Созерцатель

Антону Шастуну двадцать пять, и это его двадцать пятая страна. Его аж будоражит от такой красивой параллели чисел. А закаты в Кении всё-таки самые шикарные, это просто какой-то пожар, языки пламени, безумная натуралистическая картина чокнутого импрессиониста, который в пылу возбуждения выплеснул на холст все яркие краски разом. Силуэты жирафа и его малыша Антон запечатлел на широкоугольник уже около двухсот раз. Вчера это была парочка львов, причём не лев и львица, а именно два льва, которые пришли полюбоваться закатом на холм, как и сам парень. Два дня назад — семья бегемотов. Антон тогда был горд собой, что не поленился прихватить и телевик на шестьсот, чтобы сделать портретные фото их малыша, очень уж он был забавный и подвижный. А ещё раньше — целое стадо антилоп куду. В этой поездке он превзошёл сам себя — не зря он отстегнул почти пол-ляма на новую оптику и приблуды, его снимки вышли на качественно новый уровень. А опыт фотографирования диких животных, небольшое уже понимание и даже предугадывание их поведения, дружеские отношения с аборигенами в национальных парках, усидчивость и отсутствие психов из-за долгого, порой даже доходящего до полусуток ожидания всего одного-двух кадров делали его чуть ли не лучшим в своей профессии. Единственным минусом Антона, хотя знал о нём лишь он сам, было то, что он традиционно возбуждался к концу столь продуктивной фотоохоты, а бороться с телом было бесполезно, оставалось лишь поддаться. Поэтому парень просто ждёт, когда жирафий ребёнок нагуляется вокруг древа жизни, поужинает листочками, немного поупрямится, когда мамка начнёт уводить его, но всё же сдастся, и оба животных побредут восвояси к своему стаду. Он делает ещё пару снимков акации на фоне уже гаснущего совсем солнца, затем снимает тяжеленный фотоаппарат с шеи, аккуратно кладёт на траву и запускает руку под резинку штанов. Член уже налитой, разве что не выскакивает в ладонь сам, головка полностью открылась. С выдохом облегчения Антон прижимает его к животу и мнёт, часа два мечтал об этом, но дрочить, пока в поле зрения бродит фауна, он просто не мог по этическим соображениям, хотя и будоражила его сама природа, её естество, таинство и неизученность до конца. Естество природы возбуждало его естество, парень даже хрюкает от такого каламбура. Гладит себя по яйцам, прикрывая глаза, представляя там отнюдь не свою руку, не чью-то конкретную, но однозначно не женскую. Широкую, немного даже грубоватую ладонь, жилистое с тёмными волосками предплечье. Руку, которая при необходимости может всечь так, что мало не покажется, но с ним, с его хозяйством — бережная и любящая, знающая каждый миллиметр вмещающихся полностью в эту пригоршню небольших тугих яичек... Но пока свою мошонку знает лишь сам Антон, а его тонкие красивые пальчики — не совсем то, чего он ждал бы в данную минуту ощутить на своём паху. Берёт от нетерпения уже непосредственно скользкую от предсемени головку и круговыми движениями доводит себя. Хватает пары минут, чтобы закусив до вмятинок от собственных зубов нижнюю губу, почти беззвучно спустить в заросли сорняка рядом. Уже в пять утра несколько часов на старом автобусе по бездорожью и самолёт до Москвы. Антону грустно и немного больно, в России таких закатов, таких просторов, власти природы над застройкой почти нигде и не осталось. Когда и куда в следующий раз закинет его работа — можно только гадать, но что он будет безумно скучать, да уже скучает по Африке, это факт.

* * *

Одиннадцатого сентября в день рождения World Wildlife Fund на юго-западе столицы гремит выставка «Величие природы там, где человек не рушит, а сохраняет», а Антон весь вечер просто нарасхват. В нём уже около десятка велкомдринков, которые слегка расслабили тело, но затуманили разум, не позволяя полностью вникать в речи всех шишек, что вьются в зале. Пузатый меценат восхищается удачей фотографа, который появился в такой милый момент, когда львица вылизывает макушку своему двухдневному детёнышу, не зная, что ради этого кадра Антон провёл в открытом джипе, не защищающем от укусов насекомых и нагретом за день до такой степени, что чуть сам не словил тепловой удар, почти девять часов. Этому мужику кажется, что подобные снимки даются чрезвычайно легко. Как и стройные нежные мальчики с копной русых кудряшек. Поэтому пялит на Шастуна весь вечер, куда бы тот ни пошёл. Главный редактор «Green or grey» отнимает около двух часов, рассуждая о проблеме питьевой воды и недостатке антибиотиков в странах Африки, но парень мало что об этом знает, он просто любит животных чуть больше, чем людей, а природу чуть больше, чем урбанизацию, а в экономике и тем более политике не смыслит ровным счётом ни-хе-ра. Корреспондентка «National geographic» просто жмёт руку, чокается и сыпет поздравлениями. — Антон Андреевич, ну всё получилось! Это просто разнос! — Да даже разъёб, сказал бы я, Алина Викторовна, — парень в хорошем подпитии уже, он герой этого вечера, все тут собрались ради него, его снимков, историй и впечатлений от Восточной Африки, поэтому ему можно. — Соглашусь! Что было самым сложным в данной поездке, вспомнишь? — Жара и духота, я ждал ливней, как манну небесную, порой даже был готов раздеться и взять бубен, как местные, призывающие дождь... Женщина улыбается, она только что видела и эти фотографии, где аборигены в набедренных повязках шаманят вокруг приношений богу дождя Нгаи. — Вся эта летающая и ползающая пакость, даже растения есть довольно агрессивные и ядовитые, поэтому вечно приходилось носить плотную рубашку и потеть ещё сильнее... Ну и еда. Мне прихваченного из дьютика хватило всего на полторы недели, оставшиеся шесть приходилось ездить за тридцать километров на какой-то тарахтелке до ближайшего супермаркета, где продавалась съедобная по моим меркам пища... — Да, понимаю, другие континенты крайне сложны в этом плане, особенно если ты консерватор в еде. — Ещё какой! — Но тем не менее, я рискну предложить поработать на Камчатке. Необходимо поснимать гренландского кита, я хочу быть первой, кто докажет, что их два вида. Поэтому я ищу человека, который крайне наблюдателен, не привередлив по условиям и горит своим делом... А это... Только ты! — Польщён, Алин, я подумаю, ладно? — Думай, но не дольше месяца, с октября я начну собирать экспедицию туда. — Какие самые минимальные температуры на Камчатке? — Может быть и до шестидесяти, я планирую закинуть вас как раз в самую зиму, мне тут приснился прям этот кадр, как кит разламывает лёд и выскакивает на несколько метров вверх... — Но минус шестьдесят, — акцентрует Антон, аж зябко потряхиваясь, хотя в нём алкоголь, а в галерее комфортная температура. — Там ещё сопки, вулканы, некоторые из них действующие, горнолыжный курорт... — женщина продолжает соблазнять, и Шастуну уже кажется, что не только как фотографа. — Ну а снаряжение, естественно, как на крайний север, потому что это он и есть. Штанишки тёплые подденешь, чтобы детородный орган не отморозить, он тебе ещё пригодится. — Ок, я напишу свой вердикт, — парень понимает, что ему не померещилось, что его нагло клеят, поэтому пользуется тем, что какой-то очередной редактор или издатель машет, привлекая к себе внимание, и прощается. Может быть, этим вечером ему поступит предложение пособлазнительнее, чем путешествие к краю земли с температурой минус сто, извергающимися вулканами и медведями ради фотки, которая приснилась. Всё-таки и в их сфере полно чудиков, думает Антон, отходя к очередному мужчине в дорогом костюме и с лёту пожимая тому руку. Сам-то он в джинсах с потёртостями и дырой на бедре, в массивных дорогущих кроссовках, над которыми сантиметров пять белеет тоненькая хрупкая щиколотка, а также в полупрозрачной мятой льняной чёрной рубахе, верхние пуговицы расстёгнуты, рукава небрежно закатаны. Если бы у гостей этого вечера попросили угадать чисто визуально, ради кого они тут собрались, то на Шастуна выбор бы пал самым последним. Он и сам это понимает и в душе хихикает. Но костюмы и официоз он презирал. Сам все деньги спускал в основном на обувь, в данный момент на нём кроссы, которые стоят отнюдь не дешевле всего прикида его нового собеседника. Тот вещает что-то о пигмеях и Руанде. Антон не запомнил даже его имени-отчества, но сразу же отказывается, потому что народы, племена, некоторые обряды, на которые он попадал и даже немного домов с их экзотическим минималистичным убранством попали в его объектив мимоходом, скорее, став исключением из правил. Он интересовался и снимал лишь животных, о чём дядьке и сообщает. — Но там же гориллы, ты ведь смотрел фильм про Дайан Фосси с Сигурни Уивер? — Да я и без фильма про неё многое знал, интересовался вопросом... Гориллы — это уже поинтереснее местных жителей, если честно... — парень принимает, наверное, двадцатую за сегодня визитку, просит на тыльной стороне черкнуть хотя бы «Руанда, гориллы», даже не скрывая, что предложений у него уйма, и можно хоть тендер запускать. — Вик, дома? — Антон выходит покурить на открытую террасу, когда уже темно, но посетители до сих пор сменяются, изучают фото, активно общаются и остаются на фуршет, а также, что целью выставки и является, делают пожертвования. Либо в ящики, стоящие прямо в зале, на каждом из которых название фонда, либо по реквизитам, которые подсказывают волонтёры. Парень устал от людей, духоты и переизбытка информации, но и домой неохота, что там делать, кроме сна? — Сперва бы уточнил, в какой я стране, брат. Но повезло, вернулась на днях. Слышала про твою грандиозную выставку, прости, не было сил ни приехать, ни даже поздравить... — в трубке такой же измотанный, как и у него самого, голос девушки. — Есть шанс сделать это через часик. Я приеду? — Да валяй, вино только захвати.

* * *

— Какой-то ты потерянный, Тох, — Вика тянется бокалом к бокалу брата, хотя ему бы уже и хватит, и оценивающе всматривается в его взгляд. — Да обычный откат после охуенной экспедиции... — у Шастуна перед глазами до сих пор огненный тропический закат и абрисы слонов, страусов и гиппопотамов. Он не хочет, не хочет, не хочет каждое утро просыпаться там, где серые панельные да кирпичные терракотовые дома с обоссанными подъездами и обшарпанными стенами, на ремонт которых государство клало большой и толстый. Он уже четыре года живёт от поездки до поездки, а между — просто выживает, стараясь не сойти с ума в грязной Москве. — Тебе бы девчонку хорошую, чтобы якорь бросить уже, а не мотаться вольным ветром, а? В тридцать же не будешь этим заниматься уже. — Это почему? — Антон хмурится, он пьяненький, что не позволяет сфокусироваться на лице сестры, сидящей почти вплотную. — Тебе тридцать, и ты тоже скачешь по странам, а тут дай бог раз в полгода. — Да я уже потерянный ребёнок, но пожалей родителей и будь хотя бы ты нормальным, Антош... — Я им сочувствую, но нет, Вик, это не моё и никогда моим не будет! — язык Антона уже заплетается, но он пытается озвучить своё право на индивидуальность и выбор. — Влюбишься — и самому захочется остепениться, осесть, видеть семью каждый день, пусть и из офиса приходя, а не дважды в год. Жену тебе надо найти и малыша сделать, — вердикт Виктории, от которого её брат лишь кривится. — Хочешь секрет? — Валяй. — Кажется, я гей... — Если кажется, значит ерунда это всё. Не придумывай! Шастун ощущает себя снова пятилетним, которого не слушали ни родители, ни бабушка, ни даже сестра, которая и сама была десятилетней шмакодявкой. Но все фразы маленького Антона, будь то «я вырасту и заведу собаку» или «уеду вот от вас в другую страну и буду там фотографировать красиво, а мне за это платить» были неизменно задавлены родительским «не придумывай». С этим ебучим «не придумывай» он рос, взрослел, определялся по жизни, втайне покупал первую дорогущую камеру с китовой оптикой, изучал секреты и приёмы фотосъёмки макрообъектов, учился искать баланс белого и нужное ISO при фотографировании луны, и всё это через интернет, урывками, то, что можно было найти на просторах сети бесплатно, ведь спонсировать глупости сына его родители были не намерены. И даже на первую свою поездку, недалеко, всего лишь на Алтай, чтобы снять отлёт на юг стаи серых журавлей, парень накопил самостоятельно, моя машины в пробках или раздавая листовки в костюме картошки фри возле ресторана быстрого питания. Но даже несколько крупнейших контрактов, которые Антон заключил в свои девятнадцать, не заставили ни родителей, ни сестру относиться к нему, как ко взрослому и имеющему немалый вес в своей сфере чуваку. Он и сейчас бы не смог ответить сам себе на вопрос: они таким образом хотели, чтобы он поднимался выше и выше, мотивировали его, не признавая уже имеющиеся заслуги, или просто-напросто не любили? И хоть Антон уже давно как отпустил все обиды, но в данную минуту, видимо, алкоголь усугубляет все детские травмы, ему становится так грустно за себя, что он пытается вызвать такси до дома. Но поскольку не попадает даже по буквам, чтобы ввести адрес, давно вылетевший из памяти приложения, поскольку жил там парень больше номинально, чем фактически, Вика отбирает айфон и укладывает брата в прихожей на неудобном диване на полчеловека.

* * *

С утра у Шастуна похмелье, он хлещет минералку вперемешку с эспрессо, любезно предоставленным сестрой, и перебирает все вчерашние визитки. У него не стоит почти ни на какие предложения, разве что на горилл из Руанды. Поэтому, выходя днём из подъезда Виктории, Антон выбрасывает в ближайшую урну всю остальную стопку, включая китов с Камчатки. В бумажнике оставляет лишь Анатолия Сергеевича с канала «Живая планета». Репортажи он не снимал ещё ни разу, но всегда хотел попробовать себя и в этом. Хотя если какой-нибудь альфа-самец гориллы прибьёт его в прямом эфире, будет не слишком весело, думает парень, запихивая своё похмельное и не очень пахнущее тело в такси. Водитель стопудово снимет ему минимум одну звезду за такой бомжитский видок, но зато настроение от мыслей про возможное возвращение в Африку заметно приподнимается.

* * *

Шастун ужинает со старой знакомой Иркой в дорогом итальянском ресторане. Он каждый раз по возвращении из экспедиций, в этот короткий кусочек времени, пока не сбежал в следующую, непременно приглашает кого-то из друзей на ужин и непременно сюда. Тут мизерная порция пасты с мидиями на один зубок стоит два косаря, зато лавандовый коктейль непременно нравится всем его спутницам и даже спутникам. Сам пьёт пиво, соскучился по нашему непретенциозному лагеру. — Ты такой хорошенький стал, кудрявенький, — девушка старается есть пасту как леди, но подлые макароны всё равно разматываются с вилки и лепятся ей на подбородок, пачкая соусом. — В жарком влажном климате попёрли, ага, — Антон отмахивается. Он думал, что она поспрашивает про Кению, про флору, фауну, аборигенов, были ли какие-то страшные или смешные случаи во время фотоохоты, как долго он акклиматизировался, посочувствует рассказу, что первую неделю лежал тряпкой и выблёвывал все внутренности. Но она замечает лишь его волосы, здесь и сейчас, а ещё, пригубляя фиолетовый напиток, стреляет глазами из-за фужера. Шастун во флирте реально профан, но ему кажется, что это он. А ещё: что девушки поверхностные и глупые, что эти подкачанные пухлые губки поцеловать совершенно не тянет, что он бы поменял это всё, вот эту целую живую и тёплую женщину, на бездушную дрочку с видом на закат или океан. Ирина подтягивается на мысочки и целует двухметрового парня лишь в краешек губ, больше ей не дотянуться. — Увидимся ещё? Может, в кино сходим или потанцевать до утра? — Вряд ли, Ириш, у меня сейчас переговоры с важным чуваком с канала, я уже к ноябрю снова буду в Африке, на этот раз в Руанде, изучать горных горилл, — впервые за вечер глаза Антона загораются яркими изумрудными камушками, он помогает спутнице надеть пальто, и они выходят в готовящуюся к зиме столицу. Москва в межсезонье парня вообще убивает, у него единственное желание при виде этого серого пейзажа — вздёрнуться. — А мне Вика сказала, что ты раздумываешь осесть, наконец... — Ира разочарована. — Нееее, она не так поняла, я сказал, что это не жизнь — прозябать в городе, — Шастун, сам того не осознавая, ранит девушку и хоронит все её планы на себя самого прямо в зачатке.