Агония

Дрожу, как побитая собака, скулю, лаю с разорванной пастью, с немеющими лапами, грязный и жалкий. Так противно от себя, так тошно, так горько, что сдержаться невозможно, что слёзы градом, из горла — крик, оглушающий, отчаянный, сиплый. Как давно я не позволял себе истерики? Сколько лет прошло? Держал, копил, боль наполняла меня, набивала тело ватой усталости и отвращения, удерживаясь стальными запретами: "нельзя, тихо, заткнись". Но, видимо, уже настолько устал, что плевать. Настолько погряз во тьме, что эта слабость уже не сделает темнее. Но не облегчает состояние, как многие говорят. От собственных воплей режет уши и тошнит, слёзы — такие горячие, никогда не замечал — капают на пол, летят в дребезги, звенят в такт моей агонии, а дрожь сводит мышцы судорогой, заставляет биться подобно рыбе на песке, и задыхаться, ловить гнилое сердце в ладони и бесконечно умирать. Хочется исчезнуть и расщепиться на молекулы, перестать существовать в один миг, дать этому миру, в который я так и не смог вжиться и стать своим, растворить меня, забрать всего без остатка, остановить моё безумие. Безумие... Именно то, что меня съедает. Как одиночество, тоска и боль. Единственные мои спутники по бренной жизни. С каких пор я так жалуюсь? Но плевать, ведь грудь рвёт на части, ломает рёбра, сжимает сердце и ноет, тянет, болит. Моё тело гниёт и разлагается, моя душа трескается и звенит от дрожи, как я всё ещё дышу — загадка. Жизнь так меня любит, что заставляет существовать в таком уродливом обличии, тянет моё бытие дальше и дальше, от кровавых закатов до бледных рассветов, чтоб мучался дольше, чтоб ломался, сыпался с каждым новым днём. За что же так? Я ли виновен, что не похож на человека? Я ли виновен, что общество не приняло меня? Что я родился неполноценным, калекой, как те, кто без глаз или ног, но я хуже их, меня не примут, меня не хотят принимать — слишком сломан, слишком тосклив, слишком не такой. Виновен. Но у меня никогда не было другого выхода. Только прятаться за сотней масок, в которых потерялся, об осколки которых резал пальцы и склеивал заново, и плясал, юродивый, улыбался сквозь слёзы, и только так я был хотя бы отдалённо похож на человека. Но всё равно, что тряпичная кукла, набитая иглами. Всё равно, что оживший труп. Как давно я смотрел в зеркало? Я правда похож на труп. Худой, неопрятный и бледный, мои губы едва ли не матово-синие, а круги под глазами подобны полотну чёрной ночи, только звёзды рассыпать забыли, как и в глаза мои: тёмные, пустые. Звёзды не для такого уродца, Осаму. Хотя они так же холодны, как твои руки, как твоя расколотая душа.