса это почти остановило. Другими обстоятельства он обнял бы каждый её ностальгический час. Каждый миг, который поганили гнилые ублюдки Миранды, в котором копались влажно-грязные кукольные пятерни. Итан их травил — маленькие трухлые уёбки. И те все гнулись, бумажно тлели и пепелились, сваливаясь друг на друга массой, раскрывая вид на горизонт жёлтых стёкол. Вороньих крыльев. Уродливой маски. Отблесков сраных цепочки и безмена. В склизло-жёлтом Карл выглядел совсем больным. Резал воздух вокруг себя любой железной поебенью, что удавалось утянуть в индукцию, пытаясь вспороть Миранде хоть что-то. Пропавший сукин сын сходил с ума от ярости, а мать, его милая Альма-материнская тварь, сыпалась на птиц и хохот. Ничего не оставалось: Уинтерс тоже вбежал в дома-колбы, тоже пожелтел, ионной сеткой вен к херам спалил свои руки и тряпки сучары-Миранды, когда она рванулась глазом в его сторону, когда то же сделал Карл — отвлёкся. И эта тварь, стряхнув гарь, рванула к Гейзенбергу и за горло подняла к лицу. Новая вспышка света ни хрена не сделала, Итановы подростково-феечкины силы ни хрена не сделали: обуглили острия наростов и снова напомнили о себе, привлекши кривые удары щупалец. Миранда по локоть вбивала плесень даже в чужом склероции. Она до хрипа всаживала под Карлов кадык когти. — Ты всегда ведь хотел большего, дитя моё. Тебе всегда было тесно в нашей семье. И ты решил прибиться к маленькому жалкому гнезду… — Гейзенберг пытался разогнать балки Розиного-Мииного дома. Но те ушли мимо, обломав лишь часть нимба, и Миранда надела на когти ключицы Карла. — Непослушный мальчишка! Итан пытался встать, пытался пульсом сойти за магнетит, дорваться до железа и под его петлями взорвать вспышкой. — И почему ты решил, что кому-то нужен? Что кто-то кроме меня позаботится о тебе?.. Сраные мутамицельные щупальца пытались вязать и прокалывать Унтеровское тело. — О, как сильно ты отдался и размяк. Как глубоко залез… Идиот! Я заберу у тебя это. Заберу твои жалкие останки. Не верилось. Что-то глубже ползающей личинки младенца — в того он хотя бы не верил. Гейзенберг, оказывается, был бОльшим. Настолько, что от вида его вдоль прорезанного торса захуёвило физически. Миранда пропорола его шредером, вывалив под Карловы же ноги обрывки плаща и рваньё грудины. Снова раскаркалась смехом, качнув в сторону Итана нимб с глазом, вылизывая с когтей Карлову кровь. — О, так рядом есть мицелий… Под кожей вспыхнуло, как спиртом по венам, глаза, наверное, светом застлало белым. Уинтерс не видел ни чёрную улыбку Миранды, ни Гейзенберга, рычащего: «Всё равно подохнешь, мразь!», — зато паузу чужого раненого вопля слышно было до ужаса превосходно. Тело Итана остыло, и он тут же бросился взглядом к Карлу. Тот грубел и сыпался, взглядом «Я проебался, прости…» смотря в ответ, пока Миранда тряпьём крыльев поднималась с земли. А Карл, оказывается, выжидал, чтоб вдруг ротором прорезаться к Уинтерсу в песчаной буре металлической стружки, — и войти. Как в мотеле, удушливо и тесно, размерами неподходяще. Больно поволочь прочь, оставляя позади чёрный вихрь корней, прогорающий мицелием Розин сад. Уинтерс пытался. Просто ахуеть как пытался выблевать из себя Карла. А тот ломал под собой мили микоризы, только бы яростью вгрызться в знакомую землю. Итан так думал — и почти ошибался. Склероций был разорван… Миранда была и здесь. Прежде, чем добралась до Розы. Ревностью видела спечаток гейзенбергской земли, которую уничтожила. Обвила, как осиным ульем, стены завода, выплеснулась на поле и металлолом смердящим слоем разложения и сушащим ветром. Последний разносил споры по заводу, оседал на проводах ЛЭП ржавчиной, нитями тянулся друг к другу, как паутина. И к небу прорастали огромными сгустками, тянулись к посеревшему небу слезящиеся комья. Ухо порвало воем: Гейзенберг остался вне закона доброго самаритянина — хреновым прецедентом ублюдского права. Карлу было больно, и разделённо им обоим: Уинтерс ощущал, как бешенство выворачивает внутренности, как в нём ныли последние приступы осознанности. Лицо и руки покромсало: окно его дома, все ещё не тронутого, лопнуло и взорвалось стеклом. Этот острый бьющийся звук… Нанизавшись на него, Итан вернул ощущение тела, забрал частью, ту, которую раскатало по полу гостиной, узкую до дистрофии. Таким же набросился Карл — поседевший старик — едва не врезал лбом в переносицу, схватился за уинтерсовскую голову сухим тремором. — Не мешай мне, ублюдок! — Нам надо спасти Розу! — Я должен убить эту суку! Итан с трудом упёрся рукой ему в горло. — Это одно и то же. У нас уже был этот разговор! Да приди ты в себя! Теперь мы вместе сделаем это. — Иди к чёрту, Уинтерс, — Карл вбил кулак в пол рядом. — Пошёл ты… Ты продинамил меня в прошлый раз! Спёр мой танк! Убил меня! Грёбаный Гейзенберг… Больной ублюдок. Психопат ёбнутый! Их обоих продавило наружу. В тихий блядски-белый коридор, под лампы и тощий металл вокруг дверей. Итан был почти благодарен за головокружение и темноту в глазах. Хотя бы мгновенье перед тем, как левая рука по старой линии шрама стала сыпаться и исчезать резью по нервам, — и правая. Он сраное дитё необезвредившейся гранаты. Нечем стало опираться на пол, задыхаясь от боли и лопающихся лёгких. Нечем было запихать обратно под лопатки вылупившуюся пару гейзенбергских рук. Собственный крик не считывался — только чувствовалось, как дерёт глотку. Ёбаный пиздец. Потому не слышалось совсем, как Уинтерса бежали проверять, не разобравшись, спрашивать о самочувствии, шарахаться, звать охрану и орать о ЧП. Так, блядь, похер на это было. Итан горел в боли, пытался — невыносимо просто — отключиться, но чёртов Карл держал и выламывался наружу сиамским уродом. Всё сломала сирена — и как же, дева Мария, хорошо. Коридоры наконец перестали быть белыми: лаборатория взорвалась красным, чьё-то своё хрипение стало синим, но, конечно, его не услышали: перед людьми вставал плесневелый выродок, а за пару дверей от него колотилась в агонии такая же зараженная девчонка. Итан почти ничего не мог различить, разве что серые цельнометаллические пули, шершни, которые никогда его не сгрызут — Карл позаботился. Ударной волной сдул их обратно, и все они слились назад в красный. На полу была кровь, но Уинтерс знал, что больше её не хотел; его руки были в крови, даже если виноват был Гейзенберг. Нужно было снова учиться дышать, и через пару затяжек Уинтерс сбросил с четырёх плеч весь мир, как кожу. Он был непомерно больше, и кожа трескалась просто так, и плиты пола под патологией ног неслись чрезмерно быстрее, проще поддавались стены. Он только хотел проверить, что дочка в порядке — она не была. И белые халаты, и опрокинутые руки с оружием. Только Мия тянулась ладонями к Розе, кралась к ней, ужасно гротескно-младенческой, извитой венами, как червями, плетущимися в косы, вползающими в рот и падающие из него языком. Мия тянулась, как к оленю: склонит голову или наденет на корону. Дочка смотрела прямо в неё, плакала патокой и пыталась вспоминать слова… Уинтерс точно помешал бы, а Роза не узнала бы: не тот вид, не тот ментальный состав, потому что Гейзенберг давил на всё, что было под ветошью кожи, тянулся к полу многосуставными ручищами и орал из-под скальпа. Итан помешал бы, если б противоположная стена не ввалилась кусками. Миранда. Со своими паучьими пальцами — она сожрала и Димитреску. Она рванула к Розе. Почти непоправимо скроила бы — какая-то секунда, большая, вся в ярости от двух имён. Вывернув суставы, Гейзенберг вынес в дверь, койку с аппаратурой, рассыпавшийся бетон стен. Вбился пятернями в тощее серое тело, вытолкал прочь. Хреначил хаосным неврозом. Слепо пропускал глубь царапин — кинул всю боль в аффект и Итана. Мешал думать, но мысль, что им тут не развернуться, дошла. Миранда заполняла крыльями все на пути кабинеты и коридоры, весь красно-белый чёрным. И сквозь него своей половиной сквозил Карл: клочьями уже мышц, поломанными о стены пальцами, тяжёлым от давления лбом. Всё, что мог Уинтерс — последними личными комнатами хранить книжный кабинетик, охуевши смотреть, как тлеют обложки воспоминаний и разрисовываются кинговскими лабиринтами. Итан терялся подобием чёрной дыры: сознание затягивало само в себя, неслышно гудел убийственной гравитацией, давился непроглоченным светом — последний блик самосознания. Потраченный на выбор, из чего можно выдрать железо. Перекрытия, сервера, шкафы, решётки вентиляций. Любую срань, только б метнуть в хребет впереди. Карл поехавши выхватывал их как должное, швырял вперёд, гнул электрическими зарядами. И этого хватило, чтоб Миранда раскорнилась на щупальца. — Вы оба умрёте! Ими разбила очередной кабинет и, хохотом хлестнула в бочину, почти выбив Гейзенберга. И всё ж Итановы культи реакцией сунулись под тентакль и сволокли себе вплотную. Их тело раздуло вровень Миранде — силы до жопы: врезать её в пол, вколотить в плиты. Пропорциональной массой слететь к чёрту от толчка крыла. — Думаете, остановите меня? Ничтожества! Триггером по мозгам въехало обоим, и, вылезши ещё больше, Гейзенберг вывернулся вдоль уинтерсовкого взгляда своей башкой и цепочками. — Ты сдохнешь, как твоя дочь, мразь! — Не смей говорить о ней! Итан срать хотел на эти разговоры — он захлёбывался магнитными моментами, воющими силовыми линиями. Оставалось только под тоннами Карлова давления двинуто спускаться по прутьям связей и змеить наружу щупальцевый аналог. Единственно желать всадить их в чёрные вены. Должно было выйти… Но Миранда заткнулась. Смехом гавкнула себе под корни, в дрогнувший трещинами пол. — Вот ты где… По вискам шарахнуло адреналином — она о Розе. Всё это время она скреблась по следам чужой дочки. ДРЯНЬ. Зверство разлилось в не свои суставы, вплавилось в нервы отвратным инстинктивным месивом. Не осталось ничего, кроме гона травли. Отгрызть убегающей суке её микоризную глотку. Беспротестно. Её понесло к лифту — в неё из лифта посыпало выстрелами и тактическими костюмами. Она кричала в попытках слепить из крыльев драные щиты. Правда, пули летели и мимо — намеренно. Перед охраной из коридоров вываливалась всё новая и новая погань, которая может навсегда лишить семейных вечеров. Никакой эмпатии: Миранда хотела в их гвоздившую кучу, в шахту лифта, пониже к земле, где была чья-то девочка. И похрен на то, что мелкая шваль пытается дырявить ей голову и грудь; — она бросалась ими, в них, сквозь них, резала когтями, лишь бы сорвать ебучую кабину лифта, только бы вместить себя в шахту. Очередной коридор без света в конце. Пусть подойдёт, пусть только сунется. Пусть сунется, и я передавлю её почки в фарш. Будет говяжий пирог! Пирог, нафаршированный сукой. Думаешь, из какого они теста, а? Она хочет из наших костей построить заборы в своей чёртовой деревне, хочет, чтоб её шавки лизали наш череп. Наш, очаровательной жёнушки, милой дочери. Розы! Она опустошит её, наденет на своё отродье как паяца! Твою дочь! Нашу девочку. Мою Розу! Скальп прожёгся окончательно, выцедился нейронами наружу, как в вакуум, утащил за собой всё барахло, что было на мёртвом корабле. Даже холода не было. Лёгкие просто порвало. Кровью и газом выдавило через глаза — красный, красный, красный. Они чуяли металл. Они могли насадить его на моменты и токи, пустить по венам своих щупалец. Провода, платы и балки сорвались вперед Миранды. И пули больше не грызлись: впивались в купол вокруг них. Тупые свиньи. Их можно забить на рождество, по одному на яблоко… Нет! Не-е-ет. Эта гнида окажется на столе первой. Хорошенько прожарится изнутри от металла. Изувеченная… — Сучара! Хрип все ещё двоился, парно бился о шлемы ещё стоящих на ногах оперативников B.S.A.A., но делился-то уже над одним кадыком. И следом за хрипом, слева хлестануло железными палками — это они сделали! Для этой сучары они обратились в копьеносцев. И Миранду проплавило: сквозь крылья-тряпки, сломанный нимб, поганый рот. — С тебя не хватит ещё! Они словили ещё пару бесполезных пуль: на кой-то чёрт это казалось нужным. Они могли держать их куполом. И выворотить из шахты кабину лифта, смять её, как фольгу, смести к стене, дальше — ты сдохнешь! — дальше в бетон, провода и клочья её собственных перьев. Кого-то смяло вместе с ней… Они сделали это! Они поломали ебучую шмару! Они купались — сейчас! Сейчас! Сейчас! — купались, плыли в тумане, в ёбаной мгле, дышали ей, каждым её монстром: жрали каждого, потому что они сильнее, потому что им горячо под кожей, потому что их режет, крутит вокруг них сферы эйфории… — блаженнее ни хуя нет, все христианские ангелы, — как давно они их не видели, — все чины колёс кланялись им глазами, трещали трубами… Так громко, так охуенно громко… Это ведь сирена… Это какой-то чужой женский отсчёт: до чего? До чего, они должны вспомнить?.. До красного?.. Вырвавшись, Итан услышал, — ему казалось, что услышал, — сквозь крики и выстрелы, как под толстым полом ревёт что-то беспомощное. — Роза… — Миранда!.. Их вновь силой стяготило в одно. Ходить по воде они не умели, как и всего сопутствующего: очины не зудели и перья не липли — зато вокруг парили пули, без веса и массы, от них плавленным ферритом. сжигались края развороченных стен. Они хороши… Они охрененно сильны! — Смотри на меня, сука! Стянув с себя сталь тентаклями, Миранда глядела коркой своего лица, видела их мощь, кричала в неё проклятья, которые они слышали так много раз, что те потеряли любой смысл, и только лавой кремировали всё, кроме ярости. Она встречала их. Земля до амбрелловской стены вспухла корнями и проросла тентаклями — можно было полоть. Рвать тем, что вылетело из лаборатории вслед за ними, или тем, что было вокруг: столбы, провода, машины, плоские крыши строений. О-о-о, на сколько же лезвий они разобьют отломки… Кто-то из них, кажется, видел игру на пиле… Дрожащая железная лента… Кто-то из них двоих звал крошечный топот дочки и восторженно показывал огромным глазам чудо музыки… Они спускались вниз, и край их взгляда резануло некрасивое: Роза, загнанная в клетку ангаров, кривила огромно-вспухшее лицо, готовая уродливо захныкать, потому что злые маленькие люди и дядя Крис утыкали в неё чёрные злые дула. Мию, которая с пистолетом стояла между дочкой и Псами, которая орала в Рэдфилдовы: «Мия, послушай, нам надо её обезвредить», «Она сейчас не твоя дочь!», «Она опасна. Даже если ты её мать», — она орала Крису на это заткнуться, идти на хуй, валить, потому что дочь для неё всё; — Мию, которая смотрела на огромного големного младенца со всей на свете любовью и ответно была готова застрелить друга, только бы призрачно уберечь дочку; — такую Мию они не видели. Они запомнили лишь испуганную девочку. — Это тебе за Розу! — рвань металла взорвалась в торнадо. Через их плоть, но кому не было похрен? Миранда, как бы она ни грабасталась выше на своих корнях, как бы ни довлела, как бы не старалась раздавить череп воплями; — подыхающая, исколотая булавочница, теряющая, как ящерица, хвосты щупалец. О, она теряла их, каждый кусочек мицелия, который она спиздила и заполнила — что хотела сделать с его дочкой! Она теряла их под металлом, в пыли, на фонарях, асфальте и стенах, и те высыхали и сыпались пеплом. Метель… Все его годы прошли в этой сраной трухе, щепках и фабричных искрах — и эта тварь называла себя матерью! Кто-то из них сорвал в неё с крыши лаборатории плиту покрытия. Миранда подсунула под неё очередное дерево мицелия. Ответом подарила в не распоротую ещё грудину щупальцем и хохотом, — под двинутым бешенством не больно, в сравнение с тем, как кромсал их надетый на смерч металлический ветер, не больно. Ведь… кто-то из них показывал Мичиган, и бесконечное небо и ходил ради них босиком по песку… Уинтерс ведь, да?.. и всё равно ни разу не назвал себя другом! Зацепив оцинкованный сайдинг, Гейзенберг наметил его на сердце, — не промазал: прошёл сквозь Миранду… Её чёрный истекающий рот… Карл знал, чем это будет — разочарованием. В том, что он получил. Его «как он это получил» надышалось углекислого газа и стало подыхать в сиротстве… — Не суйся больше в мою семью! Уинтерс мог порвать её, вкинуть ещё балку: чтобы разворотить яблоко в свиной пасти, сначала нужно расхерачить ей челюсть. Итан развёл весь металл, что повяз в ней, в стороны. Тонкие нити мицелия жалко и агонизирующе пытались слиться, дотянуться друг до друга смолью, беспомощные жалкие черви. Осталось только подойти — с пафосом и терпимостью — и сорвать с Миранды её нимб. Всего несколько футов до её поганых артритных когтей… Торнадо замерло и порушилось на землю. Ополовинило, как страхом, до загнанного в кишки сердца. Куда хуже, чем пуля во лбу румынского мальчишки. Обкраденно. Металлический мусор больше не двигался, дышалось нестерпимо свободно, ощущалось легче — неправильнее. Дом был раздолблен. И поле со всеми полёвками и жаворонками. ЛЭП, свалки, завода не было вовсе, даже под гнилью, что затопила здесь к херам всё по колено. Карла не было — совсем. Северный предел земли. И никакого франция — Итан чувствовал себя тулием: маленький, почти бесполезный, выгнанный из недр греть и светить синим. Пусто. И тут же перегружено в дикость. Но от другого: было дико видеть, как разделённое надвое тело Миранды бугрится и старается слиться в комья — после всего. Думалось только о том, что суку надо спалить: может, тогда она перестанет возвращаться; — а она вдруг помялась, как ручная кукла. Дико и ебануто. Её точно пытались надеть на нечто, старались протиснуться в узкие плечи, подогнать длину пальцев, содрать с затылка корку вуали. Итан готов был рвать её снова, опять, столько раз, сколько понадобится, чтобы Роза жила подальше от этого дерьма. Правда, дочка справлялась сама. И так уверенно, что уже стойко зналось: она осилит. Она перелезала через осколки, пока Итан, мельчающий размерами на земле, как обстрелянный парус, слишком ясно осознавал: она осилит и не такое. Она возращала своё тельце и отсекала лишние рудименты; шла, всё увереннее подминая под голые ноги футы расстояния до Миранды. И руку подняла ладонью к ней — будто железно понимала, что делать… Его дочка слишком рано повзрослела… Обезображенное месиво сжалось до нитей, струями повиновенно потекло к ней, сукровично взобралось по лодыжкам, впиталось в вены. Кинувшись к ней, Уинтерс трогал её за руки, гладил серое лицо, радостно выдыхал ужас на её тонко-улыбчивое «Всё хорошо, пап». И Мия — чудесно-живая, с тенью далёкого Криса за плечами, с волосами, потрёпанными бегом и ветром, — она тоже обнимала ладонями, и всеми руками, подбородком, уложенным на Итаново плечо. Как он был счастлив — глубоко и полно. Ему было тепло за грудиной, распирающе-светло от того, что, наконец, гидровы бошки до его родных не доберутся… Почему-то мицелий вечно желал воссоединиться с семьей. Итан был частью его и был частью этой идеи. И её бесконечной незавершенности. «Проживи хорошую жизнь», — слишком давно сказала Мия.

***

Солнце лепилось прямо к глазам и лбу, осколками сыпалось в кофейные чашки, металл салфетницы, чайные ложки — штор здесь, кажется, не было, или были, но так высоко закатаны, что световыми лучами отрешались от взгляда вовсе. Зато прекрасно было видно детскую площадку. Роза смотрела туда, вынужденно ковыряясь вилкой в скрембле с беконом. Лимонный пирог, за которым Итан приволок их сюда, попрошайкой стоял рядом со стаканом сока. Мия и впрямь считала, что сможет накормить дочку, когда за окном кафе кричали чужие дети. Зато она смогла отпустить Розу одну в туалет — она взрослая, она может дотянуться до мыла и сушилки сама, она может не слишком удивлённо спросить, откуда у раковин боксы с прокладками. Мия улыбалась: всем воздухом внутри, каждым напоминанием, что можно действительно расслабиться, — Итан знал, сам это чувствовал. По костям припекало не солнцем. Дева Мария, как он сейчас их любил. Невозможно широко. Намяв салфеток и фантиков от зубочисток, Роза выпросила путь на улицу: у-у-у, злую опасную улицу, в компанию незнакомых существ, которые могут её отвергнуть. Итан опустился пальцами поверх Мииных — и та прыснула счастьем. — До сих не могу поверить. — М-м-м… — Уинтерс тоже. Видимо, он всё делал правильно. Поспешно, уродливо и пошло, но по итогу охрененно правильно. Дочь, как в долбаном фильме про Лэсси, бежала в солнце, к детям, здоровалась, без страха тянула им руку. Он сделал для этого всё, и сделал бы бесконечно больше, сколько потребовалось бы, но ему дали отдохнуть, эгоистично погеройствовать для себя. — Смотри, смотри, — он кивнул в сторону дочери и, продравшись сквозь отсветы, попал в неё липсингом: — Я Роза Уинтерс, и папа сказал, что лимонный пирог здесь самый вкусный в штате. Но я упрямая гусеница, так что заказала огромную тарелку яичницы и ничего из этого не съела. Мия беззвучно смеялась. Мия подыграла за мальчиков: — Очень приятно, Роза. А мы просто мелкие засранцы, которые не дали тебе позавтракать после четырёх часов дороги. — Ох, мы просто возьмём с собой. Извините! Пока официантка кивала головой и недовольно собирала со стола вместе с тарелкой бумажные порватыши, Мия глазами высверливала в детской площадке все винты. Ни плача, ни криков о помощи… — Так что, какие дальше планы? — Мия утащила в рот кусок пирога. — М! и правда вкусно. Раньше захотелось бы той же ложкой стащить из её тарелки такую же ложку, но Итан только мелькнул улыбкой, сказал: — Парк динозавров. — Ещё немного чудовищ. И в самое пекло. Прекрасно. — Ну, эти хотя бы точно вымерли. — А ты все так же параноидируешь. — Да хотелось бы, — протянул Уинтерс. Их спасала только его паранойя. И окисляла в ржавчину романтику друг к другу — мозгоклюйка с мозгоклюйками, женщина с женщинами. — Когда думаешь вернуться? — Надеюсь, ко Дню благодарения. Пёс сказал, что на этот раз уверен точно. — Надо будет его тоже пригласить. — О, так мне спросить его про аллергию? — Ха… Кадиллак пригласил меня в ресторан. — Бедняга… — Итан замялся. — Так ты… Точно в порядке с этим? С нами? Кивнув, Мия ухмыльнулась. Наигранно стеснительно посмотрела на круг, который Итан положил перед ней на салфетку. — Фактически это просто формальность. — Фактически это юридическая ответственность. — Да брось. Ты такой сентиментальный. — Взрослый мужчина, не стесняющийся проявления чувств… Ну, не пирог, но понимающие улыбки они всё ещё делили. Снятое с Итана обручальное кольцо она положила в карман рюкзака. — Роза! — Мия мелко отстучала костяшкой по стеклу, будто могла остановить дочь, которая в кольцо Юпитера раскручивала на карусели мальчишек. Без завтрака останется не одна Роза. Итан хотел сказать это вслух, такое глупое и очевидное, но оно снисхождением уже остывало на лице Мии. Она была вся за стеклом, фантомно держала Розины плечи, чтобы та не стукнулась о железо. Уинтерс любовался этим — обыкновенными вещами. — Бросал бы курить, м? — Мия кивнула на металл зажигалки, которую Итан по новой привычке начал крутить в пальцах. Он усмехнулся. — Я напишу, если надо будет накрыть на ещё одну персону.

***

— Ты охрененно долго, Итан Уинтерс.