Просто плохой сон

— Одасаку! Вокруг Осаму — вакуум и шум одновременно. От холода немеют пальцы, но нервный жар бежит от головы по всем телу. Колени с разгону вбиваются в грязный пол, разбиваясь так, как бьётся сейчас его сердце. Он хватает руками тело на полу, и дёргается, ужасаясь от того, сколько крови вокруг, сколько остаётся на его ладонях. — Одасаку... Ты не можешь умереть вот та- — Я не умру, — немного хриплый голос разрезает прострацию чужого восприятия, ломает грани, ломает сценарий. Мужчина на руках улыбается, так тепло, по-отцовски. Тут что-то не так. Но Осаму не собирается этого замечать, точно не придаст значения, ведь зачем верить сомнениям, когда Ода улыбается искренне, когда сказал, что не умрёт? Ему невозможно не верить. — Правильно. Не умрёшь, — Осаму улыбается ломано, прижимая друга к себе. Он знает, что сейчас приедут медики Мафии, он знает, что всё будет нормально. Не может быть иначе. Не будет другого исхода. Он навестит Оду через день в больнице, принеся с собой букет дурацких цветов и апельсины, сядет рядом на кресло и глядя на эту отцовскую улыбку снова расскажет о любимом способе самоубийства. Не было никаких мёртвых детей, никакого Жида, никакого жертвования бойцом ради благополучия организации.

Тут что-то не так.

И Анго никого не предавал. Одасаку обязательно поправиться, и речи быть не может! Они встретятся в любимом баре через неделю и снова будут болтать обо всём и ни о чём. И не будет никакой потери, не будет побега, двух лет укрытий, дрянного ВДА — ничего из этого не будет, ведь это всё глупость, в каком же кошмаре такое может присниться?

Этот кошмар — его жизнь.

Осаму открывает глаза, не чувствуя тела, не чувствуя ничего, кроме холода и пожирающей пустоты. Глаза буравят темноту, ледяную и вездесущую, и пока глаза привыкают к этой липкой черноте, мозг лихорадочно прокручивает события. Ода умер четыре года назад. Дазай сбежал из Мафии. Его работа — Вооружённое Детективное Агентство. Ода умер тогда. Никакой больницы, никакого бара, никакого смеха больше не было. Это был сон. Сон — не кошмар. Кошмар — его жизнь. Осаму не видит ничего дальше своих рук. Не замечает, как садится, не замечает, как невидящим взглядом пялится в свои раскрытые ладони. Не обращает внимания на подрагивающие пальцы, всматривается в серую кожу, пропитанную кровью. Кровью самых разных людей. Кровью Оды. Он смотрит, пока в голове ни одной мысли. Только его дрожащие руки, кровь, холод, и картинки из фильма перед глазами. Из фильма о смерти. Из его мерзкой жизни. Из воспоминаний. Дазай шумно выдыхает весь воздух, не сея этим тепла, и застывает, желая вот так и умереть, не собираясь и дышать больше, не моргая, не издавая звука. Его жизнь — пустота. Холодная, как его пальцы. Чёрная, как его сердце. Бездонная, как его уставшие глаза. И ничто не заставит его вдохнуть снова. Но чья-то рука хватает за линию челюсти и резко поворачивает вбок, на себя. Дазай успевает вдохнуть резко, словно в него силой вбили воздух, распахивает измучено прикрытые веки и видит до боли знакомое лицо, голубые до замирания сердца глаза. У Оды они были темнее. — Ебанулся? Зачем так пугать?! — голос такой громкий, такой живой, что, казалось бы, в чёрное гробовое молчание мира Дазая просто не вписывается. Осаму дышит часто, осознавая в эти секунды всё. Это же Чуя. Пропавший из его больной памяти и вырвавший из транса Чуя. Их квартира, общая постель, середина ночи. Луна в окне, неправильно тёплые руки, кристально голубые глаза. Осаму мечущимся взглядом окидывает напряжённое лицо его падшего ангела. Складка между сведёнными бровями, теряющиеся в рыжих растрёпанных вихрах острые скулы, встревоженный взгляд, нос в едва заметных веснушках, слегка раскрытые губы с матовым отблеском. — Осаму? Эй? — Дазай только опускает глаза, рвано выдыхая, зажмуриваясь, усиленно стараясь запомнить эту картину и убрать из плёнки памяти его противный сон. Но это был не просто сон. Не обычный кошмар, от которого можно отмахнуться, как от мухи, и забыть. Это была его жизнь. Другая, лучшая вариация. И он живёт не в ней. — Дазай, блять, — ругань сквозь сцеплённые зубы от бессилия, ведь Чуя не знает, что ему делать, не понимает, как вести себя. — Посмотри на меня. Осаму не может. У него жжёт глаза, накатывает влага, а ком в горле не даёт ответить. Казалось бы, такая глупость — очередной дурной сон, очередное неприятное пробуждение, ведь это случается так часто, так обыденно, так почему не выходит посмеяться и выкинуть из памяти, как обычно, как всегда? Чуя. Он даже не вспомнил о Чуе. Во сне ему просто не было места. Бледное лицо ловят в горячие ладони, но Дазай отворачивается, убегает, пряча свой взгляд, пряча свои эмоции. Они съехались только недавно. Спонтанное, внезапное решение. Больше инициатива Чуи, который не знал ни про регулярные кошмары Осаму, ни про его прострацию после каждого из них. И не должен был узнать. Дазай перехватывает его руки, опускает их ниже, даёт вцепится в шею, и давит сам, призывая сжать, призывая молча схватить и держать столько, сколько захочется. Как угодно, пусть только не лезет в душу. Пусть ударит, пусть материт и злится за то, что Осаму такой проблемный идиот, такой непонятный и невъебенно загадочный, всегда делающий больно своими попытками спрятаться в ракушку. Раньше их отношения были куда проще. И Чуя легко сжимает пальцы, ловя под кожей быструю пульсацию, чувствуя тепло хоть от какой-то частички избитого внутренним холодом тела. И всё равно поворачивает чужое лицо на себя, смещая одну руку выше, хватает под челюстью и поднимает вверх. У Дазая в глазах так мутно, что не разобрать эмоций. А их — буря. Беспощадная и неразборчивая. Быстрая. Хаотичная. Он дышит загнанно, отчаянно. Слышит шум крови в ушах и стук собственного сердца. И этот спутанный, нечёткий ритм всё равно занимает мысли, отвлекает. Чужие губы сухо мажут по щеке. Чуя больше не смотрит, не требует. Он начинает понимать. Он обо всём догадывается. Убирает лишь одну руку с тонкой шеи – давно без бинтов, хотя бы без этой маски – продолжает сжимать: не слишком сильно, чтоб можно было свободно дышать, но ощутимо, чтоб заставить понять, что его не отпустят, чтоб ритм своего сердца заставил Осаму прийти в себя и угомониться. И это работало. Дазая мягко толкают на подушку, прижимая ладонь к груди, ощущая глухой стук и там. Шорох постели сбивает мрачные мысли. Пульсация вен отключает страх. Чуя уничтожает холод. Немеющие руки Дазая хватаются за плечи напротив, он выгибает шею, позволяя вжимать себя в постель, призывая сжать ещё немного, и шире раскрывает рот, пока в сомкнутых ресницах тает влага, пока дыхание не начинает немного сипеть. Его целуют — глубоко, мокро, настойчиво лаская язык и заставляя отвечать, двигаться, жить. Поцелуй унимает его дрожь и уничтожает мир за пределами их кровати. И вакуум больше не давит на слух, и холод не сковывает пальцы. Чуя горячий, его волосы щекочут ключицы, а рука на шее сменяется влажными губами, что зацеловывают красноватые следы его касаний и метки шрамов на шершавой коже. От чужого дыхания щекотно, и Осаму не смеет разжать рук, чтоб не упустить Чую, чтоб не потерять его в своей памяти снова. Только бы вбить, оставить, пока его губы прижимаются к бьющейся венке и мягко целуют, а руки гуляют по открытой коже, вызывая мурашки, заставляя задрожать совсем по-другому. — Теперь ты со мной? — голос тише, чем бесконечные минуты назад, и руку Дазая сжимают в своей. Осаму пытается сплести с ним пальцы. — Да. Это был просто плохой сон.